Готовый перевод Сгоревшее небо в осколках стекла / Сгоревшее небо в осколках стекла: Часть 1. Силье. Глава 1. Загнанный

Все присутствующие в новелле изображения (обложка и внутренние иллюстрации) нарисованы на заказ специально для неё.

Художница: cryinglilit

Сколько здесь было костей — захочешь, не пересчитаешь, глаза так и разбегались в полумраке. Округлые, трубчатые и плоские, длинные и короткие, изогнутые и прямые, свежие, только очищенные от мяса и уже старые, побуревшие, до которых дотронуться страшно было: не дай духи, в труху развалятся. Одни ждали шаманской длани, чтоб обрести новую суть, другие уже исполнили своё предназначение и лежали тут, кажется, попросту для числа.

Разложили их на старой оленьей шкуре, в самом сердце яранги*, у потухшего очага. Почерневшая от копоти шерсть давно залоснилась и свалялась клочьями. Рядом стояла низенькая, похожая на лодочку костяная плошка, заполненная желтоватым жиром, в котором плавал коротенький фитилёк из сухого мха. Янтарный огонёк жирника подрагивал, того и гляди, вот-вот погаснет. Тени на шкурах, укрывавших ярангу, колыхались, следуя за его трепетом, будто выплясывая, и казалось, то волчья пасть вдруг мелькнёт, то птица расправит крылья.

*Традиционное переносное или стационарное жилище чукчей, шатёр купольной формы.

В воздухе повис дым, щекоча ноздри и смешиваясь с оленьим духом, сладостью древесины и жира и кислинкой морошкового взвара. Чтоб рассмотреть кость как следует, приходилось подносить её вплотную к жирнику.

Вон оленьи лопатки, на светлые крылья похожие, ютятся кучкой в углу — бабушка скоро возьмет одну и отдаст огню, дабы тот нанёс на неё знаки судьбы. Недавно и самому выпало кинуть такую в догорающее кострище и наблюдать, как рождается на ней чёрная молния и мчится до другого конца.

Бабушка, поглядев, нахмурилась и со вздохом произнесла, что тропа его жизни будет такой же извилистой.

Мама на это лишь головой качнула.

А вот и олений тал*, замусоленный весь, изученный им до последней зазубринки. Эту косточку подкидывает отец перед охотой, когда выбирает, в какую сторону держать путь: на какой из бочков та упадет, туда и дорога ляжет.

*Таранная (надпяточная) кость кубической формы.

Рядом расположились рёбра, изогнутые подобно серпам луны. Среди них проглядывали полые косточки птичьих крыльев — белые, лёгенькие, на стрелы похожие. А в стороне были разбросаны позвонки, походившие на бусины причудливой формы, с рожками, дужками, ямками. Собственно, бабушка так и говорила, мол, все они нанизаны на живую нить, тело питающую и дающую ему силы двигаться, чем тебе не бусы.

Взгляд упал на вороний череп, притулившийся на самом краю. Бабушка хотела обжечь его завтра, чтобы узнать о предстоящей охоте отца. Из-за света неровного пламени чудилось, что в глубоких глазницах копошится что-то, но что именно, отсюда не удавалось увидеть.

— Выбирай, — послышался нежный голос, заставляя вынырнуть из размышлений.

Рука потянулась к ближайшей, выгнутой, словно месяц, и взвесила. Почти невесомая, с зарубкой. Может быть, именно из неё выйдет игла?

— Ребро старого оленя, — протянула мама. — Ты слышишь его зов?

Промолчал, провёл пальцами по засечке.

Конечно, он сразу узнал эту кость. Ведь это его рука оставила метку — отвлёкся на байки отца и нож повело не туда, чуть в ладонь не вонзил.

— Песнь странника, — продолжала мать. — На костях своих олень несёт тяжесть пройденных троп. Как ветер, кочует по свету за солнцем во след, пытаясь догнать его, покуда не остановится сердце... Ты слышишь эту песнь?

Со дна памяти всплыл образ дряхлого, с выцветшей от долгой жизни шкурой зверя, с глазами, как две проруби, глубоких и тёмных, но уже схватившихся мутной корочкой льда. Копыта его увязали в снегу, поступь была неровной, и в конце концов он рухнул в сугроб и больше не шевелился, лишь смотрел пугающим своею тоскливостью взглядом, да не вперёд, а словно внутрь себя, не замечая накрывшей его внезапно тени и занесённого над ним лезвия. И когда то пробило шкуру, там, где билось сердце, лишь испустил тихий вздох, будто бы облегчения.

Уши помнили этот вздох так ясно, словно услышали только что.

Нет... Такую песнь не хотелось.

— Силье, — поторопила мать.

Она сидела напротив над кучкой костей, склонив голову набок, и внимательно всматривалась в его лицо, будто что-то на нём выискивала. Её похожие на лунный свет волосы мягко переливались в отсветах жирника, ниспадая на грудь, чудилось, что и кожа излучала свой собственный свет. Силье отвёл глаза. В эти мгновения мама и впрямь больше походила на духа, а не человека.

Тихо постукивали друг о дружку костяные подвески в виде лисьих мордашек на её поясе. С таким же звуком похожая на серп ночного светила косточка легла обратно в кучку костей на шкуру — шкуру того оленя, которому когда-то принадлежала.

Силье молча провёл ладонью по огрубевшей шерсти, прежде чем взвесил в пальцах другую находку.

— Кость из воронова крыла, — тут же отреагировала мама. — Тоже песнь путника... искателя и первопроходца, того, кому открываются незримые для других дороги, но при том изгоя — то цена за его силу. Чёрный ворон пытается коснуться солнца, пролетая совсем рядышком с ним, да никак не может... Но кто знает, может быть, и коснётся однажды. Эта косточка хочет стать твоею иглой?

Силье повертел в руке кость.

Вороны... вороны...

Бросил косой взгляд на мать, отложил и взял третью.

— А это лисья, — кажется, мать удивилась. — Как она здесь оказалась? Нет, из неё игла не получится! — не дав сказать ни слова, она выхватила находку и отложила подальше.

Силье нахмурился. Эта кость казалась ему наиболее подходящей.

— Нет, она точно поёт не для тебя, — отрезала мама, полыхая глазами. — Хотя... Родство, конечно же, есть... — голос её затих, пушистые белые ресницы опустились, укрыв собой померкшие радужки.

Ну, не для него, так не для него. В самом деле, без разницы.

Силье приподнял краешек губ. В деяниях матери он смыслил не так уж много, да и не слишком пытался вникнуть, однако порадовать её — благое дело. Если ей важно, он попробует ещё раз.

Из чего выйдет лучшая игла?

Взгляд пробежался по косточкам и застыл на украшении в волосах матери, в этот момент склонившей голову ниже. Длинная палочка цвета клюквы, такая же багровая, окрашена была так, что оттенок не таял — сколько уж зим прошло, а до сих пор яркая. Из чего она сделана? Таких деревьев Силье не знал, на кость и металл тоже не походила.

Он спрашивал множество раз, но мама всегда отмахивалась.

Почувствовав его взгляд, она поправила палочку:

— Не отвлекайся.

Хорошо. Перевёл взгляд обратно на кучку костей и только сейчас увидел, что к шкуре в неприметном углу прилипло что-то крохотное и белёсое, похожее на крыло мотылька.

Силье взял его кончиками пальцев и осторожно поднёс к свету.

Увядший лепесток жёлтого мака. Грудь сразу стянуло узлом, и на языке разлилась горечь. Лето так быстро закончилось... Прекрасный цветок погиб, и даже память о нём поблекла, стала почти прозрачной и такой хрупкой.

Силье держал его бережно, и всё-таки тот рассыпался в труху прямо в его ладони.

— Не смотри. Что я тебе говорила? Закрой глаза и прислушайся, — упрекнула мама.

Силье покорно смежил веки, сжав кулак с остатками цветочной пыли.

Прислушайся...

За толстыми шкурами яранги завывал осенний ветер. Сквозь него прорывались зычные, с малых лет знакомые окрики — стало быть, дед призывал стадо. Где-то вдалеке стучали в ярар*. Бабушка обходила стойбище, разбрызгивала жертвенную кровь, благословляя каждую ярангу. Силье представил, как она шепчет обращения к трём Великим и духам земли, как подрагивают старческие, слабые, но такие тёплые и добрые руки, как поднимаются к небу прозрачные, как вода в ручейке, глаза, уже начавшие терять свою силу...

*Чукотский шаманский бубен.

— Услышь, что поют тебе кости, — мама встала за плечом и взяла его руку в свою ладонь.

Услышь да услышь... Силье с детства готов был услышать, да не было толку. Нет у него такого дара.

