Примечание: Хочу предупредить: в новелле смешано несколько наречий. Культура аруунарэ (лисьих людей) полностью вымышлена, однако кой-чего базируется на чукотской. Следовательно, часть терминов (чоттагин, яранга, нарты, ярар) взята из чукотского языка, а часть (имена, названия рек, гор...) придумана мной (язык народа лисьих людей аруунарэ носит название аруу-тыгэ). В примечаниях я буду помечать, что и откуда. Аруунарэ общее название народа потомков Аруу-Отца и Улие-Матери, делится сей народ на два племени: аруу-шаа (лисы ветра, живущих вблизи гор) и аруу-тээ (лисы воды). То же с фолхской культурой (в будущих главах): часть терминов из китайского, часть мои (язык фолхов — амарин). Пожалуйста, не стесняйтесь комментировать, мне очень важна обратная связь.
Как вы можете заметить, в языке аруунарэ ударения падают на последний слог (как и в амарине).
Поняла, что нужно объяснить разницу. Вороны (с ударением, падающим на первый слог) и вороны (с ударением на втором) — разные птицы (не все это знают).
Белые вороны (ударение на 2-ой) в сеттинге несут зло, жаждут погасить солнце. Самец белой вороны также зовётся вороной, а не вороном.
Вороны — чёрные вороны (ударение на 1-ом) — тоже хотят коснуться солнца, но не для того чтобы погасить, а чтобы узнать, что это такое (любопытство исследователя). Являются соперниками.В третьей главе дам полную легенду об Аруу, Улие, Ирфир и Керу.Есть ещё обычные чёрные вороны (ударение на 2-ой), не являются священными птицами.
Громко хлопнуло что-то над ухом, как если бы птица решила взлететь и подняла крыльями ветер. По щеке мазнуло лёгкой прохладцей, принёсшей с собой горчинку дыма. Силье недовольно завозился под шкурами, шевельнул стопами, подогнув пальцы, и уткнулся носом в пушистый мех. Терпко пахло оленьим духом и чуть-чуть пёсьим.
Просыпаться не хотелось. Так хорошо было, мягко, хоть и жарковато малость... Или не малость. Он же вроде откидывал лишние покрывала, отчего же опять в них укутан? Вся спина взмокла, мало шкур, так он ещё и в рубахе, и та прилипла к телу.
Где-то поодаль хрипловатым голосом напевали знакомые строчки:
— Отражается небо в глазах без дна,
Из зрачков шепчут воды Кайю-реки*.
*Голод на языке аруу-тыгэ. Здесь и далее стихи автора.
Силье кашлянул. Шерсть прям в рот залезла.
— Как же путь мне до дома теперь сыскать... — продолжала бабушка, и ей вторил какой-то стук.
Песнь о Матушке Улие.*
*Свет (аруу-тыгэ).
Бабушкина ученица однажды обмолвилась, что песня та из далеких времен, мол, сочинили её первые аруунарэ, ещё не поделённые на тех, кто за ветром последовал и тех, кто ушёл на берег.
— А луна с облаков молчаливо глядит... Ай, что ж такое! — мягкие переливы оборвались на полуслове — словно нить порвалась неожиданно. Бабушка, судя по звуку, принялась громко на что-то дуть. Впрочем, Силье уже догадался, что произошло. — Что тебе, игла, не по нраву? Чем не хорош белый мех? Ну, твоя взяла, возьму окрашенный... любишь ты красный, проказница...
Конечно, бабушка что-то шьёт... В последнее время она часто колола пальцы. Оно и понятно: по старости у неё село зрение, но признаваться в том гордая шаманка, славившаяся силой на все племена, не желала.
Силье нехотя разлепил ресницы. В глаза охотно полилась темнота, только в одном боку трепетал жёлтый язычок, маленький совсем. Жирник почти погас...
Однако в пологе было душно и жарко. Воздух отяжелел и обволакивал, как жир. К вспотевшему лбу прилипли взмокшие прядки. Силье пошевелил неловкой со сна рукой и снял с себя покрывало... Затем второе и третье.
Куда так много!
Где-то вдалеке бушевал ветер, но это было там, за ретэмом*. Силье повёл плечами и вздрогнул, почувствовав спиной холодок — ногой, вынырнувшей из-под покрывал, случайно задел край завесы полога,* пока выкапывался из-под этой тяжёлой, хоть и приятно мягкой меховой кучи.
*Ретэм — меховое покрытие яранги, сшитое из оленьих шкур (чукотский термин).
Полог — на Чукотке: тёплая маленькая комнатка-палатка из шкур внутри яранги, в которой спали. В холодной части яранги (чоттагине) температура воздуха не намного теплее, чем на улице, а вот в пологе может быть очень жарко и можно сидеть в нём без одежды. Полог обычно маленький, в яранге их может быть несколько. Отапливается он жирником и дыханием людей. В чоттагине же горит очаг, на котором готовят еду, там занимаются повседневными делами, хранят утварь.
Снаружи, за пологом, послышался перестук — кажется, бусы встряхнули. Бабушка — впрочем, как и мама, — любила нанизывать на шнурки обточенные косточки — как простые бусины-кругляши, гладкие, что речной камень, так и фигурки зверей или маленьких человечков, а ещё черепа небольших зверьков. Конечно же, в ход шли и камушки — более всего Силье обожал огненные капельки янтаря, жаль, что те были редкостью, — и ракушки, выброшенные волнами Кайю на песок. Частенько бабушка брала сушёные ягодки, пёрышки, красивые листья, смешно свернувшиеся корешки, а ещё зубы, много-много зубов разной величины. Обвешивала себя от груди и до пояса, чтоб они все стучали, как дождевые капельки, по её сложно расшитым одеждам.
— Смотрят звёзды — разве не стыдно тебе...
Бабушка крякнула и прищёлкнула языком. Зашуршала чем-то. Вновь брякнули бусы.
Силье втянул в ноздри воздух. Только сейчас сквозь влажную духоту полога он учуял тонкий, но такой вкусный аромат мяса. Громко забурлил желудок.
Встряхнувшись, Силье укрылся одним из покрывал — выбрал то, что полегче и мягче — подполз к плотной завесе, поднял её и выглянул из полога в чоттагин*. В лицо тут же брызнула прохлада, однако, какая!
*Холодная часть яранги.
Пахло так ярко, словно ярангу, как плошку, заместо воздуха наполнили супом. Силье торопливо сглотнул слюну. Её было так много, что он едва не подавился.
— Глядите-ка, кто проснулся! — проворчала бабушка, поднимая чёрную с проседью голову от шитья. Маленькие глаза прищурились подслеповато. — Я уж думала, до заката спать собираешься, — продолжила она. — Ну, ну, куда лезешь! Холодно... Сейчас я тебе принесу...
— Бабушка, а где Енуу*? — выпалил жгущий грудную клетку вопрос Силье.
*Слюнтяй (аруу-тыгэ).
— Откуда мне знать, — в полог просунулись руки, расписанные обережными узорами. — Давай-ка умоемся, как раз вода нагрелась... — и принялись обтирать ему лицо и ладони мокрой рукавицей.
— Бабушка! — отплёвывался Силье. — Я уже большой...
— Сейчас поесть тебе принесу, — не слушала его та, — только осторожно!
Зачем ему объяснять? Он не маленький, Силье уже целых семь лет!
— На, держи, — на колени, укрытые покрывалом, поставили плошку с супом.
Суп был наваристый, почти чёрный, сверху плавали, как на реке льдинки, светлые хлопья жира. Силье покачал чашку и схватился за костяную ложечку, походившую на весло. Поизучав ею суп, выхватил пальцами самый большой кусок мяса, запихал в рот и, пока жевал, принялся подгонять ложкой хлопья... что, если представить, будто они — белые лодочки?* А он, как Кайю-река, нашлёт на них огроменную волну...
*Вилмуллырилкырил — кровяной суп, блюдо чукотской кухни.
