Глава 3. Прежняя жизнь
— Почтенный даос, я не понимаю, — мальчишка-слуга поспешил вступиться за своего господина: — Раз вы говорите, что у нашего молодого господина прекрасное строение костей, отчего же называете его лишённым корня мудрости?
— Среди простых смертных принято говорить так: «Красота живёт в кости, а не в плоти». А у нас, у совершенствующихся, говорят иначе: «Кость есть основа облика», — Се Лан почесал чёрного кота под подбородком и неторопливо пояснил: — Когда меридианы ци чисты и свободны, а кости лёгкие и стройные, это и зовётся хорошим строением костей. Но корень мудрости с внешностью никак не связан, в сущности своей он есть пробуждённое сердце.
Молодой даос продолжил:
— У корня мудрости есть три сердца: сердце убийства, сердце лотоса и сердце тонкого чутья. Сердце чутья может войти в Дао, сердце лотоса способно пробудиться в Будде, сердце убийства приводит к становлению демоном. Но ныне совершенствующиеся и демоны давно разошлись по разным дорогам, Будда сокрыт от мира. Так что обладать сердцем убийства ещё не значит стать демоном, а иметь сердце лотоса ещё не значит стать Буддой. Тот же мастер меча Е вступил на Путь меча, опираясь на сердце убийства. А Лу Ланьшань, один из трёх цзюней, хранит сердце лотоса и идёт по праведному пути. Оба они относятся к этому типу.
— Так значит, у нашего господина и одного из этих трёх сердец нет?
Слуга страшно рассердился. Он метнул на Чэнь Вэйчэня негодующий взгляд, сердце у него буквально болело от досады, что из такого железа никак не выковать сталь*. Однако в ответ увидел лишь спокойную улыбку. Веер в руке юноши неторопливо взмахивал туда-сюда. На шёлке был изображён человек, прислушивающийся к плеску волн, и эта картина казалась такой живой и глубокой, будто один взмах веером мог заставить море на нём расцвести белой пеной.
(* О разочаровании в человеке, который не оправдывает возложенных на него надежд.)
— Нет же, нет, как раз в этом и заключается вся трудность. Если говорить об обычных людях, сердце чутья делает их сообразительными, сердце лотоса рождает сострадание, а сердце убийства чаще всего приносит распри… Эти три сердца есть у каждого, только глубина их различна. У простых людей три сердца перемешаны и спутаны, из-за этого ум становится мутным, а человек плывёт по течению, рождая сотни самых разных жизней в мире смертных. А совершенствующиеся взращивают одно-единственное сердце, состояние их духа чисто и безупречно, и потому они способны постичь Дао.
Если бы у Се Лана была борода, к этому часу он, пожалуй, уже выдирал бы её от досады.
— А вот ваш молодой господин родился таким, что ни одно из трёх сердец не перевешивает, все они одинаковой глубины. Такой человек не добр и не зол, не мудр и не глуп. С таким складом, на каком бы пути он ни стал совершенствоваться, нигде не будет продвижения. Сущность у него столь обыденная, что обыденнее уже не бывает.
Молодой даос немного подумал, затем с величайшей серьёзностью добавил:
— Настолько заурядная… что даже перестаёт быть таковой.
Чэнь Вэйчэнь дальше уже не слушал. Он повернулся к стоявшему рядом Е Цзюя. За его ледяным, как замёрзшая вода, выражением лица теперь проступала едва заметная задумчивость.
Е Цзюя ни на кого не смотрел, только на ясную луну над морской гладью. Лунный свет был холоден, чистое сияние лилось вниз, оседая в глубину его взгляда и медленно разливалось там тихими кругами.
—— В этих отблесках проступило слабое недоумение.
Рядом Се Лан всё ещё без конца что-то втолковывал Вэнь Хуэю, выговаривал и причитал, вылитый старый учитель, который после уроков любит ходить к родителям учеников и жаловаться на их легкомысленное, распущенное поведение:
— Само Небо хочет оборвать его путь совершенствования. Тут нельзя винить ни меня, ни мастера меча Е. Лучше всего будет поскорее вернуть Цзимэ-сян.
Вэнь Хуэй уже собирался изо всех сил возражать, как вдруг услышал холодный, словно лунный свет, голос Е Цзюя:
— Ланжань-хоу, не нужно больше слов.
Бесконечный поток слов моментально прервался. Даос украдкой скосил глаза на лицо Е Цзюя и тут же из важного старого наставника обратился в покорного ученика. Он вскинул фучэнь, заслоняя им половину лица:
— Слушаюсь, мастер меча Е.