— Просто позволь им сказать, которая подойдёт для твоего танца.

Танца... Силье хмыкнул. Его танец — там, в вышине, где так близко солнце, ещё не ушедшее в долгий зимний сон, и воздух совсем иной, там, где живут быстрокрылые птицы с хищно изогнутыми когтями и ярко-жёлтыми глазами — мама говорила, что они называются ястребами. Там, где ветра совсем буйные, неукротимые, и так легко сорваться вниз со скал, но именно там растут эти яркие, впитавшие в себя солнечный свет маки*, вспыхивают всего лишь на миг, на краткое лето, но так красиво.

*Полярные маки. 

А вовсе не эти забавные пляски с гулко стучащим, как сердце, яраром, но совсем непохожим на сердце, ведь разве в него нужно стучать? Сердце живёт само по себе! — или же костяной иглой, такой глупой и маленькой, ни на что не способной, где душно и невыносимо далеко до облаков.

Зачем ему обряжаться в птицу, надевать на голову убор из перьев, расшивать рукава пёрышками и украшать костяными висюльками в виде лисьих голов на кожаных шнурках, бахромой и ракушками, если он может чувствовать себя птицей там, в вышине, без этих лживых одежд с нарисованными оленьей кровью двумя крылами, — и быть почти у дороги в мир духов, следуя за сияющими полосами, трепещущими в небесах, оставшимися среди звезд после взмаха хвостов Аруу-Отца, Великого Лиса, давшего жизнь их племени.

Разве мать этого не понимает?

Они трое имеют общий путь, и пускай двое решили сойти с него, но третий — их сын, — смотрит прямо в лицо мечтам и желает идти вперёд, как бы ни было тяжко.

Отчего-то вдруг в яранге стало прохладней и изменились запахи. Порыв ветра швырнул в лицо волосы. Откуда он взялся?

Неужто подняли завесу над входом и впустили внутрь угасающий осенний день?

Силье распахнул глаза и задержал дыхание.

Рассеялся сумрак яранги, куда-то пропала мать, он больше не чуял привычных уютных ароматов и даже ярар перестал слышать.

Ветер стих, хорошенько потрепав его волосы, вмешав в них песок и пыль. Силье отвёл прядь с лица и с удивлением разжал ладонь другой руки. Прямо на линии жизни лежал яркий, свежий, словно только что опавший лепесток, налившийся солнечной желтизной — любимым цветом Силье, цветом живого мака.

Он поднял глаза и поперхнулся.

Владения племени аруу-шаа — хранителей покоя Лиса-Отца — холодны и скупы, большую часть времени затянуты белой пеленой, накрывающей сопки, вздымающиеся тут и там подобно волнам великой Кайю-реки. Но с наступлением лета в сей слепой белизне вдруг раскрываются сотни маленьких золотистых глазок с чёрными точечками-зрачками по центру — нежных цветов, таких желанных. 

Золото. Неведомый аруу-шаа металл, что принесла мать Силье из своих земель, сверкающий на рукояти её оружия, будто на неё повязали солнечный луч, и спускающийся с неё искрящейся тоненькой кисточкой. По словам матери, он рождался из неказистого речного песка. Вторым неведомым детям Лиса-Отца металлом было серебро — цветом волос его матери, цветом лезвия её цзяня — длинного ножа, напоминающего огромную иголку. Цзянь был таким блестящим, что отражал лицо лучше, чем водная гладь в безветренный день.

— Люди моего народа прозвали золото застывшим солнцем, — как-то сказала мать, голос её был глухим, глаза потускнели, рука провела по рукояти цзяня словно гладя его. — За него проливали кровь, за него переворачивали мир. Оно ослепляет, Силье, и сжигает тех, кто ищет его лишь затем, чтоб владеть... Бесценное, но неизвестно, благословение обладание им или проклятие.

Золото... У тундры было своё золото.

Силье родился в сезон цветения маков — когда, пробиваясь сквозь серебристый ягель, вспыхивали тут и там жёлтые костерки. Их жизнь была короткой, но яркой, и даже воспоминание об их цветении дарило тепло и силы пережить казавшуюся бесконечной суровую зиму — ведь Силье знал, что чем холоднее снега и чем чернее небо, тем ближе до дня, когда снова раскроется под облаками прекрасный золотистый цветок.

Зима в тундре чёрно-белая — вверху черно, внизу бело, а летом наоборот: мир меняет местами землю и небо, и вот приходят белые ночи, а почва становится тёмной, как уголь. Зимой белизну разрезают дымные красные костры и жёлтый цвет жирников, а летом во тьме земли пламенеет морошка, трепещут золотом маки... И даже Кайю-река сбрасывает белую толстую ледяную шкуру, обнажая гибкое и сияющее тёмное тело.

Всё меняется и переворачивается, снова и снова, остаётся лишь ждать смиренно, когда мир вновь вывернется наизнанку, и то, что было светом, станет тьмой, а тьма ярко запылает.

И в темноте осени, смирившись с приходом долгих ночей, Силье никак не ожидал вдруг раскрыть глаза под грозовым небом на тёмной земле, расцвеченной жёлтыми маками. Они росли со всех сторон, больше и больше, и когда кучерявые облака прошила первым стежком серебристая молния-игла, цветы заполонили все скалы вокруг Силье, подобравшись к его коленям, словно сотни маленьких солнышек.

— Посадил Аруу-Отец Оошаннэрэ — великое Древо, растущее сразу во трёх мирах, и все существа на земле — цветы на ветвях его, — вспомнил Силье тихие слова бабушки.

— В моих землях много цветов, — шептала мать позже. — И растит их не только природа. Человек собирает их в единый сад — большое пространство, послушное его воле, — зовут человека такого садовником...

Силье заворожённо склонился, но пальцы остановились в воздухе, не коснувшись бутона.

Это видение, посланное духами. Цветы ненастоящие... Дотронется — и они пропадут, духи посмеются, что он поверил, что те живые...

Силье сжал руку в кулак и отстранился.

Смотреть на них было уже достаточно. Может быть, так они пробудут с ним дольше.

— На моей земле цветы иные, ароматные. С них можно собирать мёд, — поделилась однажды мать. Глаза её были устремлены в туманную даль, куда-то к вершинам гор, и от этого взгляда сердце Силье кололо острыми льдинками.

— Мёд? Что это? — спросил он.

— Это... — мама задумалась. — Словно жидкое золото, цвета солнца и слаще, намного слаще любых ягод. Из многих цветов можно добыть, но самый прекрасный — османтусовый... — глаза её сощурились. — Его цветы тоже жёлтенькие, но намного нежнее, не вынесли бы такие зимы. Чтоб пережить мороз, природе пришлось ожесточиться. Для того чтоб цветы дали мёд, им нужно много тепла...

— Значит, они не дают мёд, потому что им слишком холодно? — услышав такое, Силье опечалился.

Жаль, что нельзя их согреть. В руках погибают, в яранге чахнут, а заменить солнце ничем нельзя. Оно уходит, и никакого костра недостаточно, чтоб заставить ночь повернуть назад и рассеяться снежному покрову.

Природа переворачивается без передышки, туда-сюда, но по законам духов — волею человека не заставить её совершить оборот или застыть в одном положении.

— Даже согревшись, они останутся ядовитыми, Силье, потому что холод уже пропитал их насквозь. Цветы, проросшие вопреки тьме, насытились ею и теперь, как она, остерегаются света.

Да, Силье знал, что маки, которые он так любил, полнились ядом.

К горлу подкатил ком, и под рёбрами словно чья-то рука незримая рывком стиснула внутренности.

Из-за долгой зимы прекрасные цветы вместо сладости стали нести опасность, и живут так быстро, вспыхнули и тут же погасли.

Силье медленно опустил голову, однако тут же встрепенулся и поднял лицо.

Разве цветы, проросшие сквозь мрак, мороз и ветер, не прекраснее тех, что росли в тепле и изобилии?

И всё же...

Силье вздохнул.

И всё-таки было жаль.

— Ветви Оошаннэрэ простираются высоко в небеса, в самый мир духов... Ствол его необъятен, а корни уходят в самую глубь земли, прямиком к её сердцу... — шелестел в ушах голос бабушки. Та рассказывала много-много легенд... Мама, слыша их, только поднимала уголок губ.

Кто определяет, которому из цветов суждено распуститься на нижних ветвях, а которому — вышних?..

— У земли есть сердце? — спросил Силье.

— Конечно. Разве ты не слышишь? — услышав вопрос, мама подняла бровь, а затем отвернулась и устремила взгляд вдаль.

— Слышишь, Силье? — раздавалось со всех сторон множество голосов.