— Ешь быстрее, дел много, — вновь всколыхнулись шкуры, и рядышком опустилась ещё одна чашка, поменьше, пахнущая травами.
— Я морошку хочу, — пробурчал Силье, оторвавшись от занятия, — я знаю, она ещё есть!
Замороженные ягодки так приятно таяли во рту — Силье готов был питаться лишь ими. Вот сейчас бы положить на язык, чтоб его на мгновение кольнуло морозцем, а затем полилась бы терпкая сладость... как же он обожал этот вкус.
— Хоти, — пробурчала бабушка, — я тоже много чего хочу...
Силье вздохнул, пошевелил ложкой-веслом.
Сейчас такой шторм поднимет...
Огонёк жирника радостно выплясывал в углу, яркий, как цветок мака.
Неожиданно заколыхалась завеса, дохнуло снегом, и в ярангу ворвался громкий голос, а следом — не менее громкие хлопки, видно, от снега отряхивались.
— Бабушка Лынэры*! Бабушка Лынэры!
*Солёная рыба (аруу-тыгэ).
А дальше громко затявкали.
Силье оставил свою затею и махом опустошил чашу.
— Енуу! — проглотив, завопил во всё горло, высовывая голову из полога.
Лохматый щенок встряхнулся, раскидав всюду комья снега, радостно заскулил и кинулся к нему, опрокинул на шкуры и принялся лизать лицо. Силье заливисто расхохотался. Большие лапы жгли холодом, с шерсти валились ледяные капли и снег, и нос такой леденющий в щёку щекотно тыкался, но как же хорошо!
Как же он скучал. И всё равно, что едва проснулся. Разве нужно много времени, чтобы соскучиться?
Светлая шерсть Енуу золотилась в сиянии жирника, искрились на ней остатки снежка. Острые ушки встрепенулись и прижались к голове.
Енуу ткнулся лбом в лоб Силье.
Силье не мог больше хихикать, уже живот разболелся — то ли от супа, то ли от смеха.
— Начало-ось! Доел? — щенка оттянули назад. Над Силье нависло мрачное лицо бабушки. — Ну всё, одевайся. А это ещё что такое! — всплеснула она руками, когда Енуу, улучив момент, забрался мордой в пустую миску и принялся лизать уже её. — Так... а ну...
За спиной бабушки что-то стукнуло.
— Бабушка, я же просила, поменьше трав добавляй, — отхлебнув супа, заворчала Оныгыхар*. — И куски режь потоньше, чтоб мягче было...
*Собачий хвост (аруу-тыгэ).
— Мягче, потоньше, — забормотала бабушка, растеряв свой пыл от таких слов. — Ты мне ещё поговори...
Силье шмыгнул носом.
А лучше бы говорила! Оныгыхар готовит намного вкуснее!
Силье видел ученицу бабушки нечасто, потому что бабушка редко брала его в свою ярангу, где жила вдвоём с Оныгыхар, чаще приходила сама к ним в гости, когда родителям нужно было отлучиться. Однако в последнее время те всё чаще уходили на охоту вдвоём, порою на несколько дней, и бабушке стало проще присматривать за ним у себя. Обычно Оныгыхар ночевала здесь, уже давно все вещи сюда перетащила, но вчера решила вернуться в стойбище, с отцом что-то обсудить.
Силье безропотно позволил бабушке натянуть на него поверх лёгкой рубахи из ровдуги кухлянку, следом торбаса* — мохнатые, тёплые. Стало быть, бабушка нагрела, пока он спал.
*Чукотские сапожки.
Глаза поймали танцующий в очаге огонь.
— Я помогу тебе шкуры выбить, — засуетилась ученица.
— Милая, я что, в твоих глазах совсем старой стала? — зыркнула на неё бабушка.
— Сама ж говоришь — морозно, а я-то привычнее к холоду да побыстрее буду...
— Если так, — сдалась бабушка, — то буду благодарна.
Конечно, Оныгыхар выше и крепче. Бабушка рядом с ней совсем маленькая.
— Всё, теперь можешь вылезти, — проверив все завязки, отпустила она Силье, пока Оныгыхар скатывала шкуры, чтоб вынести их на снег. — Тьфу, а ты-то куда! — заругалась она на Енуу, с визгом вынырнувшего вслед из полога. — Даром, что один в помёте был, шуму, как от десяти собак разом.
Силье прошагал к очагу, едва не споткнувшись о Енуу, и осторожно уселся рядом.
Сколько всего здесь разложено было!
— Оныгыхар! — закричала бабушка.
Оныгыхар, метавшаяся туда-сюда, оттянула щенка за шиворот, не дав украсть кость, и уволокла за собой из яранги.
— Ничего не трогать, — блеснула светло-голубыми глазами бабушка, склоняясь над Силье, — и собаку сюда не пускать. Я сейчас вернусь, — и отошла к котлу, в котором ещё побулькивали остатки еды.
Силье покивал.
Конечно, он всё понимает.
— Травок меньше... так же невкусно будет... — сокрушалась бабушка, чем-то гремя.
Будто она пробовала! Сама-то варёное не ест! Страдает один Силье.
Бабушка разложила вокруг на шкурах разномастные бусы — каких только не было! — перья, резных человечков и зверят из кости и дерева и ещё какие-то штуковины. Глаза разбегались от такого богатства. А дотронуться нельзя...
Силье надул щёки. Ничего нельзя!
— Сейчас приду, — бросила ему бабушка, выныривая из яранги вслед за Оныгыхар.
Силье поднял лицо.
Над очагом коптилось мясо — даже если б хотел, не дотянуться. Всюду, куда падал взгляд, развесили пучки трав — сухих уже, жёстких, — и туески с ягодами в оленьем жиру. Силье точно знал: вот там вороника, там клюква и даже морошка есть. Но такую он не хотел! Хотел другую, мороженую, что хранилась снаружи, под снегом.
Еще корешки свисали, шнурки всякие, ремешки и, конечно, пёрышки и фигурки.
Силье косился на шкуру над головой. Она большая была, чтоб видел каждый сюда входящий. Тёмная, почти чёрная, повешенная сюда совсем недавно. А рядом с нею щерились маски. Силье вздрогнул. На них смотреть он не очень любил.
Вернулся глазами к полу.
Может, если совсем чуть-чуть, одним пальцем, слегка, то всё-таки можно?
Он ведь не Енуу. Кусать ничего не будет, слюнявить тоже.
Покосился на маски.
Ну, он же кончиком пальца... ничего не сломает!
Глаза прилипли к выбивалке из оленьего рога, валявшейся поодаль. Ух ты. Силье пощупал один из отростков. Ухватился смелее, оглянулся, повертел, приделал к голове, убрал.
Не, скука.
Поглядывая в сторону входа, Силье решил покопаться в перьях и вытянул из кучи целое гусиное крыло белого цвета — прямо с косточками. Помахал им разок-другой. Как здорово, теперь он мог призывать ветер!
Будь у него два, получилось бы взлететь?
Силье принялся рыться с двойным усердием.
Нашёл только чёрное, ворона. Но какое!
Ну и что, что разные... Так красивее!
— Горит огонёк в ночи, — послышались напевы бабушки, воспрянувшей духом, — расплетает косу красавица... — шаги приближались.
Силье отбросил крылья и сложил руки на коленях.
— Ничего не брал? — с подозрением посмотрела на него бабушка, вернувшаяся в ярангу. — Сейчас приберу тут всё, будем кухлянку отцу твоему подшивать...
Силье кивнул. Для него было обыкновенным делом помогать бабушке при шитье, подавать иголки, нитки, разделять сухожилия, из которых нитки те получались.
Однако не успела бабушка убрать и половину вещей, как за входом раздался многоголосый лай. Похоже, всполошились все собаки сразу.
— Я тебе что сказала! — перекрыл тявканье окрик Оныгыхар. — Проваливай!
За криком последовали громкие хлопки — громче, чем были, неужто стала выбивать шкуры ещё усерднее? А с кем говорит? Гости пришли? Силье вытянулся. Гости были безумной редкостью!