Е Цзюя сказал:
— Руку.
Чэнь Вэйчэнь протянул правую руку и невольно подумал, что тот и впрямь скупо тратит слова, словно золото.
В месте соприкосновения вспыхнул пронзительный холод. Он разошёлся по всему телу, растёкся по меридианам ци, и вместе с ним пришла лёгкая боль.
Е Цзюя убрал руку:
— Ты решил встать на путь бессмертия?
Се Лан высунулся из-за фучэня и спросил:
— Мастер меча, с таким корнем мудрости разве ещё можно совершенствоваться?
На этот раз Е Цзюя даже не посмотрел в его сторону:
— Были прецеденты.
Чэнь Вэйчэнь тут же с удовольствием прошёлся по даосу:
— Ланжань-хоу, я ничего не хочу сказать, но у нас есть три цзюня и четырнадцать хоу. Разумеется, хоу цзюню не ровня, а цзюнь не ровня мастеру меча Е, тц-тц.
Се Лан ещё совсем недавно с видом неоспоримой правоты вынес приговор, что тому ни за что не стать совершенствующимся, а теперь его доводы так ловко опрокинули, что он сам словно грохнулся навзничь. Оставалось только сердито фыркнуть.
Е Цзюя заговорил снова:
— Однако способ этот непрост. Шансов почти нет.
— Нестрашно, — Чэнь Вэйчэнь лишь улыбнулся. — Раз нет желания, нет и утраты. Если не выйдет, сочту, что попусту растрачу один год. Всё равно прошлые с лишком десять лет я уже прожёг без толку, лишний год погоды не сделает.
Даос несколько раз придирчиво оглядел его сверху донизу, прикидывая что-то про себя. В конце концов не удержался и трижды подряд пробормотал:
— Любопытно. Любопытно. Любопытно.
Чэнь Вэйчэнь искоса взглянул на него:
— Разве не в «Чжуан-цзы» вашей даосской школы сказано: «Не способные ни к чему, ничего не ищут, наевшись досыта, бесцельно бродят, словно лодка без привязи»? Тогда почему я, обычный человек, сразу становлюсь в ваших глазах чем-то необычайным, говоря так?
Се Лан опешил, затем с искренним почтением поклонился:
— Даос смиренно принимает наставление.
Чэнь Вэйчэнь только улыбнулся и медленно сложил расписной веер. Весь его облик был лёгким и величавым, словно солнце и месяц в вышине. Если бы не лёгкий мех и дорогой пояс, не нарядные одежды и изысканные украшения на нём, он выглядел бы куда больше похожим на бессмертного, чем даос, стоявший перед ним.
Пока они беседовали, староста деревни, услышав о случившемся, во главе односельчан поспешил им навстречу. Люди высоко поднимали факелы, устраивая торжественную встречу.
В одно мгновение поднялся шум и гомон. Со всех сторон сыпались слова благодарности, люди трогательно бормотали, что не знают, как отплатить за спасение. От Е Цзюя веяло холодом полярного льда, крестьяне не смели к нему и шагу сделать. Зато, завидев рядом молодого даоса с фучэнем в руках, все дружно принялись благодарить именно его.
Настоящий же убийца морского демона молчал. Деревенская девушка, которая видела всё от начала и до конца, тоже не спешила раскрывать правду. Се Лану оставалось только с трудом нести свалившуюся на него честь. Он кланялся влево и повторял:
— Вы слишком добры, слишком добры.
Кланялся вправо и твердил:
— Не смею, не смею.
И ещё вставлял:
— Совершенствование этого даоса ничтожно, а практика поверхностна.
Но как он ни отбивался, всё равно не смог избавиться от крестьян, которые с горячим усердием окружили его и принимали, словно явившееся божество.
Пока деревенские как следует «управились» со своим бессмертным, разошлись они лишь глубокой ночью.
Осенний сезон стоял без стрекота цикад, без шороха сверчков. Где-то в доме на западной стороне деревни ни с того ни с сего расплакался ребёнок, женщина терпеливо убаюкивала его, пока плач понемногу не стих. Бескрайние просторы наполнились шумом прибоя.
Чэнь Вэйчэнь взял у деревенской девушки кувшин вина, который та держала зарытым под деревом гуйхуа, в одну руку взял белые глазурованные чаши, в другую — фонарь, толкнул скрипучую деревянную дверь и направился к морю.
Ци меча, прежде прорезавшая море и обратившая воду в лёд, уже утратила силу. Лёд схватился быстро и так же быстро растаял. Всего несколько мгновений шумного волнения, и от него не осталось и следа. Морская вода снова поднялась гребнями и с гулом обрушивалась на прибрежные скалы и камни, превращаясь в привычный пейзаж белых, как снег, валов.