Силье моргнул, и мир перед глазами будто волною смыло. Раз, и исчезли маки под предгрозовым небом, два — и та волна схлынула, показав ему совершенно другое место.

Огненные бусы, выкрашенные соком незрелой морошки да сочной клюквы, переплелись с белыми перьями на серебристом мехе одежд. Мама вытащила из причёски багровую палочку, и волосы, обычно собранные в пучок, пролились ручейками до поясницы, где висел, рукоятью сверкая в лунном сиянии, её цзянь.

Одежда матери расшита перьями, делая её похожей на огромную птицу, и кожа её словно инеем покрыта — порой кажется, что вся рождена метелью, в искрящемся мехе, с белыми волосами, только лишь глаза чёрные, словно ночь, пронзают из-под опущенных светлых ресниц.

— Шаг вместе с ветром, — разнёсся по воздуху мягкий голос мамы, начавшей кружиться в танце, бусы её отстукивали тихий ритм, взлетали пёрышки и кожаные шнурки, с каждым поворотом тела всё выше — казалось, она вот-вот обернётся птицей, раскроет крылья и улетит.

Удар. Бабушка била в ярар, ещё и ещё, но мама танцевала в совсем другом темпе, ведомом только ей, но казавшимся таким правильным.

— Шаг навстречу тени, — продолжала мать.

Тёмные руки отца взяли огневую дощечку*, и ввысь взметнулся костёр, диким зверем выпрыгнул из его рук и умчался прямо к звёздному небу.

*Деревянное огниво, сакральный предмет у чукчей, представлявший собой деревянную плашку с одним или несколькими углублениями и боковым желобком. Для добывания огня в углублении быстро вращали деревянный стержень, а раскалённые частицы древесины, скапливавшиеся в желобке, переносили на заранее подготовленный трут (сухой мох или пух). Огниво и навык его использования обычно передавались от отца к сыну, разведение огня трением считалось преимущественно мужским занятием.

Тихий мамин смех.

— Шаг навстречу солнцу... Поверь, Силье. Поверь, и тогда услышишь...

Пламя становилось всё больше, звук ярара всё яростнее, танец матери всё стремительней и опасней. Она подходила так близко к костру, что вот-вот бы коснулась его рукавами — а там, глядишь, и вовсе растаяла бы, вся такая снежная и воздушная...

Старая шаманка племени аруу-шаа и двое, мужчина и женщина, похожие на тьму и свет, призывали солнце вернуться в небо после Долгой Ночи.

Силье свёл брови к переносице. При чём тут призыв солнца?

Огляделся, и тут понял, что кроме зарева пламени всё пропало.

Нет ни стойбища, ни родителей, ни бабушки. Только умирающий огонь, перерождающийся в непроглядный едкий дым.

— Придёт в свое время, — уверенно промолвил отец, конечно, про солнце. Силье не видел его, но слышал так близко, как если б стоял лицом к лицу. — Тогда, когда ему положено. Разве может не вернуться?

— Конечно, — согласилась мать, — ведь в него верят.

Силуэты родителей проступили сквозь мглу. Белая ладонь матери легла в тёмную руку отца.

Силье потянулся к ним, но не успел. Костер погас, и те растворились в кромешной тьме.

Слишком много дыма... Лёгкие переполнились им, Силье зашёлся в кашле и упал на колени, ощущая внезапную тяжесть одежд, тянувших его к земле. Лоб, уши, шею и запястья холодило что-то тяжёлое, будто бы камни, но у Силье не было возможности их рассмотреть. Единственное, что узрел сквозь черноту слезящимся взглядом — вершину столба, сияющего белизной. Мама рассказывала, что в её землях деревья большие, но не настолько же! Словно гигантская кость, столб упирался другим концом в небо, и на самом его верху что-то вспыхнуло жёлтым.

Дым постепенно рассеивался, но как Силье ни щурился, отсюда не удалось разглядеть, что ж там такое. Чересчур высоко.

Он опустил глаза и увидел, что вокруг столба на скалистой поверхности выдолбили огромный круг, и Силье сидел в тени, на одном из двенадцати находящихся внутри знаков. Он с детства знал эти знаки, каждую чёрточку, каждую извилинку, но не ведал их смысла.

И вдруг повеяло сладостью. Странной, мягко обволакивающей, щекочущей нёбо. Ни одна ягода не была такой...

У коленей Силье лежало неведомое растение — тонкая веточка, усыпанная крошечными золотистыми звёздочками-цветками. Их оттенок был тёплым, как пламя жирника, и именно они испускали этот чарующий аромат.

Рука Силье дрогнула. Он никогда не видел такого чуда.

Ветер поднял мелкие жёлтые лепестки и унёс их ввысь, взамен вернув едва слышимый смех.

Силье поднял лицо к небу. На вершине столба будто огонь плясал, извиваясь, и казалось, вот-вот угаснет.

Отчего-то обмерло сердце. Словно Силье вот-вот потеряет что-то важное.

Не просто важное, нет. Бесценное.

То, ради чего можно мир перевернуть и наизнанку вывернуть, и плевать на законы природы. Потому что даже этого будет мало.

— Ты сделал выбор, Силье?

Силье моргнул, и зрение разделилось надвое. Одним глазом он был в яранге, рядом с грудой костей, а другим смотрел ввысь, на что-то, что нужно было спасти, успеть, пока не стало поздно...

Нужно выбрать, пока не опоздал.

И внутри точно тетиву натянули, что-то болезненно рвалось наружу из самого сердца.

Осознание пришло резко.

— Я выбрал, — ответил твёрдо. — Эту, — рука потянулась к груди, но дрогнула и застыла под взглядом матери, чёрным, глубоким, как полынья в зимнем покрове Кайю.

А затем мама вдруг рассмеялась и хлопнула в ладоши.

Небо расколола тонкая трещина молнии. Раздался гром.

Медовый огонёк на вершине пошатнулся и полетел вниз, но земли не коснулся — растаял раньше, и всё залило золотистым светом.

— Это твой выбор, Силье, — неожиданно жёсткий заледеневший голос матери хлестнул по ушам, и золото сменилось выжигающим зрение ослепительно-белым светом, как лавиной, накрывшим весь мир.

***

Тошнило. Тело точно вдавили в лёд, да не просто вдавили, а расплющили. Голова горела огнём, было так больно, словно её меж двух камней засунули, медленно, но верно сдвигающихся — ещё чуть-чуть, и размозжат. Уши не улавливали ни звука, разве что ополоумевшее сердце грохотало где-то в горле и волнами атаковало виски.

Силье с трудом заставил отяжелевшие веки приоткрыться, и сразу же мир поплыл и закачался в тусклом багряном свете, усилив рвотный позыв. Силье не выдержал, зажмурился, сглотнул вязкую слюну и попробовал ещё раз, щурясь, чтобы привыкли глаза.

Занемевшая рука привычно потянулась к поясу, но пальцы ничего не нащупали.

Всё нутро разом окатило холодом.

Где его кухлянка*? Он так долго выделывал шкуры, она была его гордостью — с оторочкой по капюшону и рукавам из тёмного росомашьего меха, длинного, походящего на иголочки, не индевевшего даже в самую лютую пургу, такая была лишь у него и его родителей — лучших охотников племени.

*Верхняя меховая одежда в виде рубахи мехом наружу у народов Крайнего Севера.

Где его нож? Где дощечка для розжига пламени? И... и что-то ещё. Что-то было ещё...

Как ни пытался, но не мог вспомнить, чего именно не хватало.

Перед глазами плыли, как рыбы, алые и чёрные жирные пятна, мысли никак не собирались в кучку, расползались червями, и не было сил их ловить.

Его раздели и обезоружили. Ещё и накинули сверху нечто непонятное.

Что это за шкура, прохладная, гладкая и скользящая по его телу? Непохожа на его лёгкую нижнюю рубаху из ровдуги.*

*Замша из оленьей кожи, использующаяся для пошива одежды и обуви.

Кожа сразу же зачесалась.

Фу, какая мерзость.

Силье попытался повернуть голову, но мышцы шеи не повиновались, лишь взор от боли полностью затянуло чернотой. Обессиленно упал щекою обратно на что-то мягкое, примявшееся под тяжестью головы.

Однако потихоньку тьма обернулась алым сиянием, проявляющим светлые стены...

Он в племени аруу-тээ? Ведь это лисы воды строят яранги из снега и льда...

Силье напряг зрение, пытаясь разглядеть получше, но глаза ещё плохо слушались. Втянул воздух, рассчитывая поймать знакомые запахи солёной воды, мокрой шерсти и рыбы, что всегда связывали с водным племенем, но ощутил лишь щекотку в ноздрях от неведомой прогорклой кислятины. Тьфу... Что это так развонялось? Аруу-тээ точно не стали б тащить в дом что-то, так отвратительно пахнущее.