— Я подачки твои сам знаешь куда тебе засуну...
Но почему Оныгыхар такая злая?
Снаружи что-то загрохотало, аж собаки враз стихли, один только пёс заскулил жалобно, словно испугавшись.
— Что у нее там стряслось? — у бабушки всё из рук попадало. — Вот так и отправляй, — торопливо встала, отряхнула ладони и посеменила к ученице. — Сиди, сиди, погляжу, что там такое, и приду... Никуда не лезь!
Силье разочарованно опустил голову. Однако тут же её поднял.
Бабушка оставила без присмотра ярар! Ранее, за кучей всякой всячины, Силье его не усмотрел, но теперь разинул рот. Ну и дурак! Чуть не упустил! Бабушка ж уберёт его, и всё! Только издалека смотреть сможет!
Как давно Силье хотел к нему прикоснуться!
У мамы с отцом тоже был ярар, поменьше, простенький, без подвесок. В него бил отец.
Силье ни разу не видел, чтобы к нему прикасалась мама. Для камланий маме ярар не был нужен... она танцевала со своей большой иглой — сверкающим, как лунный луч, цзянем со смешной кисточкой.
Но тут-то ярар шаманский!
Силье снова глянул на маски. Перевёл взгляд на шкуру.
На ней был нарисован большой лис — белый-белый, с чёрными прищуренными глазами — а вокруг него было много-много маленьких, белых и красненьких. Окружали их горы, дыбились волны, рассыпались тут и там звёзды...
У Аруу-Отца было девять хвостов, ярко-красных, как языки пламени.
У ярара снизу тоже болталось девять хвостиков, правда, не лисьих, а из оленьего меха, окрашенных в алый. А ещё много пёрышек, чёрных, будто бы ночью напитанных — как у Ирфир-Сестры, Чёрной Гусыни*.
*Чёрная казарка, птица, похожая на гуся с чёрным опереньем и белым «ошейничком» на шее.
Сам он был пустой, светлый и круглый, как луна.
Силье дёрнул один из хвостиков. Мех мягко скользнул меж пальцами, и внезапно ему почудилось, что кто-то над ухом отозвался мягким смешком. Силье тут же обернулся, но в яранге он был один, даже голоса снаружи и лай утихли. Только очаг потрескивал.
Силье пугливо уставился на Аруу-Отца, но глаза того, похожие на два полумесяца, так же щурились, будто с тёплой насмешкой.
Показалось...
Рука, отведённая назад, вдруг нащупала колотушку, с которой свисал красный хвостик.
Бабушка говорила, что бубен — что лодочка, чтоб по мирам плавать, а колотушка, значит, вместо весла.
Схватив колотушку, Силье мягко коснулся ею ярара, с краешку совсем.
Звук был тихим, почти неслышным.
Посмотрев на Аруу-Отца, Силье покусал губу и стукнул увереннее.
По яранге разнёсся громкий звук.
Силье восхищенно замер.
И в момент, когда он поднял руку и решил стукнуть ещё раз, завеса над входом откинулась, и на Силье уставилась бабушка.
Силье крепче сжал колотушку, не зная, что делать. Хвостик щекотал запястье, словно ластился.
Однако, гневаться бабушка не стала. Посмотрела на Аруу-Отца, вернулась глазами к Силье и вдруг улыбнулась.
— Всё же права я. Духи тебя зовут...
Зовут? Куда?
— Зов не всегда слышим, — сказала бабушка, ласково разжимая его ладонь и забирая колотушку, — но ты его чувствуешь... Вот здесь, — и ткнула пальцем ему в грудь, где билось сердце.
В ярангу пробралась Оныгыхар, сверкая глазами.
— Но пожалуйста! Как же мы без тебя! Знаешь же, что праздник...
— Как я его оставлю? — перебила устало бабушка. — Видишь же, бродят где-то. Обещали вернуться утром, а солнце уж к земле катится...
— Бабушка, я с тобой хочу! Я хочу на праздник! — услышав это слово, Силье, хотевший было сказать про тот смешок, разом растерял все мысли. Он никогда не был на праздниках в стойбище! Только слышал! — Пожалуйста! Праздник! — и взглянул на бабушку взглядом, от которого мама всегда прекращала ругаться.
— Не смотри на меня так, — подняла брови бабушка. — Ишь ты... выучился. Бессовестный. Ну что такое, — прищёлкнула языком, — а глазища-то... как у пыжика*. Вот ведь родился какой. Вырастет — девки с ума посходят.
*Новорождённый северный оленёнок.
Силье почувствовал ледяной укол в сердце.
Он такой страшный?
Но ведь мама умилялась, гладила его по голове... Жалела?!
У Силье задрожала губа. Он не хотел, чтобы из-за него сходили с ума девки!
Он что, виноват, что такой уродился?
— Я страшный? — вырвался изо рта всхлип. По щекам заструились обжигающие ручейки.
— Вот что с ним делать, — вздохнула бабушка и подняла его на руки.
— Такой хорошенький, — прижала руки к груди Оныгыхар, уставившись на него.
«Врёшь ты всё», — буркнул мысленно Силье, утыкаясь носом в бабушкин меховой воротник.
Постоянно врёт! Недавно сказала «точно-точно будет не больно!», когда зуб ему выдирала. Наврала!
— Да это ж молочный, — ещё сделала тогда вид, что не верит, — как тебе может быть больно?
— А ведь и правда... пора б тебя в стойбище, — бабушка утёрла ему лицо ладонью. — Познакомиться со всеми уже по-нормальному... Он горд, да за гордыней своей ничего не видит, солнце затмило глаза, даром что с гор не слезает. Ты-то что здесь сидеть должен... Познакомишься с дядей своим. Деда увидишь, сколько его не видал уже...
Силье навострил уши.
— Да ты маленький совсем был, понятно, что не помнишь... и обряд пройти надобно, чтоб как у всех... по традиции... перед всей семьёй...
Обряд? Какой?
— Как же лодочке плыть, не зная, куда? Только вот я уверена, ты — шаман, — палец дотронулся до носа Силье. — Ухитэрэ*... сильнейший ухитэрэ...
*Слышащий звёзды (аруу-тыгэ).
Ухитэрэ? Как бабушка и Оныгыхар?!
— Не просто ж так... — продолжила бабушка, однако осеклась и махнула рукой. — Возьмём тебя. Если будешь слушаться!
Силье закивал так, что ещё немного, и голова б отвалилась.
«Птицы слышат ветер... и могут услышать печальную песнь Улие, доносимую ветром из мира духов, но не способны её понять, — вспомнились ему рассказы бабушки, — только перепевают на свой лад, искажая её. Шаманы ухитэрэ слышат ветер, как птицы... однажды песнь будет собрана и разгадана, и мы узнаем истинное имя Аруу-Отца».
Рождаются ухитэрэ редко...
— Когда Аруу отдал свои крылья Великому Древу, часть перьев с них просыпалась на землю, — молвили древние сказания, — так родились пичужки земные. Но иногда из пера рождается шаман.
В ночь, когда на небо восходит звезда Улие, ухитэрэ перевоплощаются в птиц и улетают в мир духов, в надежде, что смогут услышать хотя бы частичку песни... говорят, что в момент, когда будет пропет один из слогов имени, звёзды на миг померкнут и луна скроется с небес, погрузив мир в полнейший мрак, но кроме ухитэрэ, этого никто не заметит — застынет время для простых людей.
И сам слышащий звёзды шаман этого не увидит, только почует нутром.
И когда соберётся имя, как бусинки, одна за другой, — говорили, что девять частей должно быть в нём, — с Аруу спадёт проклятье забвения, что наслала на него Белая Ворона Керу.
Вот только... поначалу нужно собрать всю песню, а затем разгадать имя...
У каждого существа есть истинное имя — не то, что дали отец и мать, а изначальное имя духа при сотворении. Музыка каждого существа, песнь его жизни.
Аруу забыл свою песню — самое страшное, что может случиться.