Лунный свет ложился на одинокую фигуру, сидевшую на прибрежной скале. Морской ветер трепал белоснежную, словно снег, одежду и иссиня-чёрные волосы, ещё сильнее подчёркивая одинокий изгиб стройной спины.
Чэнь Вэйчэнь подошёл к нему, поставил вино рядом и опустился на землю.
— Сегодня пятнадцатый день восьмого месяца, как раз праздник поклонения Луне. В мире смертных в такой день главное, чтобы все были вместе. Я смотрю, рядом с мастером меча Е никого. Не согласитесь ли стать моим спутником на эту ночь?
— Спутником в каком смысле?
— Спутником, который будет пить с мной вино.
Он налил вино в пустую чашечку почти до краёв. Белая глазурованная чаша отражала прозрачное, чуть золотистое вино. Лунный свет ложился на дрожащую поверхность. Он выждал, пока аромат вина полностью не раскроется, и тогда цвет показался ещё прекраснее, а запах стал ещё более пьянящим. Движения его были столь изящны и величавы, словно он вкушал не простое вино, а нектар бессмертия.
Молодой господин в роскошных шёлковых одеждах первым сделал небольшой глоток.
Деревенское самодельное вино обжигало, как языки пламени.
В глазах молодого господина вспыхнуло одобрение. Спустя мгновение улыбка стала постепенно гаснуть, брови сдвинулись, словно он сдерживал боль.
Е Цзюя посмотрел на него. Не увидев вокруг ничего, что могло бы причинить вред, он спросил:
— Что с тобой?
Чэнь Вэйчэнь запрокинул голову и сделал большой глоток вина. Несколько раз глубоко вдохнул, долго смотрел на ясную луну над морем, и лишь спустя время боль, казалось, чуть отступила.
— Ничего страшного. Просто врождённая хворь, — Он опустил взгляд: — Радость, гнев, печаль или забава, жадность, ярость, ослепляющее заблуждение. Стоит хоть какому из этих чувств подняться, сердце начинает болеть, и боль всё сильнее. Пока ум не придёт в покой, она не утихает. Жаль только, человеческое сердце не подобно неподвижной воде, на его поверхности раз за разом поднимаются волны… — Молодой господин в лунном свете продекламировал строку древнего стихотворения, обрезав начало и конец, словно насмехаясь над собой: — Похоже, тот самый «Путь Небес», о котором вы говорите, питает ко мне отвращение. Мало того что взвалил на меня напасти, так ещё и не желает даровать даже те радости и печали, что положены каждому смертному. Стоило мне всего лишь подумать, что вы прекрасны, и вот-вот порадоваться, как боль в сердце вспыхнула снова, пришлось заглушить радость. Если вдуматься, за всю свою жизнь я ни разу так и не вкусил подлинного, безоглядного счастья.
— Ты можешь совершенствовать высший Небесный Путь Забвения чувств, спокойно произнёс Е Цзюя.
Чэнь Вэйчэнь протянул ему чашечку вина:
— Е Цзюя, вы совершенно не чувствуете настроения. Я тут предаюсь печали о собственной судьбе, а вы предлагаете мне совершенствовать какой-то скучный путь.
Е Цзюя не возразил. Он лишь подлил себе вина и сделал глоток.
— Небесный Путь Забвения чувств. Ни скорби, ни радости, и тогда болезнь не сможет тебя терзать.
Чэнь Вэйчэнь покачал головой:
— Я не стану его совершенствовать. Е Цзюя, вы, наверное, не знаете, в мире людей есть пословица: пить яд, чтобы утолить жажду.
Е Цзюя сказал:
— Я знаю только, что нужно исцелять корень, и тогда всё станет верным.
Чэнь Вэйчэнь рассмеялся:
— Ну вы даёте…
На этом слова и прервались. Оба больше не заговорили.
Они никогда прежде не были знакомы, но этой ночью сидели на одном и том же прибрежном камне, каждый пил своё вино, не чокаясь и не заводя разговор.
В этот год, в эту ночь, мир смертных раскинулся широко под лунным светом. Среди бесчисленных людей в человеческом море кто знает, сколько тех, кто радуется, сколько тех, кто скорбит, сколько не ведают ни скорби, ни радости, и сколько ещё таких, кто не в силах ни скорбеть, ни радоваться?
Неизвестно, сколько времени прошло. Лишь тогда Чэнь Вэйчэнь почувствовал, что Е Цзюя постепенно замирает и вовсе перестаёт шевелиться.