Значит, точно не аруу-тээ.

Кожа покрылась мурашками.

Тогда кто это может быть? 

Воспоминания были подобны следам на снегу: вроде бы видные, да все разрозненные. Силье пытался прочесть их, связать в одну тропу, но поднявшаяся позёмка укрыла их в белою пеленой.

Он помнил пещеру... Да, точно, они с отцом нашли убежище от внезапно пришедшей бури, и тот развёл костер. Последнее, что запомнил Силье перед отходом в сон, — это широкую спину отца, теряющую очертания во сгущавшихся сумерках, и чувство полной защищённости...

Они... они пошли в горы за матерью...

Но пещера, в которой остановились, выглядела не так.

Где он? И где отец?!

Животный ужас поднялся пламенем изнутри и подкатил к горлу, пророс через кожу и обернулся вокруг шеи тугой петлёй. Сердце резко ускорилось.

Силье задыхался.

«Страх ослепляет и сбивает с тропы. Помни, сынок, слепой зверь — мёртвый зверь», — вспомнил он приглушённый меховой рукавицей голос отца — слова, что сказал он на первой охоте, врезались в память навсегда. Потому что... потому что позорно было. Силье с усилием заставил себя сглотнуть застрявший посреди глотки ком. Все поджилки тряслись.

Он ощутил себя слабым щенком, каким проявил себя в тот постыдный день, когда был готов улепётывать, поджав хвост и завывая от страха, осознав, что вышел на медвежий след, а отец, увидев его реакцию, покачал головой и указал ему на тропу назад, к стойбищу.

Но это было давно.

Силье не щенок, Силье — охотник, сын своих родителей. Он жив и, кажется, даже не пострадал, если не считать терзающей голову боли. Спокойнее... нужно разведать обстановку. Не стоит делать поспешных выводов.

Вдох. Выдох. Вдох... Как учил отец.

Постепенно сердце перестало колотиться о рёбра так быстро.

Силье застыл, вслушиваясь, но кругом было тихо. Что очень настораживало. Тишина была такая, точно где-то в углу стрелу держали на тетиве. Из своего положения он видел лишь голые стены и потолок. Если повернётся, то что увидит?

Каждое его движение, каждый вздох казались невероятно громкими. Силье ощущал себя букашкой на чьей-то большой ладони.

Он один? Его бросили, или за ним наблюдают? Шевелясь после пробуждения, он наверняка выдал, что пришёл в себя. Однако вокруг было молчание. Значит, наблюдатель, если он есть, невероятно терпелив. А терпеливый хищник, как знал Силье, самый опасный.

Однако чужого дыхания слышно не было. Не было никаких движений.

Может, он и впрямь один?

Осторожно, кончиками пальцев, он дотронулся до поверхности, на которой лежал. Не шерсть и не кожа, мнётся, но непонятным образом.

Пощупал, но так и не смог определить, что это за шкура такая.

Медленно-медленно Силье перекатился на бок. Опираясь на локоть, приподнял торс и замер, ожидая, когда стены пещеры перестанут скакать в глазах. В висках заныло сильнее, но нужно было перетерпеть. Оттолкнувшись ладонью, не спеша подтянул ноги и сел.

На лицо свесились пряди волос, грязные, спутанные. Силье поднял руку, отбрасывая мешающую завесу, и в этот миг увидел, как что-то белое и невесомое, сорвавшись с его головы, полетело вниз, плавно кружась.

Птичье перо!

Силье мгновенно отпрянул назад, и следом опрокинулся мир. Из-за рывка он упал с возвышенности, на которой, как оказалось, находился всё это время, и задница очень болезненно встретилась с твёрдостью пола. Из горла вырвался тихий стон. Рука инстинктивно рванулась к поясу за ножом, но, конечно, ничего не нащупала.

Белое птичье перо...

Тумио-нээ?!*

*Белые вороны.

Глаза торопливо забегали по сторонам, выискивая противников, однако Силье действительно был один. Теперь он точно мог это сказать.

Силье покусал губу. Они с отцом действительно прошли через Врата. Иначе как объяснить всё это?

Вот только почему воспоминаний об этом нет?..

Силье бродил взглядом по пещере.

Повсюду прямые стены, неестественно выпрямленные, никто из знакомых ему людей не мог утрамбовать лёд или снег настолько гладко! И сверху нависла ледяная глыба. Или то не лёд? На глаз определить не получалось... Света было совсем чуть-чуть, красный маленький огонёк, находившийся на ещё одном возвышении рядом, едва разбавлял полумглу. Силье не мог разглядеть его с пола, но понимал, что источник крохотный.

Возвышения...

Это столы?

Несмело дёрнул рубаху на груди. Почти такого же цвета, как и шкура, застилающая стол, с которого он упал, та легко выскользнула из пальцев.

Силье настороженно принюхался, но не учуял духа зверя — ни оленя, ни волка, ни даже моржа или птицы какой. Единственный, кем пахла эта ненормальная шкура, был он сам.

Ещё ощущались травы и тот самый противный неведомый запашок, словно что-то скисло, а потом подгорело. Но точно не молоко... Да что это может быть такое!

Силье нахмурился.

И почему он очнулся на столе?

Взглянул снова. Да, это точно был стол. Мама попросила у отца почти такой же, низенький, длинный, на четырёх ножках.

Отец долго чесал затылок, прежде чем его сделать, потому что не понимал, для чего. Чтобы ставить на него еду? Так посуду и на коленях держат, можно на пол поставить, удобно же. Есть за ним тяжело, спина устаёт, если согнувшись сидеть. Нормальный человек ест с ножа, сидя у огня, а не горбится над доской в углу.

Ещё место в яранге отнимал, а при перекочёвках был лишней тяжестью в нартах. Можно было бы увезти вместо него что-то более полезное.

Но без него мама не могла есть! Потому как в её племени без столов было есть неприлично.

Ещё и шкурами застилала, называя причудливо — скатертью, — мол, так красивее, да и стол защищает. Потом возмущалась, если на эту скатерть кто-то что-нибудь проливал. Спрашивается, в чём смысл защиты, если нельзя её даже запачкать?

Порою Силье с отцом сходились во мнении, что мама попросту вредничала.

Но про то, чтоб на столы клали людей, Силье от неё не слышал.

Осознав это, он поперхнулся воздухом.

Почему его положили на стол, как пищу? Хозяева этой пещеры едят людей?!

Куда он попал?!

Неужто всё же к племени белых ворон?! В логово людоедов, о котором выли, кажется, уже даже собаки, пророча отцу, что однажды его наконец съедят?

Мир духов был огромен, и Силье знал о многих из них. Однако, честно, не шибко верил во все эти россказни.

Неужели они оказались правдой?

«Плоть твою разорвут, кровь выпьют, а кости раскрошат для ритуалов», — по традиции обещал дед отцу, когда тот опять направлялся в горы, однако за столько лет отец привык к его ворчанию и только отфыркивался.

Силье тоже фыркал, когда подрос и начал следовать в горы за ним...

Вот только сейчас Силье поплохело. Где отец?

Он с трудом осмотрелся ещё раз, заглянул под стол и увидел под ним белый мешок. Нахмурившись и начав догадываться о его назначении, Силье притянул находку к себе, принюхался и, помедлив, засунул туда руку.

Достал перо. И ещё одно. И ещё. Не вороньи... гусиные.

Силье выдернул ладонь из мешка, и несколько светлых пёрышек взлетели в воздух.

Шаманский мешок. Такой же носила с собой бабушка, собирала туда перья, чтоб затем окропить их в Долгий День оленьей кровью и раздать всему стойбищу, и женщины потом вплетали те пёрышки в ловцы снов, чтоб защитить семьи от злых ночных духов.

То есть, его не просто хотят сожрать, нет, его хотят принести в жертву...

Как оленя.

Взгляд метнулся к мешку.

Но... но...

Но зачем белым воронам мешки с гусиными перьями?..

Или это не вороны... Может, духи маминой земли решили взять цену за смешение кровей. Первым взяли отца, за то, что нарушил устои, а затем возьмутся за него...

А мама... Маму тоже?..

Силье ощутил себя зверем, загнанным в ловушку.

Как же страшно стало. И бежать некуда.

Силье подорвался с места, лихорадочно принялся их ощупывать, еле как перебарывая тошноту и головную боль. Те были холодные, однако не походили на лёд или снег, но и на камень тоже похожи не были, хоть и сухие, шероховатые, будто скалы, но разве может скала быть настолько ровной! Ни щербинки, ни скола, совсем!