— Нет инструмента, способного повторить эту песню такой, каковой она была задумана, — вздыхала бабушка, — потому что инструмент тот находится в мире духов. Шаман может поймать один слог — один раз за всю свою жизнь, если ему улыбнётся удача, но, уходя из мира духов, получит лишь знание, что этот слог был. Все ухитэрэ собираются в мире духов — и те, что жили раньше, и те, что живут сейчас, — и делятся этим знанием. Песнь будет сыграна и разгадана там же...
— То есть, сколько слогов собрано, никто не знает? — расстроился Силье.
— Я знаю, — бабушка потрепала его за ухом, — и Оныгыхар скоро узнает. Но только там — в другом мире. Здесь мы только помним, что знаем.
...Честно говоря, чем больше Силье узнавал про шаманов, тем больше путался и пугался.
Вот и сейчас бабушка с ученицей начали обсуждать нечто странное.
— Надо ярар покормить, — потёрла лоб Оныгыхар. Силье оторопел. Костяшки пальцев Оныгыхар были сбиты. Что случилось? Неужели об лёд кожу рассекла?
— Покормим, конечно, — ответила бабушка и загадочно глянула на ученицу. — Пора и тебе свой делать.
Оныгыхар распахнула рот.
— Уже?!
— А сама не чуешь?
— Но не слишком ли быстро?
— Пора.
— А я тоже хочу покормить! — воскликнул Силье.
Где у ярара рот? Неужели он может жевать?!
Силье настороженно глянул на него. А вдруг он сожрёт его? Или руку откусит...
Страшные какие-то лодки у шаманов.
— А ты мал ещё, — отрезала бабушка. — Когда станешь шаманом, создашь свой ярар и будешь кормить его.
— Но я посмотреть только...
Хоть узнать, где рот находится, и чем кормят, чтоб в следующий раз наготове быть.
— Нельзя. И не делай такие глаза. Посиди пока, с нитками мне помоги. Будем шить...
Силье шмыгнул носом, но пришлось повиноваться.
Ничего! Он всё равно узнает, где рот! Обязательно! Не будь он Силье!
***
Оныгыхар уселась на шкуру, скрестив ноги. Ухватила костяную плошку со светлым нутром — Силье знал, что то смешанная с водой белая глина. Рядышком также лежали плошки с красненьким содержимым — кровью оленьей, и чёрненьким — сажей, смешанной с жиром.
Сначала она обмакнула указательный палец в белое. В дрожащем сиянии пламени обернулась к большой миске с водой, такой чёрной в полумраке, что отражала её лицо точь-в-точь. Несмотря на то, что Силье уже было семь лет, он до сих пор немного пугался отражений, хотя мама говорила, что всё это ерунда... Мама... Так жаль, что она не пойдёт с ними на праздник!
Оныгыхар поставила палец на лоб и повела по коже...
Силье смотрел, как рождаются на её гладком тёмном лице волны Кайю-реки и хребты гор, как рисуется на лбу солнце, как вокруг глаз рассыпаются звёздочки.
Перед тем, как коснуться губ, рука Оныгыхар замерла, показалось, что рот её дрогнул, и пальцы тоже отчего-то вздрогнули, будто она не решалась. Однако, затем все-таки осмелела и провела длинную полосу вниз, от губы и до подбородка.
Затем взяла плошку с красненьким нутром и нанесла на кожу языки огня, а потом чёрным изобразила кучерявые тучи и следы от лисьих лап.
Силье покачивался взад и вперёд от восхищения: как же красиво! Ещё и глаза подчернила так интересно, как у лисицы.
Неуверенно, оглядевшись по сторонам, Оныгыхар запустила пальцы в волосы и принялась их прочёсывать. Чёрные прядки спускались ниже плеч. Подумав, Оныгыхар начала вплетать в них окрашенные шнурки и бусы.
Силье знал, как сильно мечтала Оныгыхар отрастить волосы.
— Хочу такие же, — с завистью протянула она недавно, глядя на бабушку. А у бабушки косы и впрямь красивые были, толстые, с её руку, чернющие, что уголь, с тонкими белыми полосами. — И чтобы летом в них цветы вплетать... — мечтательно вздохнула, а потом, погрустнев, взъерошила свои волосы.
— Уж к лету-то будут, — заулыбалась бабушка.
— Тяжело ей, — бормотала после, — но держится. Сильной шаманкой будет.
— А мне, мне тоже волосы растить надо? — спрашивал Силье. — И заплетать их...
У отца они были такие же короткие, как у Оныгыхар.
— Да, — кратко ответила мама. Силье знал, что в её землях все носят длинные волосы.
— Нет, — помотала головой Оныгыхар.
— Как захочешь, — пожал плечами отец.
— Вырастешь — решишь, — решила его проблему бабушка, отсекая ему волосы по плечо.
Подумав, Силье пришёл к выводу, что и так нормально.
Мама смолчала, только смотрела, руки сложив на груди, как падают на пол его остриженные пряди.
— Вырастешь — решишь, — медленно повторила она потом за бабушкой, прижимая к себе Силье.
...Поначалу Оныгыхар была робкой, всего шугалась, куталась в шкуры с головой, так, чтоб только глазища оттуда сверкали — яркие-яркие, сине-зелёные, как следы от хвостов Аруу-Отца, — но потом осмелела. Всё чаще в стойбище возвращалась.
Бывает, что дар у шамана неожиданно проявляется. Вот и её духи позвали внезапно. Да так, что вся жизнь кувырком пошла. Провалялась она в лихорадке почти луну, думали, что помрёт, но нет, выкарабкалась. А как открыла глаза — поняла, что теперь по-иному жить будет. Все дела отбросила прежние. Отец, говорят, поначалу её чуть с ума сошёл, но недавно бухнулся перед ней в снег и просил прощения.
Тяжело ему было принять перемены, остался вдовцом с единственным ребёнком, а ребёнок встал на путь шамана... Силье так и не понял, что в этом плохого — разве шаманом быть не почётно? Но взрослые только переглядывались.
— Это дела их семьи, — ответила бабушка, не желая вдаваться в подробности.
Силье видел, как текли слёзы по лицу отца Оныгыхар.
Та постояла, опустив голову, укрыв лицо волосами, а затем опустилась на корточки и обняла его.
— Я не сержусь, — тихо сказала, — понимаю, что сложно. Но я... я давно чувствовала, что такова тропа моей жизни. Просто... я... я...
— Раз то воля духов, значит, приму, — ответил её отец, — Возвращайся...
Оныгыхар отвела глаза.
— Нет, не хочу... пока что.
— Почему ты так избегаешь дома родного? — хмурилась бабушка. — Все только рады тебе. Норыхыгай* хорошо обучит тебя. Для тебя ж будет лучше...
*Крепкий камень (аруу-тыгэ).
Та была наставницей бабушки — Силье боялся представить, насколько она была старой.
— Я у тебя учиться хочу, — воспротивилась Оныгыхар.
Бабушка вздохнула.
— Твоё желание. Только от люда-то не бегай. Глядишь, и замуж выйдешь... с парой уж всяко легче.
Лицо Оныгыхар исказилось, прикрыв его рукавом, она ринулась прочь из яранги.
Бабушка скорбно смотрела вслед.
— Я ведь добра тебе желаю...
— Кто ж меня возьмет, — сидя рядом с Силье, смотрелась Оныгыхар в воду, поворачивая лицо и так, и эдак. Ухватилась за волосы, дёрнула, скривилась. Показала белые зубы, наморщила нос, потёрла бровь. Опустилась рукою к шее, а затем до груди, куда падали бусы. Взгляд её потух. — Кому я нужна... Что во мне хорошего...
— Ты хорошо пахнешь, — ответил Силье, прижимаясь к ней и заглядывая в глаза. От неё всегда вкусно пахло мясом и какими-то травками. Оныгыхар прекрасно готовила. — И мясо у тебя вкусное, — облизнувшись, он попросил жалобно: — Сваришь? Как вчера...