Он отпил один глоток. Это вино даже по меркам Поднебесной относилось к разряду жгучих, по сути, у идущих путём бессмертия, считающихся равнодушными ко всему, не должно было водиться ничего подобного. К тому же, по виду Е Цзюя совсем не был похож на человека, который часто прикладывается к вину.
Он повернул голову и увидел, что тот уже долгое время неподвижно вглядывается в луну над морем.
Чэнь Вэйчэнь засмеялся и окликнул:
— Е Цзюя.
Е Цзюя повернулся к нему.
Чэнь Вэйчэнь спросил:
— О чём думаете?
Е Цзюя ровно ответил:
— Ни о чём.
— Ни о чём? А вид такой мрачный? — Похоже, Чэнь Вэйчэнь развлекался. Он помахал рукой у того перед глазами: — Где мы сейчас?
— Утёс Цанлан.
— И чем вы сегодня занимались?
Е Цзюя нахмурил брови и промолчал, и стало ясно, что на душе у него и в самом деле неспокойно.
Чэнь Вэйчэнь помог ответить за него:
— Сегодня мастер меча Е обещал повести меня по пути бессмертия, — На этих словах он сам тихо рассмеялся и мягко спросил: — Мастер меча Е, раз уж три сердца у меня одинаковой глубины, Ланжань-хоу до сих пор с этим не соглашается. Почему же вы, напротив, так упорствуете, считая, что с такой природой мне самое место на пути дао?
Е Цзюя всё так же молчал, только смотрел на него. Взгляд будто был покрыт тонким льдом, словно он любовался цветами сквозь слой воды.
Чэнь Вэйчэнь подвинулся ближе, не отводя взгляда и не моргая:
— Есть ли кто-то ещё с такой же природой?
Е Цзюя едва слышно ответил одно слово. Голос был таким тихим, что его почти нельзя было разобрать.
Он сказал «да».
Чэнь Вэйчэнь спросил:
— Кто?
Е Цзюя посмотрел на него. Следы недавнего опьянения исчезли без остатка, он был настороже и холоден:
— Чэнь Вэйчэнь, что ты делаешь?
Чэнь Вэйчэнь всё так же бессмысленно смеялся:
— Хотел обмануть вас, пока вы пьяны. Только что вы ведь о ком-то вспоминали, верно? Как его зовут? Это уж точно не возлюбленный из снов, правда? Разве у такого человека, как вы, может быть возлюбленный из снов?
Е Цзюя ответил ровным голосом:
— Нет.
Чэнь Вэйчэнь снова налил себе вина, вытряхнул из кувшина последнюю каплю, допил до дна и посмотрел на Е Цзюя.
— Мастер меча Е, прошлое не вернуть. Всё, что остаётся, — это бескрайние просторы и далёкая тоска, — Он всё ещё улыбался: — Почему бы хоть немного не поберечь того, кто сейчас перед вами*?
(* Измененная вторая строка из финального двустишия Ян Шу, «Хуаньси ша» (晏殊《浣溪沙》).)
Сказав это, он словно одумался и покачал головой:
— Нет, не годится, неправ я. Этот почтенный господин, пожалуй, как раз и совершенствует тот самый Небесный Путь Забвения чувств. В Небесном Забвении нет места любви. Тут уж не только прошлого не вспоминают, но и будущего не ждут.
Не успели слова сойти с его губ, как фитиль в фонаре, который он держал, догорел до конца. Пламя дрогнуло, вспыхнуло напоследок и погасло.
Они разошлись каждый своим путём, оставив над морем лишь луну и россыпь звёзд.
Вэнь Хуэй проснулся от шороха и возни, когда Чэнь Вэйчэнь вернулся в комнату.
Молодой господин держался за дверной косяк, лицо у него было мертвенно бледным, плечи чуть заметно вздрагивали, словно от боли.
Слуга едва не свалился с кровати и, почти ползком кинувшись к нему, воскликнул:
— Молодой господин, старая болезнь снова разыгралась? Раз столько лет не было приступов, это, наверное, всё потому, что вы пили вино с таким красавцем, вот и обрадовались до такого состояния?
Молодой господин через силу терпел боль и недовольно ответил:
— Радоваться тут разве что призракам. Я, между прочим, до смерти расстроен.
— Расстроены?
Как ни пытался он выспросить, отчего же тот так расстроен, ответа так и не добился. Лишь услышал, как молодой господин, утомлённый бесконечными расспросами, перед тем как уснуть, полубессознательно пробормотал:
— Наверное, всё это давние счёты ещё с прошлой жизни.
http://bllate.org/book/14920/1356148