Силье скользил пальцами по шершавой поверхности стены, пока не наткнулся на тонкие трещины в одном месте. Посетовал, что не заметил их сразу, но попробуй-ка разгляди, когда перед глазами так рябит, ещё и темно.

Меж ними в стену вмуровали выпуклый гладкий камушек. Силье подёргал его, пытаясь расшатать, вдавить, провернуть, вытащить, но тот сидел намертво, равнодушный к его усилиям.

Силье приник к наиболее широкому разлому, находящемуся у самого пола, и попытался просунуть пальцы. Ничего. Пролезть сквозь эту трещину могло разве что насекомое или очень мелкий зверёк. И не расширить никак. Загородив ладонями боковой свет, Силье пытался всмотреться в неё, но встретил лишь непроглядный мрак. Оттуда сквозило, едва уловимо пахнуло пылью, а ещё усилась та кисловатая горечь.

Силье сбил ногти до крови, но ничего не добился.

Подкоп не сделать. Кусок скалы не вытаскивается.

Решили, что не пригоден в жертву, и замуровали? Силье аж подскочил от такого. В ужасе схватился за грудь, ощущая новый прилив дурноты.

Неужто он, один из лучших охотников племени аруу-шаа, в возрасте восемнадцати лет встретит смерть свою настолько глупо?

Силье прислонился спиной к стене и медленно сполз по ней на пол. Мозг всеми силами искал способы выбраться, но безуспешно.

Вдох... Выдох... Вдох...

Глаза прилипли к мерцанию на одном из столов. Тусклый маленький огонёк трепетал, почти не освещая...

Огонь?! Почему он сразу не подумал об этом?

Силье в миг подобрался и плавно поднялся на ноги.

Зачем ему оставили огонь?

Внутри робко расцветала надежда.

Внутри робко расцветала надежда. Огонь — большой дар. Может быть, он что-то неправильно понял?

Будь он пленником, его бы наверняка связали. Подвесили за ноги, сломали кости, перерезали сухожилия. Но он ходит свободно, и кроме головной боли и ноющей поясницы нет никаких ощущений.

Похоже, пока что ему не причинили вреда. Ну, разве что вещи забрали!

Если б Силье не нужен был живым, то пламя ему не оставили бы. Огонь дарит свет и тепло, но может и оружием стать.

С чего он решил, что это логово людоедов? Надо мыслить более взросло. Ох уж эти байки, даже на него повлияли.

Силье накрыло волной облегчения. Нет, он по-прежнему был настороже, но стало чуть легче. Кажется, мысли наконец-то пришли в порядок.

Возможно, он в гостях. Некто пришёл и забрал их из укрытия... отец, вероятно, просто куда-то отошёл. Хм-м... Но почему нет воспоминаний?

Странно всё это.

В раздумьях Силье направился было к столу, однако едва не споткнулся и замер, вытаращив глаза.

В идеально прозрачном округлом кусочке льда трепетал язычок пламени.

Не может быть!

Лёд и пламя, извечные враги, мирно соседствуют рядышком и даже не порываются вступить в бой! Это что, обман зрения? Что за сила способна содеять такое?

Даже мама не знала, как их примирить! Насколько же силён этот народ?

Затаив дыхание, Силье подкрался к светящемуся чуду. С опаской дотронулся до гладкой поверхности кончиками пальцев...

И зашипел от боли.

Лёд раскалённым был.

Огонь точно настоящий! Но отчего ж тогда лёд не тает? Ещё и нагрелся! Как такое возможно?!

Не ожидая такой подлянки, Силье чересчур резко взмахнул рукой — больно было, хоть и на миг всего! — и кусочек льда полетел на пол, с громким звоном разбившись. Язычок пламени тут же угас.

Пещера погрузилась во мрак, и тишина, наступившая следом, была куда как страшнее прежней.

Силье застыл с вытянутой рукой, напряжённо прислушиваясь.

Что он наделал?..

Вот теперь его наверняка ожидает кара... Сейчас как раздвинется скала и как явятся хозяева этого места, а ему даже нечем себя защитить. Где его костяной нож? Где копьё? Где лук и колчан со стрелами?..

Силье поморгал, привыкая к тьме.

Впрочем, та была не полной. Откуда-то сверху, вероятно, из ещё одной щели, которую он не углядел, лился тоненькой струйкой свет, прямо на разбросанные по полу осколки.

Закусив губу до крови, чтоб унялась тряска в руках — да что с ним такое, в самом деле! — Силье оторвал кусок от своей диковинной рубахи — надо же, как легко поддалась! — обмотал ладони и осторожно поднял наиболее крупный кусочек.

Внимательно изучил и оторопел.

Разве лёд бывает столь гладким и равномерно прозрачным?

В голове пробудилась какая-то мысль, но не успела проявиться полностью.

Силье вздрогнул от раздавшегося за стеной перестука. Замер, не дыша, со льдинкой в руке, вслушиваясь. Было очень похоже на цокот копыт.

Олени?

Следом послышался сухой надрывистый кашель.

Похоже, что не только...

Силье не удержался от рваного выдоха.

Кто знает, какие помыслы у незнакомца! А оружия у Силье нет, нужно что-то найти... хоть что-нибудь...

Время стремительно утекало.

Взгляд упал вниз.

Осколки... Везде осколки... Ну, хоть что-то.

Силье сгрёб с пола горсть подостывших льдинок. Собрал их в левую ладонь, сморщившись от колющего ощущения — времени обмотать руку получше не было, и слой защиты был очень тоненьким, кое-где и вовсе открывая кожу. В правой он по-прежнему держал самый крупный, хоть и хрупкий, но всё же лучше, чем ничего...

Мелькнула мысль перевернуть стол и использовать его как щит, но тут часть стены со скрипом выдвинулась вперёд. Из тьмы вышли неизвестные существа, держа в руках такие же льдины с пламенем.

Ростом с человека, но... не люди.

Силье будто вытащили нагого в мороз, настолько ему стало зябко. Горько-кислый запах раскрылся на полную мощь, чуть с ног не сшиб.

Головы вошедших чудищ были страшно вспученными, серыми и морщинистыми, словно кора у иссохшего дерева, и лысыми, с по-собачьи вытянутыми пастями, куда больше, чем головы у людей. Чернели гигантские круглые и без белков глаза. Длинные и опухшие руки тоже чёрными были, будто обуглились, заместо ступней по полу тяжело стукнули большие копыта.

И все трое, казалось, таращились на него, а один и вовсе полез лапищей себе за пазуху...

О таких уродах Силье никогда не слышал.

Мышцы разом закаменели. Что делать?! Бросаться вперёд, не зная противников, да ещё когда их несколько, — это самоубийство.

Инстинкты кричали ему отступать.

Вот только... как и куда?..

Не сводя взгляда с чудищ, Силье отпрянул к дальней стене, держа в вытянутой перед собой руке осколок.

Вниз по запястью заструилась кровь — с такой силой от неожиданности сжал льдинку, что та прорезала кожу. Но вспышка боли помогла удерживаться в сознании, то и дело пытающемся нырнуть обратно во тьму. Силье мутило при каждом движении головой, обмякшие ноги подгибались и тряслись, как ни пытался он их успокоить, руки.

На сколько его хватит?..

Чудовища медленно приближались.

Проход за их спинами остался разверзнутым, но как до него добраться?

Раздумывать было некогда. Глубоко вдохнув, Силье ринулся вперёд, швырнув в морду одному из них осколки. Чудище отшатнулось, врезавшись боком в стену. Отлично!

Всего миг, но и его хватило. Пригнувшись, Силье проскочил мимо, вдоль стены к маленькому столику, чтобы пнуть его в сторону второго противника. Пинок получился слабым, но, похоже, летящий наперерез стол ошеломил чудовище. То отпрыгнуло, и теперь между Силье и проходом стояло только одно, ростом ниже, чем предыдущие.

Силье поднырнул ему под лапу, ударив кулаком в живот, а другою рукой всадил в бедро осколок — если он правильно разглядел, шкура там должна быть более тонкой...

И впрямь, чудище засипело, согнулось, хватаясь за прореху в шкуре уродливыми пальцами, и Силье, не теряя момента, рванул прочь. Однако далеко убежать не сумел, кто-то из двух пришёл в себя и поймал его за шиворот. Силье отчаянно затрепыхался, бил локтями и пяткой, и взамен получил удар под ребро.

Уклониться не вышло, боль пронзила весь бок, такая сильная, что перед глазами замерцало, и из горла вылетел вскрик. Но промедление было смерти подобно. Силье прокатился по полу, держась за пострадавший бок, с сипом поднялся, сжал зубы и побежал.

Он слышал торопливое цоканье копыт за спиной, но не стал оборачиваться — нельзя, нельзя! Нужно бежать!