Похлопав ресницами, Оныгыхар расхохоталась.
— Ой, не могу... Силье...
Больше она ничего не сумела выдавить, так и покатывалась со смеху.
Силье нахохлился. Что смешного? Нет, он бы в жены её не взял, она какая-то слишком шумная, словно её в десять раз больше, чем видится — и тут она, и там, постоянно куда-то бегает, где-то роется, что-то делает и болтает, болтает, болтает, — это поначалу она была стеснительной, а потом как осмелела! И старая, но вокруг все старые, уж кто-нибудь на ней женится.
Только вот будет ли она варить мясо для Силье, если её возьмут замуж?
Печально стало.
Но всё-таки этого было недостаточно, чтобы жениться на ней самому.
Выплыв из мыслей, Силье мазнул взглядом по одной плошке, той, что с беленькой сердцевинкой.
Может, ему тоже можно?
Бабушка ж сказала, что из него может получиться шаман. Может ли он тоже расписывать лицо?
Силье прищурился и протянул руку.
Плошка перевернулась.
— Силье! — возмутилась Оныгыхар, оборачиваясь. — Что ты делаешь?
— Я тоже хочу! Мне тоже надо!
— Рано тебе, — та упёрлась.
Силье уставился на неё.
— Нет, Силье... Нет... Не заставляй меня... не смотри так... Нет. А-а-а, н-ну тебя! Давай сюда свою рожицу... что хочешь? Давай солнышко...
— Почему оно белое? — насупился Силье, увидев, в которую плошку нырнули пальцы. — Я хочу жёлтое!
— Где я тебе жёлтый возьму...
— Что у вас тут такое? — бабушка вошла в ярангу.
— Солнышко хочет.
— Рано, — отрезала бабушка. — Смывай. Это не шутки, Оныгыхар, он-то дитя малое, а ты куда?
Оныгыхар неловко кашлянула и потёрла плечо, отведя взгляд.
— Я взрослый!
— А ты не вякай. Коли взрослый — так иди сам себе суп вари.
— Я ещё недостаточно взрослый, — поразмыслив, сообщил Силье и смущённо потупил глаза.
***
Белым-бело, словно всю землю молоком затопило, и от молока пар клубился, холодный только.
С тёмного неба летели снежинки, мягенькие, как пух. Скрипели нарты, длинные, узенькие, как байдарка. Собаки махали хвостами и перетявкивались, унося их вперёд. Всего их было девять, бежали они бок о бок, каждая привязанная отдельным ремнём, только одна — самая сильная, мать Енуу, Нухы* — выдавалась вперёд.* Управляла ими Оныгыхар.
*Облако (аруу-тыгэ).
*Веерная упряжка.
Сбоку, высунув язык, бежал Енуу, то проваливаясь в снег, то выныривая и встряхиваясь.
— Он же не успеет! — заволновался Силье, высунувшись из шкур.
— Что с ним станется, — буркнула бабушка, заворачивая его посильнее.
— Бабушка!
— Ты глянь, какие у него лапы! Зачем ему в нартах ехать? Пусть бежит... вырастет, может быть, вожаком станет. Пускай учится.
Ну, если вожаком, то ладно. Силье хотел, чтоб Енуу был сильным, потому в нарты звать не стал.
Снег налипал на волосы, приставал к щекам, лез на ресницы. Силье вдохнул носом снежинку и чихнул.
Небо было столь тёмным, словно дымом от края до края наполнилось. Белые сопки вздымались волнами, как если б молоко закипело и тут же застыло.
Постепенно впереди нарастал шум. Ещё немного, и из-за очередного холма показалась заснеженная равнина.
Стойбище... Какое оно большое! Силье разинул рот, и в него тут же залетели снежные хлопья.
Много яранг — размерами куда больше, чем у них с мамой и папой или у бабушки, даже отсюда видно! — так много, больше, чем пальцев у Силье на руках! Вот если ноги ещё добавить, наверно, столько! А может, и их не хватит!
Яранги были похожи на перевёрнутые плошки или большие рыбины, распластавшиеся кверху пузом на огромной льдине. Вокруг них суетились люди, лаяли псы.
У Силье разбегались глаза. Он никогда не видал столько людей и столько собак за раз.
— Эй! — крикнула Оныгыхар. Прям под нарты, разбивая собачий строй, бросился какой-то человек, ухватился рукой, да упал, проехался животом по снегу. — Мать твою, ты что, ополоумел в край, а? Убиться хочешь?!
Силье перепуганно прижался к бабушке.
— И впрямь, мозги отморозил, — с укором покачала та головой и прижала ладони к шапке Силье, там, где уши находились. — Не слушай!
Силье вздохнул. Чего он там не слышал?
Оныгыхар ругалась громко и длинно, но не так интересно, как отец.
— Бегают тут дурни всякие... — бормотала бабушка.
Нарты затормозили.
Оныгыхар спрыгнула и кинулась к собакам. Те радостно повизгивали, валились в снег, пытались увалить за собой и её.
— Оныгыхар, — парень в смешной меховой шапке, всей в снегу, с падающей из-под ней густой чёрной чёлкой, почти укрывшей один глаз, быстро оправился и побежал к ней, — дай ж мне сказать... Ты всё не так...
— Я всё правильно поняла, что пристал? — возмутилась девушка, даже не оборачиваясь. — Ты сказал — я услышала.
— Оныгыхар... — набрал воздуха в грудь парень. — Я совершенно не то имел в виду. Я... я испугался вначале, подумал, что буду не нужен... как же мы... как же всё, что у нас было... Я идиотом был. Ну, хочешь, избей меня, только выслушай...
Силье с интересом выглядывал из-за бабушкиного плеча.
Что за странный человек, просит избить его!
— Глядишь, и свадебка будет скоро, — тихонько сказала бабушка. — Ежели не поубивают друг друга, конечно. Ой, дурачьё.
Силье недоумённо посмотрел на неё.
Чтобы жениться, нужно подраться?
Взрослые такие непонятные.
А мама с отцом тоже боролись?
— Давай его я понесу, — предложила Оныгыхар, возвращаясь. Бабушка кивнула. Оныгыхар схватила Силье и ловко прижала к себе. — Бабушка, ты куда, к вождю?
— Нужно предупредить, понять, как его лучше представить...
— Так представим сейчас, — пожала плечами Оныгыхар.
— Негоже, — нахмурилась бабушка. — Видишь, глазеют уже, даром, что личико не видать издалека.
— Будто не поняли ещё, — фыркнула девушка.
— Откуда тебе знать, поняли или нет. Всё нужно по правилам делать.
Оныгыхар вздохнула.
— Дай я к отцу его отнесу, хоть погреться. Его не будет сегодня, уехал на берег.
— Только не оставляй одного!
— Пф, за кого ты меня принимаешь.
На руках у Оныгыхар видно было намного больше, чем с бабушкиных.
— Не верти головой, — шепнула девушка, — сказано ж, по традиции надо. Всех соберут для начала...
Впрочем, кажется, люди не сильно-то и смотрели. Все занимались своими делами, только несколько детей, один из которых, покрупнее и выше, держал в руках кожаный мячик, таращились из-за угла, да женщина какая-то с лицом, почти полностью закрытым свисавшими с шапки бусами, заметив их, бросила мясо собаке и, похлопав ладонями, захромала, опираясь на крючковатый посох, в сторону самой большой яранги.
Оныгыхар же, фыркая, утащила Силье в другую, намного меньше.
Холодная она была, ничем не освещаемая. Силье замер, боялся чем-нибудь духа их семьи разгневать.
— Я только утром ушла, — сплюнула Оныгыхар, чуть не споткнувшись обо что-то в темноте, — и уже беспорядок какой. Вот что б отец без меня делал...
Посадила Силье и принялась разжигать огонь.
Вскоре вспыхнуло яркое пламя. Силье подполз поближе к нему.
— Хочешь взвару из ягодок? — предложила Оныгыхар. — Морошка есть, клюква... согреешься.
— Оныгы... — в ярангу заглянул тот же парень с чёлкой.
Оныгыхар дёрнула головой и оскалилась совсем по-собачьи.
— Сгинь, ворона плешивая!
— Не уйду никуда, — тот был предельно серьёзен, — сколько хочешь, гони, можешь даже убить — буду духом ходить за тобой, но не оставлю.
Оныгыхар выругалась так, что у Силье из головы все мысли в раз выветрились.
Ничего себе! Она умеет совсем, как отец!
— Силье, посидишь тут чуток? — вспомнив о нём, выдохнула девушка, вручая ему чашку с горячим питьём. — А то не отлепится... Никуда не выбегай! Я сейчас приду!
— Конечно, — покивал Силье.
Он всё понимает. Да и куда ему выбегать? Конечно, любопытно узнать, как выглядит стойбище, не так уж много он рассмотрел, но одному страшно. Родители, как и бабушка, запрещали ему гулять одному.
Тем не менее, одиночество его скоро было нарушено. Из-под плотной завесы из шкур, укрывшей вход в ярангу, выкатился пухлощёкий мальчик, а следом за ним — ещё несколько, те, кого видел Силье снаружи. Самый крепкий из них выплыл вперёд, аки гордый гусь, прижимая к животу мяч, и навис над вставшим Силье. Блеснули синие глазки-щёлочки.
— Кто ты такой? — требовательно спросил мальчик.
— Я Силье, — робко произнес Силье, сжав пальцы. Какие они все высокие! А особенно этот! Выше на голову и шире Силье раза в три! Или всё дело в одеждах?
Силье сглотнул комок в горле. Страшно...
— Я Нурогэ*, сын Ыунара* Стремительного Копья, твой дядя, — нахмурился мальчик. — А раз дядя, ты должен слушаться меня! — и ткнул его кулаком в грудь.
*Нурогэ — Сотрясатель гор (аруу-тыгэ).
Ыунар — Буран (аруу-тыгэ).
— Х-хорошо, — Силье отступил на шаг.
С любопытством взглянул на этого дядю. Это брат его отца? Значит, он наверняка такой же умный. Но почему такой маленький? Ну, по сравнению с отцом. Отец-то огромный... Разве дядя не должен быть взрослым?
А ведь бабушка как раз говорила, что ему пора познакомиться с дядей. Значит, он хороший!
Силье робко улыбнулся.
Мальчишки переглянулись.
— Играть умеешь? — подбросил дядя мячик. Силье едва уклонился, хоть и было это достаточно тяжело в его одеждах — бабушка вечно заворачивала его в кучу слоёв, двигаться почти невозможно! — Пойдём с нами.
— Но мне нельзя, — неуверенно произнёс Силье, — Оныгыхар сказала мне, чтоб я сидел тут... а она...
— Оныгыхар сказала! — прыснули мальчики. — Ха-ха-ха! Идём, — дядя схватил его за рукав и дёрнул к выходу. Силье не успевал перебирать ногами, его почти волоком тащили.
— Что медлишь? — толкнули его в бок. — Кто последний, тот воронье дерьмо!
Силье обиделся. У них такие длинные ноги, как ему угнаться! Зачем сразу так грубо! Как же гостеприимство! Он дважды чуть не упал!
— Куда мы бежим? — запыхиваясь, спросил Силье, пытаясь не увязнуть в снегу. Метель усилилась, хлопья забивались за шиворот, приставали к лицу, забивали ноздри, заставляли задерживать дыхание от наиболее колких потоков ветра.
Разве удобно играть в такую погоду на улице? Почему б не сыграть в яранге? Там теплее!
— Сейчас увидишь, — ответил ему дядя.
Взрослые, встречавшиеся на пути, молча провожали их взглядами, но не мешали.
Силье воспрянул духом. И почему родители были так против, чтобы он приезжал в стойбище? Никто его никуда не гонит, он уже познакомился с дядей и теперь будет играть с другими детьми! Силье никогда не играл с ровесниками, потому немного стыдился — что, если те разочаруются в нём, узнав, что он не умеет во что-то играть? Нет, у него, конечно, тоже был мячик, даже побольше и покрасивее, его отец сделал, но и играл он только с отцом да Оныгыхар...
Почему они убежали так далеко? Тут как-то странно, кругом тишина, яранги уже давно скрылись из виду, только сугробы высятся да нарты поломанные грудой валяются, засыпанные снегом, с ещё каким-то хламом, какие-то жерди отдельно разбросаны... ещё на плошку едва не наступил, почерневшую от сажи. Ступать было тяжело, снег был нетоптанный, наверно, так чувствовал себя Енуу, пытаясь бежать за нартами. Между прочим, добежал до самого стойбища! Только куда же делся?..
— Мелкий какой-то больно, — в этот момент донёсся голос одного из детей, — без слёз не взглянешь.
— А ты ожидал? Кости-то птичьи, — вяло протянул дядя, не сводя взгляда с Силье. Силье неуверенно покосился на остальных. Шесть... или семь? Силье только учился считать и не был уверен, не было никого, чтоб ему подсказать, правильно или нет...
Почему все так смотрят? Какие кости?
— Ы-ы, — мальчишка в объёмной серой шапке ухмыльнулся и неожиданно больно ущипнул Силье за щёку, — какой урод. Где это видано, такая кожа? И глаза в половину рожи... куда мозг вмещается?
Что? Силье отшатнулся, хватаясь за щёку. Больно же!
— Что вы говорите, — жалобно протянул он, — я не понимаю...
— Чёрные какие, — потёр подбородок ещё один незнакомец.
— Как у вороны! — подхватили в толпе, замыкающей его в кольцо.
— Где это видано, чёрные глаза, а!
— Фу, ну и гадость. Как твоему отцу не противно глядеть на тебя?
— Он же старше тебя, Нурогэ! Как он может быть таким хлипким!
— Да, да, уродец, — соглашались со всех сторон, — и это сын твоего брата, Нурогэ! Неужели твой старший брат слеп?
— Точно мамка говорит, околдовала его ворона...
— А перья у него есть? А?
Все в миг замолчали. Дядя продолжал смотреть с прищуром, и Силье почувствовал мелкую дрожь. Почему его называют уродцем? Почему его отцу он должен быть противен?..
В глазах расплывалось от обиды.
— Где твои пёрышки, тумио-нээ?* — круг начал сжиматься.
*Белая ворона (аруу-тыгэ).
— Оборачиваться умеешь?
— Показывай! — кто-то дёрнул его за капюшон.
— Покажи перья! Покажи перья!
— К-какие перья? — почему они называют его белой вороной?! Разве это не злобные духи, едва не погубившие Аруу-Отца и разлучившие его с Улие-Матерью? — Я... я не тумио-нээ... Я Силье...
— Я слышал, если его напугать, то перья полезут! — пропищал самый маленький из мальчишек — однако, даже он был выше и крепче Силье.
— Напуга-ать? — неожиданно подал голос дядя, всё это время молчавший.
И с силой толкнул его в живот, так, что Силье упал в сугроб. Капюшон слетел, за шиворот забился снег. Силье хватал воздух ртом. Даже в толстых одеждах чувствовалась боль!
— За что?! — закричал громко. — Что полезет?! Я человек!
— Ха-ха-ха, ты-то?
— Мерзкая ворона, тумио-нээ! — нависли над ним со всех боков, спереди и сзади, хватая за одежду и не позволяя встать. — Хотела сожрать солнце, но наелась дерьма! Сын келе!*
*Злой дух/демон/чёрт в чукотской мифологии.
— Я не келе, не келе, — закрывался руками Силье, — не трогайте меня, я не тумио-нээ! Отпустите! Не тяните одежду! Вы порвёте! — бабушка с мамой так долго расшивали его кухлянку, а они так тянут, что могут порвать. — Ай, больно! Не надо! Мне очень больно! Хватит! — и отпихнул ногой наугад того, кто дал ему локтем в челюсть, столь сильно, что из глаз брызнули слёзы.