Силье нёсся вперёд по узкому проходу, хватая ртом вонючий воздух. Грудь горела огнём, голова кружилась, в черепе словно когтями скребли, зрение расцвечивалось чёрными пятнами, но страх придавал сил. Несколько раз Силье врезался плечом в стену, но, сдавленно шипя, ускорялся вновь.

Он петлял наугад, сбивая непонятные вещи, встречавшиеся на пути, и доски, какие-то огромные, прямо в рост человека и даже выше, прилепленные к стенам. Над головой мерцали те самые льдинки с огоньками. Чудища шумели позади, однако расстояние постепенно увеличивалось.

Естественно, недаром он Быстроногий Силье!

Наконец, он влетел в большой щит из дерева, вдавленный в одну из стен, и заколотил по нему ладонями. Дальше прохода не было, возвращаться назад — терять драгоценное время. От дерева веяло сквозняком, а сквозняк, как знал Силье, всегда ведёт наружу. Он попытался подцепить эту доску пальцами, но вдруг заметил блестящий кругляш, воткнутый прямо посерединке. Каким-то образом тот повернулся в сторону, и деревяшка толкнулась вперёд.

В лицо хлынул свет, принёсший с собой сырость, холод и дым... Настолько едкий что чуть глаза не вытекли!

Проморгавшись и дыша через раз, Силье осмотрелся и ошалел от увиденного.

Кругом высились огромные камни, столь же причудливо обточенные, больше того, где-то в них сверкали большущие льдины, а ещё каждый был прикрыт чем-то, похожим на чешую.

Каких же размеров рыбину надо было поймать? С такой и отец бы не справился! И зачем класть чешую на камни? Чтоб просушить? Но небо тёмное, кажется, к дождю готовое!

Позади закричали.

Тут же придя в себя, Силье захлопнул рот и ринулся прочь.

Рыбы, камни, льдины, да какая разница! Нужно бежать! Подумает обо всём потом!

Рёбра, по ощущениям, уже обуглились от беснующегося внутри огня, так больно было, по вискам будто колотушкой били. Петляя меж этих камней, он мчался дальше, в шелестящий на ветру лес. Ноги разъезжались на скользкой листве и извилистых корнях. Вот это деревья! Выше дедушкиной яранги! Выше скал! Силье никогда таких не видел. Мама, конечно, рассказывала не раз, но одно дело слышать, и совсем другое — узреть самому...

Воздух загустел как смола, пропах ею и палой листвой, а ещё хвоей — ну ничего себе, каких размеров шишки тут валяются! — но даже досюда доходил тот неприятный запах.

Силье нырнул под низко опущенные ветки, обросшие кучей зелёных игл, и тут же выскочил с другой стороны.

Небо было затянуто тучами, почти чёрное, ветер усиливался.

Силье ещё никогда не видал столько зелени...

Как же она трепетала в потоках воздуха и как была ароматна!

Что-то острое впилось в босую ступню — на Силье были лишь лёгкие штаны и надорванная рубаха, а обувь ему не предоставили. Процедив пару хлёстких словечек, за которые отец обязательно дал бы по шее, Силье отшвырнул колючую шишку.

Как же он злился! Он, лучший после отца скалолаз племени, сын величайшего из охотников, спотыкался на каждом шагу, как новорождённый олень! 

Высоченный лес быстро кончился, деревья расступились, открыв вид на скалы, тоже ровные. Они уходили ввысь, и на них не было ни единой зазубрины, ни намёка на выступ, за который могла бы зацепиться рука.

Неужели теперь он всё же позволит себя поймать?

Силье подбежал к стене, сжимая повлажневшие от волнения ладони. Недозащиту из кусков порванной рубахи пришлось сдёрнуть прочь, толку в ней не было никакого, только мелкой ледяной крошкой покрылась и причиняла боль. Он осторожно вытер их о свою ненормальную одежду, стараясь не задевать ранки, потом замер и скривился. От неё отлетел блестящий камушек с дырочками.

Точно ритуальная одежда. Иначе зачем на ней такие непонятные штуковины?

Оторвал ещё часть шкуры, вновь обмотал ладони. Уж хоть как-то.

Силье изучал пальцами неровности, прижимался к холодной поверхности, выискивая, на что опереться, но тщетно. Бессильно рыкнув, шагнул назад. Прощупал и оглядел довольно большой участок стены, дольше оставаться на месте было бы опасно, лес за спиной хоть и был высоким, но всё же редким, сквозь стволы просматривались те камни с воткнутыми в них льдинами, и до ушей долетела невнятная речь, но ветер доносил только отзвуки, слова разобрать не получалось.

Как же быть... 

Взгляд Силье упал на огромное дерево с грубой корой, что росло совсем неподалёку, почти касаясь ветвями этой проклятой стены. Ветви его были толстыми, длинными и раскидистыми, как оленьи рога. Силье прищурился, пошатал ближайшую, опробовал подтянуться. Должна выдержать.

Опыт, конечно, вышел не шибко приятнейший. Мышцы, мерещилось, уже воспламенились от нагрузки, дыхание вылетало со свистом. Рана на ладони не позволяла забыть о себе, как и полученные ушибы, горло чудом удерживало рвотный позыв, но нужно было держаться, поэтому Силье лишь стиснул зубы. Ветви качались под ним и над ним, сбрасывая вниз ливень хвои. Очень ярко пахло смолой — Силье весь в ней перемазался.

Перебравшись по прочной ветви на узкий карниз, он выдохнул, но оглядеться не смог. Уставшее тело всё-таки подвело его, Силье каким-то чудом успел ухватиться за ветвь растущего с другой стороны дерева, тоже колючего, ароматного, с радостью подарившего ему ещё один зелёный дождь.

Лес перед глазами поплыл, земля ушла в серую мглу. Или то низкие тучи приблизились совсем вплотную к ней, сделав мир темнее?

На лоб упала холодная капля.

В этот миг донесся крик, затем свист. Силье различил внизу свет красных льдинок. Они были здесь, но непонятно, заметили ли его, потому что огоньки среди деревьев двигались медленно и словно неуверенно.

Силье лежал на стене, укрывшись в тени ветвей, и была вероятность, что его всё-таки не было видно на фоне такого мрачного неба.

А дальше что?!

Спускаться страшно. Это дерево выглядело менее надёжным. Осилит ли его вес? Не сказать, что Силье прям уж тяжёлый — он ловкий, поджарый, каким и должен быть хороший охотник, но всё-таки, взрослый мужчина.

Была не была.

Осторожно перебираясь на очередную ветвь и едва слышно бранясь от боли в растянутых мышцах, Силье не сразу понял, что происходит, а когда осознал, стало поздно.

Ветка, на которую Силье только что встал, покачнулась и с громким хрустом обломилась почти у ствола. Не успев среагировать, Силье полетел вниз. Больно хлестали по телу ветви, царапали и сдирали кожу, однако же тормозя падение, но зацепиться за что-то не получалось, в итоге Силье шумно рухнул на землю. От удара вышибло из груди воздух, в глазах засверкали молнии.

Придя в себя, Силье с трудом перекатился на бок и медленно-медленно поднялся на четвереньки. На тело налипла грязь, смешиваясь с кровью и смолой. Даже дышать больно было. Еле как Силье встал — самый дряхлый старик из его племени и то пошустрее будет, — сделал шаг, пошатнулся и устало прислонился к стволу, ловя ртом воздух.

А за деревьями виднелись такие же каменные укрытия, прикрытые чешуёй. Однако было кое-что ещё.

Силье неловко ступил на ногу и скривился. Только вывиха не хватало! Осторожно, через боль, двинул стопой. Нет, вроде просто ушиб, просто сильный. Ну, дед много раз поговаривал, что на нём всё заживает, как на собаке.

Отведя глаза от ноги, Силье упёрся взглядом в нечто необъяснимое.

Почему в этих землях так любят лёд?

Поодаль к земле придавили огромный прозрачный пузырь и стиснули его тускло мерцающими рёбрами. Через стенки смутно просматривалось что-то красное.

Пламя?

Вряд ли, слишком тёмное и не шевелится.

В этот момент Силье услышал голоса.

Мир резко сузился до трёх путей.

Возвращаться опасно. Да и как взобраться снова? У него уже не хватит сил, и с ногой беда. В этот раз повезло, ободрал кожу, ушибся, но ничего страшного, плотно растущие ветви спасли его. Но если полететь прямиком со стены, последствия будут плачевными.

Слева и справа каменные жилища чудовищ, такие же, как то, из которого он с трудом сбежал. Войти туда снова... Силье дёрнул плечом. Ни за что.