Мальчишка взвигнул и приземлился на зад.
— А-а-а-а! — завопил он во всю глотку. — Кажется, я сломал ногу! Как сильно боли-и-ит! — и разрыдался.
На мгновение все притихли, и Силье постарался встать на корточки, упираясь ладонями — в борьбе он лишился рукавиц и теперь от жёсткого снега появились ссадины, но его с силой ударили в бок.
— Проклятый келе! — заголосили мальчишки, принимаясь пинать его. — Из-за тебя он станет калекой!
— Сегодня ночь восхода Улие, покажется ли она нам, если увидит средь нас келе!
Силье пытался сопротивляться, но безуспешно, их было слишком много, и каждый был чересчур силён, в итоге только закрылся и тихо выл от боли.
— Исчезни, злой дух! Исчезни!
— Я не злой дух... я не келе... я такой же, как вы...
— Как ты можешь быть, как мы?! Взгляни на себя, чудовище! — и кинули его лицом в снег.
Силье не мог дышать. Липкий снег забился в ноздри и рот, кто-то больно тянул его за волосы, с которых уже слетела шапка.
«Пожалуйста, хватит... пожалуйста... Аруу-Отец... спаси меня... кто-нибудь, мама, отец! Бабушка... Оныгыхар...»
Неужели он сейчас задохнётся в снегу...
Почему? Почему они такие? Почему дерутся? И он только защищался! Не мог же тот мальчик сильно ушибиться... Силье видел, он сразу же встал!
Силье било крупной дрожью.
Он плохой? Его ненавидят, потому что он не такой, как они? Не с такой кожей, с другими глазами?..
Он сжался в комок, ожидая нового удара, но вдруг раздался яростный лай.
Над ухом завизжали.
— А-ай-яй! Чья это псина?! Отвали, тварь! — заверещал дядя. — М-м-мама...
Силье с трудом перевернулся, открыл слезящиеся глаза. Прямо перед ним свисал пушистый белый хвост. Небольшой щенок стоял, раздвинув толстые лапы, прижав уши к лобастой голове, и громко рычал.
— Енуу? — просипел Силье.
Разве Енуу умеет так рычать?..
— Фу! Пошел вон! — дядя попытался пнуть Енуу, но тот ловко увернулся и громко гавкнул, загораживая Силье.
Дети попятились, но не из-за щенка.
Над ними нависла тень. Воздух, казалось, стал еще холоднее.
— Пошли вон, — процедила бабушка, возвышаясь над толпой. Лицо её было воистину пугающим. Силье никогда не видел у неё такого выражения. Позади стояла, кусая побледневшие губы, Оныгыхар.
И действительно, всех тут же смело.
Силье затрясся.
Сначала бабушка говорит, что девки с ума сходить будут, потом эти кричат, что он дух злой и позор отца.
Неужели он дейсвительно такое чудовище, что все об этом говорят.
Силье обхватил Енуу за шею и разревелся.
***
Конечно же, никакой речи о празднике не было.
Силье в полусне наблюдал суету вокруг, слышал крики и брань, безропотно дал себя осмотреть и замазать все ссадины и ушибы, только всхлипывал из последних сил. К нему приходил незнакомый мужчина с покрытыми морщинами лицом и глазами, как у отца и бабушки, такими же голубыми, всматривался ими в его глаза, неловко кашлял и о чём-то просил, протягивал какие-то игрушки, но Силье не мог ответить, только чувствовал, как катятся из глаз слёзы.
— Оставайся здесь, — приказала бабушка Оныгыхар, не давая ей ни слова вставить, — бестолковая, говорила ведь! Идиотка!
И грубо уволокла её из яранги, чтобы кричать уже там. Силье не знал, что они обсуждали, но Оныгыхар больше к нему не заглядывала. Бабушка вернулась темнее тучи.
— Возвращаемся домой, — бросила она.
Укутала плотно Силье, прижала к себе. С другого бока влез Енуу — бабушка не стала сгонять его с нарт.
— Ох, глупая, глупая... — шептала бабушка, дрожащими руками поправляя сбившийся капюшон Силье. — Думала, родная кровь... А сама тебя прямо в пасть к келе зашвырнула... Прости меня, внучек, прости дуру старую...
Келе? Это ведь он келе...
Силье тихо заплакал.
— Я белая ворона... я келе... я позор отца... — повторял снова и снова. — Я урод... из-за меня... из-за меня не взойдёт Улие...
— Как она может не взойти...
— Я злой дух! Она обидится, что я пришёл...
Бабушка вздохнула, помолчала немножко.
— Силье, подними глазоньки, — ласково сказала наконец, — давай, давай. Да не на меня. Смотри выше... Видишь большую звёздочку рядом с луной? — бабушка указала рукой на небеса. — Ну же, смотри!
Те расплывались у Силье в глазах. Звезда зажглась?.. Силье не сможет её увидеть, слишком тяжко смотреть, и всё размылось...
Но раз бабушка говорит...
— Выжди чуть-чуть, не отводи взгляда, — продолжила бабушка, поглаживая его по щеке. — Ещё чуточку... О! Гляди-гляди!
В небе вспыхнула ярко-зелёная полоса. Даже плачущий Силье мог её рассмотреть. А следом ещё одна, заволновалась, поплыла вверх, расширилась. И ещё, уже фиолетовая! И красная! Жёлтая!
Слёзы тут же высохли.
Столько цветов! Так красиво!
— Аруу-Отец машет хвостами... — пробормотала бабушка. — Мосты создаёт... видишь, сколько мостов?
Силье застыл. Он, конечно, не раз видел сияния в небесах... но не настолько же яркие. Он видел их, стоя у выхода из яранги, а сейчас они с бабушкой оказались на огромной равнине...
— Прислушайся, Силье... тише... слышишь зов Улие?
— А?
— Слушай.
Бабушка остановила нарты. Собаки дышали, порыкивали, но совсем тихонечко, словно тоже послушались бабушку.
И Силье вдруг услышал какой-то звук. Будто бы тихий-тихий треск... а затем звон...
— Слушай, — не дала ему открыть рот бабушка. — И продолжай смотреть...
Полосы переплетались друг с другом, сужались и вдруг вспыхивали ещё более ярко, и вдруг Силье показалось, что там и впрямь бежит лис, и волны меж звёзд — это следы от его хвостов, как от нарт на снегу остаются полосы.
И в звеняще-трескучей ночной зимней тундре ему почудился тихий напев. Тоненький, но такой необычный... красивый... вот только раз — и его сдуло ветром.
— Слышал?
— Слышал... — робко сказал Силье.
Что это было такое?
Бабушка прищурилась.
— И какой ж ты келе? Келе — они проклятые... отрезанные от небес... глухие. А ты...
И прищёлкнула языком:
— Ты — ухитэрэ...
***
— Бабушка, но почему белая ворона? Почему они думают, что я келе? — позже, насытившись и укутавшись в покрывала, спрашивал Силье, перебирая в плошке жёлтенькие оледеневшие ягодки морошки.
Светло-голубые глаза бабушки в сиянии жирника окрасились зеленью.
— Потому что глупцы... хочешь, я расскажу тебе легенду? — спросила она, укладываясь рядышком в тёплом пологе.
Силье закивал.
— Тогда слушай...
***
С юных лет Кыйхар* Вихристый славился на все племена острым языком, храбрым сердцем и буйным норовом.
*Вулкан (аруу-тыгэ).
Уж коли взбрело что-то в голову — никому его не остановить.
Сколько раз он был близок к гибели, не сосчитать, но духи его берегли.
Почему же Кыйхар так часто близился к смерти?
Потому что отчаянно лез в горы.
В горах находились Врата в мир духов, прямиком над Лэниэрэ — огромным вулканом, ныне спящим, но когда-то извергнувшим из своих глубин первый земной огонь. Дорогу к ним стерегли злобные келе — ышшаву, прячущиеся в камнях, и оровэ, маскирующиеся под метель*.