Сжал кулаки, на миг зажмурившись от боли в пальцах и ладонях.

Здесь только редкий, прекрасно просматривающийся лес и эти жилища, и больше ничего, кроме того пузыря...

Дождь, тем временем, набирал силу.

Крупные капли застучали по веткам деревьев, по его темени и плечам. Силье пару раз моргнул, и они слились в сплошной поток, смывая кровь с ран и превращая землю под ногами в хлюпающее месиво. Волосы прилипли к лицу, одежда намокла — вот спрашивается, в чем её смысл, если она так сильно прилегла к телу и стала почти прозрачной! Колено подкосилось, голень задрожала от напряжения. Как же больно... И ещё, как же кружится голова. А теперь ещё ничего толком не видно. Зрение размылось не то от дождя, не то от боли. Бежать он не сможет. Промокнув под ливнем, Силье потерял последние силы.

Нужно укрытие... хотя бы крошечная передышка, иначе он попросту потеряет сознание и свалится прямо здесь.

Кровяной запах боролся с запахом хвои и мокрой земли.

Силье пытался вглядеться в ледяное сооружение.

Лёд здесь непривычный, но его можно разбить. Этот огромный кусок просматривается со всех сторон, но и сам он сможет разглядывать обстановку изнутри. Может, получится спрятаться? А в середине зиял проём, словно зазывая туда.

Позади залаяла собака.

— Туда... побежал, — различил Силье следом приглушённую, как если б из-под толстой шкуры ворчали, речь.

— Обходим слева...

Как чудно они изъясняются. Вроде мамин язык, но звуки немного иначе тянут, требуются усилия, чтоб разобрать. И правда, попал не в те земли? К другому племени?

Ну да, если б на родине матери водились такие страшилища, она, наверное, о них бы сказала.

Не думая больше, Силье, собрав все силы, дохромал до ледяного укрытия и ввалился внутрь.

Прозрачная стена за ним тут же захлопнула свою дыру, и лёд стал цельным, только в местах стыка остались трещины. Силье увидел на ней блестящую штуковину, похожую на рукоять ножа.

Теперь он знал, что если её повернуть, можно открыть проход.

Силье отодвинул с лица длинные мокрые пряди и осмотрелся.

Капли глухо барабанили по льду. Силье слышал лишь этот звук, да ещё удары своего сердца. С него капала вода, всё тело промерзло, и даже то, что здесь было теплее, чем снаружи, не помогало. Волосы облепили тело, заставляя вздрагивать от неприятных ощущений.

Силье нахмурился.

Когда они успели так вырасти? Ведь точно были короче, ладони на три-четыре. Как так? Силье помнил каждый день их пути с отцом, они ушли в середине лета, почти сразу после обряда его взросления... Здесь время течёт по-другому?

Силье впал в ступор.

А вдруг изменились не только волосы?!

Что, если сейчас он выглядит как старик? Бабушка рассказывала, что духи могут забирать молодость. Зайдёшь в их владения молодым мужчиной, а выйдешь стариком. Или же наоборот, вошёл старик, вышел юнец. Духи могли забавляться по-разному.

Несмело ощупал лицо, осторожно, стараясь не задевать раны. Отражение во льду почти не угадывалось, здесь было темнее, чем снаружи.

Кажется, всё было в порядке.

И волосы сохранили свой цвет, не поседели. Считать ли это хорошим знаком?

Не хотел бы он стать стариком, ему всего восемнадцать лет!

Силье опустил глаза и нахмурился. Восемнадцать лет... Его первая охота в одиночестве, без поддержки отца и матери. Убитая росомаха...

Силье что-то носил на шее...

Точно-точно носил, на прочном кожаном шнурке.

Клык убитого зверя?

Да, его!

Но... Но не только. Было что-то ещё. Что-то очень важное.

Силье растерянно прислонился к стене, ничего не видя перед собой.

Что же он потерял?

Что-то довольно увесистое, и не на шнурке... а на чём?..

Взгляд бездумно проследовал по открывшемуся пространству.

Неизвестным багровым пятном, которое он высмотрел, находясь снаружи, оказались цветы.

Неужто попал в сад? Но разве сады, о которых рассказывала мама, растут во льдах?

Да почему эти существа всё суют в лёд?..

Прямиком перед Силье на деревянных сооружениях выстроились в ряды цветы. Безлистные стебли заканчивались ворохом алых изогнутых лепестков, толстеньких, похожих на строганину*, и тоненьких усиков.

*Нарезанная стружкой рыба или оленина.

Ещё всюду стояла ледяная посуда, продолговатая и приплюснутая, низкая и высокая, большая и маленькая. В некоторых чашах отстаивалось что-то невнятное, бурое, красное и зелёное.

Силье принюхался.

Мама говорила, что цветы на её родине пахнут ярко и вкусно, но приятного он ничего не чувствовал. Было влажно, в нос с силой било запахами мокрой земли и подгнившей травы, но никаких обещанных матерью чудесных ароматов не было.

Силье осторожно коснулся красного лепестка. Тот слегка качнулся под его пальцами.

Что за когтистые цветы?

Лишь если вплотную прижаться лицом к этому клубку багровых когтей, можно уловить едва-едва заметный аромат, и приятным его назвать он не сумел.

— Ли... Ли... — вспыхнуло в голове.

Ли...

Он точно знал, как зовётся это растение, но не мог вспомнить полностью.

Похоже, мама когда-то рассказывала, а он позабыл.

Кругом росли сплошные «ли». Почему же во льду?

Силье потряхивало от холода и боли, но, стискивая челюсти, он продолжал изучать окружающие его вещи.

Ещё везде свисали какие-то веревки. Или... Гм... Скорее, сеть из прозрачных и полупрозрачных червей, очень-очень длинных, похоже, что мёртвых, так как они не шевелились, что не могло не радовать.

Зачем натягивать червей на стены?..

Силье провёл ладонью по льду.

Какое интересное ощущение.

Кожа не липла, лёд не таял от касаний, наоборот, даже вдруг помутнел, когда Силье дохнул на него.

Потому что это не лёд...

Державшийся за прозрачную стену Силье пошатнулся и прижался к ней щекой. Память тут же пихнула ему яркий образ.

Круглая белая вещь, которую он носил на груди, но не на кожаном шнурке, а на металлической цепочке, тоненькой, однако на удивление прочной, из золота с маминых земель. Походила эта штуковина на ракушку, так же схлопывалась и раскрывалась, но гладкую, отполированную и будто покрытую мерцающим инеем. Внутри же... Внутри находилось плоское и широкое белое кольцо с высеченными двенадцатью знаками, прикрытое льдинкой.

А внутри кольца бегала чёрненькая игла-стрелка.

Небесный компас. Так называла эту вещь мама.

— Небесный компас? — услышав впервые, Силье ничего не понял. Какое смешное слово — компас!

— Он указывает путь в мой дом... — ласково ответила мать.

— Зачем ты засунула в него лёд? — если для мамы ценна эта штука, зачем её портить? Льдинка растает, и всё промокнет. Мама уверена, что вода не повредит этому непонятному, но, похоже, важному для неё компасу?

— Это не лёд, — услышав это, мать не выдержала и рассмеялась. — Это стекло. Создаётся оно не из воды, а из песка...

— Из песка? Как золото?

Значит, тоже драгоценность.

— Нет, золото лишь прячется в песке. А стекло из него создано.

— Стекло, — прошептал Силье, вынырнув из воспоминания и поглаживая прозрачную стену.

Так вот что это такое.

Его стихия — земля, а не вода, потому и не тает.

Силье проскользил пальцами по стеклянной преграде. Дождевые капли собирались в ручьи и стекали вниз, размывая вид во что-то невнятное.

Мысли Силье тоже были невнятными.

Отец тоже здесь? Они ведь вдвоём шли по компасу, следуя строго за стрелкой.

Только куда тот делся?

Силье ощутил сосущую изнутри пустоту. Он так привык к тяжести этой вещи, почти что сроднился с ней. Неужели он потерял её...

Компас был ему дорог с юных лет, потому что являлся подарком матери, а после её ухода стал бесценным сокровищем, единственным, что она оставила... разве что ещё ту палочку она не забрала, но её взял отец, а компас принадлежал лишь ему.

Отец... Мама...

Силье потерял вообще всё и всех.

Или, правильнее сказать, потерялся он сам?

Силье обхватил себя за плечи. Озноб усилился, обрывая дыхание, даже сердце, кажется, уже булькало, а не стучало, настолько ужасно тряслось всё тело. Похоже, Силье дошёл до предела своей выносливости.

Нога уже не выдерживала, пришлось медленно опуститься на земляной пол, выдыхая сквозь клацающие друг о друга зубы.

— Эй, — раздался вдруг несмелый, немного хриплый голос. Из зарослей цветов высунулся силуэт.

Человек!

Силье, прижавший кулак к груди, вытаращил глаза. Как же он не заметил? Он совершенно не слышал шагов!

Незнакомец скрывался здесь всё это время? Для чего? Выслеживал?!

Здесь было сумрачно, растения росли очень обильно, ещё какие-то столики, причудливого вида нарты и неведомые штуки повсюду... потому и не заметил.

Нельзя искать себе оправдания! Какой жуткий промах. Зрение подвело, а как же слух? Нельзя быть настолько невнимательным, когда находишься невесть где!

Силье совсем растерял свои навыки... Страшно представить, в какую ярость пришёл бы отец.

Силье и сам невыносимо разозлился на себя.

— Ты кто? Новенький? — человек не спешил приближаться, походило на то, что побаивался.

Значит, не враг?

Был он светлокожим, как мать, с коротко стриженными тёмными волосами. Цвет глаз рассмотреть не вышло, в них прыгали отблески от стеклянной штуковины с огоньком внутри, которую тот держал перед собой. Говорил он на языке матери, бегло, немного непривычно растягивая одни звуки и проглатывая другие.

— Какой ты... какой... — выдохнул было незнакомец, направив на него свет, но осёкся на полуслове и громко воскликнул: — Подожди, ты что, из карантинной зоны?! — он резко отступил назад, раздался какой-то звон. — Тебе нельзя здесь находиться! Как ты сюда попал?!

Силье нахмурился, он давно не слышал такую речь и требовалось время, чтобы её распознать. Некоторые слова он понять не сумел.

Кара-что?

К своему стыду, Силье, хоть и знал язык матери довольно сносно, всё-таки нередко делал ошибки, всё же та говорила на нём не особо часто, а когда общалась, речь её была медленной, обучающей, не такой!

— Я... Я... — Силье подавился словами, разглядев человека лучше.

Тот был одет в длинную серую шкуру до самых колен, с какими-то выемками и блестящими штучками, плечо обхватывала слегка мерцающая на свету багровая полоса. На руках его были лёгкие рукавицы с отдельными маленькими чехлами для каждого пальца.

И в одной он держал нож.

Силье отполз назад, ближе к цветам, врезавшись во что-то плечом, а после, глубоко вдохнув, дрожа, поднялся на корточки и наконец встал во весь рост, опираясь на какую-то доску.

— Стой, стой! — человек отложил нож на высокий стол рядом с ним и поднял руки. — Спокойно! Я не желаю тебе зла! Это для цветов! Сегодня мой черёд работать в оранжерее...

В этот миг всё залило ярким светом. Силье рывком обернулся.

Поздно. Сзади застыли те самые чудища, все три.

Силье резко вздёрнул голову. От движения она отяжелела, замелькали багровые пятна перед глазами, к горлу опять подкатил ком, но ощущения схлынули, едва начавшись, оставив его с трясущимися руками. Колени едва не подкосились, но Силье выстоял.

Из-за спины человека в рукавицах вышло ещё два страшилища. Все они выглядели одинаково, отличаясь лишь ростом.

От ужаса сердце теряло ритм. Силье сам, по собственной глупости, прибежал в ловушку.

Молодой мужчина, по-видимому, наоборот расслабился после прихода чудищ, что-то сказал им, указывая на Силье пальцем, но из-за оглушительного звона в ушах Силье ничего не расслышал.

Чудовища медленно окружали его.

Силье еле удерживался в сознании.

Нет, нет, нет.

Он не хотел умирать.

Почему тот незнакомец с ними? Он тоже не человек?..

Взгляд вычленил из нагромождений вокруг нечто, похожее на оружие, какую-то гладкую палку с тремя длинными иглами. Силье сжал на ней дрожащие влажные пальцы.

Если уж суждено умереть, то хотя бы одного он заберёт с собой!

— Эй-эй, опусти вилы! — замахал руками человек, но не приблизился, наоборот, спрятался за спинами чудищ.

Вилы? Ну и названьице.

Силье перехватил трофей на манер копья.

В глазах двоилось, руки начинали неметь. С болью Силье осознал, что выбраться уже не получится.

Оставалось надеяться, что хоть отец выжил и сумеет найти его мать...

— Да чёрт бы его побрал, что ты как зверь! — вонзился в уши громкий крик.

Чудища подошли почти вплотную.

Силье оскалился и, стиснув копьё, из последних сил прыгнул вперёд.

И тут расплывающийся от боли и ускользающий в темноту мир ослепительно вспыхнул, а после Силье показалось, что его череп раскололся на части, столь безумно загрохотало, и невыносимо дикая боль прошила голову. Силье упал на колени, хватаясь за неё руками, но почти сразу осознал ещё более страшную вещь.

Его тело больше не могло дышать.

Силье лихорадочно хватал ртом воздух, но лёгкие не желали его всасывать. Сердце металось от груди и до горла, спускалось куда-то в живот и поднималось снова, вставая поперёк горла и перекрывая глотку.

Силье со всех сил ударил себя по грудной клетке, проник рукой за пазуху и вцепился в кожу ногтями, расцарапывая её, но по-прежнему не мог сделать вдох.

К нему даже не прикоснулись, но, похоже, он уже умирал.

Это их сила?!

Действительно... куда ему, простому охотнику, совсем не имеющему шаманского дара, против духов...

Было глупо пытаться сбежать или бороться.

Силье почти ничего не видел, так почернело в глазах.

Он больше не мог стоять, кости внутри точно водой стать решили и совершенно не слушались.

Неужели сейчас он умрёт...

Ещё одна ослепительная вспышка, а затем опять грохот.

Силье попытался подняться, но ноги не выдержали, подкосились, оттого рухнул во что-то мягкое и прохладное, правда, больная лодыжка больно ударилась обо что-то жёсткое.

Всё вокруг накрылось тёмно-багровой пеленой.

Возникло ощущение, что что-то такое уже было...

Возможно, боль привела его в чувство, но Силье всё же сумел вдохнуть.

Пальцы одной руки всё так же впивались ногтями в грудь, а вторая слепо зашарила рядом с собой в попытке за что-нибудь зацепиться.

Цветы... кругом были те самые омерзительные цветы, похожие на полоски мяса.

Неожиданно рука дотронулась до чего-то гладкого и круглого, очень и очень узнаваемого...

Компас?!

Как?!

Силье на ощупь узнал его форму и вырезанный на нём узор, и крепко схватил его — не будь компас таким твёрдым, Силье мог бы его и сломать, но Силье прекрасно знал, что этому компасу такие не страшно...

Его компас с ним...

Единственная вещь, оставшаяся от матери. Её последний подарок, что приведёт его к ней...

Откуда он тут?! Как так?..

Может, он выпал из одежды Силье, когда тот упал?..

На шкуре, в которую его засунули, по бокам были смешные выпуклости-мешки, и Силье успел в них пошариться, но, видно, недостаточно хорошо.

Кажется, он действительно растерял все умения... позор для сына лучшего из охотников племени. И впрямь глупый слепой щенок.

Силье вцепился в находку ещё сильнее.

Больше он никогда его не потеряет.

Лёгкие жадно втягивали воздух.

Его решили помиловать?

Или мамина вещь снова спасла его? Как делала уже множество раз?

— Бедный, до чего довели... Говорила я им... — послышались откуда-то сверху женские причитания. — Вот что вы, что вы опять, а?!

Силье с трудом свёл глаза в одну точку. Над ним склонилась белолицая женщина в возрасте.

Тёплая рука успокаивающе обхватила его запястье, той руки, что схватила компас.

— Всё хорошо, ты в безопасности, — проворковала незнакомка с круглым лицом, так напоминающим лицо его матери, столь же светлое, окаймлённое серебристыми волосами, жаль, не удалось разглядеть получше — слишком размылось зрение.

В безопасности?..

Силье со всех сил сжал пальцами компас.

— Это моё! — проскрипел он, готовясь к бою — плевать, в каком он состоянии! Умрёт, но не отдаст! Эта вещь — его драгоценность! Он не позволит её забрать...

Ни за что.

— Оставьте, — произнёс тот же мягкий и нежный голос. — Сынок, ты чего? Ох, что же делается...

Что она говорит?..

Почему поглаживает его по руке?

Силье пытался поймать её слова, но те сменялись звоном. Что... что за светлые силуэты приближаются к нему?

— Осмотреть... видишь, раны... 

Силье сделал ещё один вдох, и весь мир укрыло тенью — словно свет затмила собой огромная птица и взмахнула крылом, сметая последнюю мысль.

http://bllate.org/book/14962/1610247