*Названия на языке аруу-тыгэ.
Однако Лэниэрэ был очень далеко, путь к нему шел через множество горных хребтов. Страшно представить, сколько идти через них...
Аруу-шаа издавна были хранителями покоя гор, не пускающих ко Вратам чужаков, однако и сами они не осмелились бы к ним пойти.
Все, но только не Кыйхар, коему взбрело в голову отыскать путь ко Вратам.
— Сгинет! — пророчили старики, лупя глаза.
Кыйхар залихватски улыбался, закидывал на плечо лук, брал копьё, нож и снова стремился куда-то вдаль. К высотам, где меж облаков появлялись порою мосты ко Вратам — не для людей, для духов — но если не по небу взобраться, то, может, получится по земле?
Именно так рассуждал Кыйхар, мягко улыбаясь на все советы, пророчества и угрозы.
Давным-давно спустился с небес белый лис с девятью алыми, словно кровь, хвостами, обернулся прекрасным мужчиной и взял в жёны деву с земли — так появились первые аруунарэ, быстрые, ловкие, сильные, способные выживать при самых лютейших морозах, по много дней проводить без питья и еды, и залечивать раны быстрее, чем люди других племён.
Со временем потомки Аруу поделились на два племени: лисов, живущих на берегу солёной Кайю-реки, и хранителей гор.
Однако никого, кроме Кыйхара, туда не влекло.
Так почему же?..
— Простор, — отвечал Кыйхар, щуря глаза. — Что интересного бродить по земле, если есть горы. Как можно променять небо на землю?
И фыркал.
Казалось, дай ему крылья — и тут же вспорхнет и улетит.
— Свернёт шею однажды твой сын. Вождь, сделай же что-то, — упрашивали старейшины.
Кыйхар был единственным сыном вождя.
Вождь махал рукой и бранился.
— Так-то говоришь о своём будущем вожде! Постыдись, он кормит тебя! — Кыйхар был лучшим охотником, и всегда приносил много дичи.
— Что, если его заберут духи, вождь? Пусть хотя бы дитя оставит, чтобы род не угас!
Но Кыйхар не желал жениться.
Был он красив суровой северной красотой: крепко слеплен, широкоплеч, с кожей толстой и тёмной и голубыми глазами — чуть круглее и больше, чем у других аруу-шаа, в мать пошёл — Ясноокую Рухээ, красавицу из племени кууту*, жаль, слабую телом, в отличие от лисьих людей, и погибшую от лихорадки вскоре после его рождения. Может быть, потому он и вырос таким непокорным — не было материнской ласки, только суровая длань отца, жёсткого человека, пережившего долгую войну с большим племенем хыура.
*Кууту — Гусь (аруу-тыгэ).
Хыура — Медведь (аруу-тыгэ).
На лоб Кыйхара всегда падала непокорная прядь черных, как спелая вороника, волос, остриженных по плечо. Он сдувал её, но та всё равно падала — уже с другой стороны.
Прочили ему в жёны красавицу племени ныувэ*, девицу с полными небесной сини глазами, толстыми тёмными косами и талантом к вышивке. Какую красивую одежду она шила! Слава о ней пронеслась по всей тундре. Никто б не сумел сравниться с прекрасной Ерээгэ!
*Тюлень (аруу-тыгэ).
А уж как складно пела. Идеальная жена.
Дело жены — заботиться о своем муже. Привечать его лаской, готовить пищу из дичи, что он принесёт, и хранить огонь в очаге.
Дело мужа — её кормить и защищать.
Кыйхар не спешил выбирать жену, хоть и было ему уже двадцать лет. Как оно повелось, все с детства друг друга видели, ездили туда-сюда из стойбища в стойбище, заводили друзей в дружественных племенах. Тундра — она не шибко большая, все у всех на виду. Потому приглядывались друг к дружке с юных лет. В восемнадцать у многих уж дети были.
Долго думали, чем же его так отвращает тема женитьбы. Уж и шаманов из иных племён приглашали, чтоб те судьбу его поглядели, что с ним не так.
Выяснилось, как снег выпал.
Всё это время Кыйхар, почти не возвращавшийся в стойбище, охотился — да не за зверем.
Увидал он в горах красавицу дивную, не похожую на всех, кого знал, словно из снежной позёмки созданную или из света луны, и забыть не смог. Красавица та была из иного племени — скрытных, проворных, только услышит — и тут же прячется, отыщи-ка её в снегах потом, — словно лисица снежная, охранница Аруу-Отца. Или она и была таковой? Очень быстра была девушка.
Долго Кыйхар выслеживал её в горах, шёл за ней тенью, не ел и не спал. Как зачарованный, будто за путеводной звездой. Чуть не срывался в пропасти, едва не становился жертвой хищных зверей.
И однажды, подкравшись, когда та купалась, он своровал её шаманскую иглу, длинную, такую, какой ни у какой больше шаманки не было, и шкуру, серебрившуюся, как иней. Не испугался он гнева духов, ибо не ведал страха.
Лишившись иглы и шкуры — странной, топорщившейся, как из иголочек созданной, но при том мягкой-мягкой на ощупь, дух лишилась и силы своей.
— Твоё сердце покрыто льдом... но глаза словно две полыньи — тает лёд-то, однако, — произнес Кыйхар, не выпуская её из рук. — Как твоё имя, красавица?
Та промолчала, только зыркнула глубокими глазами и стукнула его по груди.
— Не нравлюсь тебе? — Кыйхар легко перехватил её ладонь. — Ну, и не люби меня — я тебя полюблю и растоплю твое сердце. Будешь Ымиру*, — ответил с насмешкой он.
*Ымиру — Растаявшая (аруу-тыгэ).
Медленно подняла на него глаза красавица, но не смогла противиться его воле.
— Как захочешь — так и зови, — наконец, произнесла она, сдавшись.
Так Кыйхар взял её в жены.
Все люди тундры были темнокожи, с широкими носами, маленькими глазами, грубыми руками. Дух же была выше их женщин, хрупка, с такими запястьями, что, казалось, их переломит одно касание пальцем. Черты лица у неё были тонкие, мягкие, тонкий нос, и большие глаза, будто влагой всегда подёрнутые, чёрные, такие, что не видно границы меж радужкой и зрачком. Ресницы и брови её, как и волосы, были будто из снега, и кожа белая, такая, что видны были ярко-голубые венки, несущие кровь.
— Что ты наделал, — в ужасе говорила Кыйхару старая шаманка Норыхыгай, близившаяся к сотне лет и известная на все земли своей мудростью. — Ты забрал оружие и её шкуру. Похитил из родной обители! Духи узнают и покарают нас! Ты принесёшь нам зло, ты пошёл против воли небес!
Кыйхар смотрел горделиво.
— Ничего не будет! И поздно уже. Я женился...
Старая Норыхыгай была в ужасе.
Но кто бы пошёл против сына вождя? Лучшего охотника племени?
— Не отдавай ей оружие, — сказала, смирившись, та. — Отдашь — сбежит сразу.
Кыйхар посмеялся.
— Она носит моего ребёнка. Куда сбежит?
Норыхыгай опешила.
— Я стану отцом, — разулыбался Кыйхар.
Шаманка потеряла дар речи.
— Сумасшедший! — наконец возопила она.
— Дитя духа и человека... — шептались вокруг, качая головами. — Как бы не принесло беды...
Не стерпела на это ученица шаманки той, Лынэры, тоже старенькая уже — сестра вождя, помогавшая растить ему сына с малых лет.
— Какой она дух! Она из плоти и крови, как мы! Это просто иной народ!
— Кто знает, что это за народ, в горах живущий!
— То есть, когда женятся средь наших племён, всё в порядке, а пришла из ещё одного, вам неведомого — и всё, чужачка? — вспылила Лынэры. — Неспроста так влекло его в горы! Это благословение! Новая кровь, может быть, именно он принесёт нам счастье...
Забранилась на это её наставница Норыхыгай:
— Как ты можешь говорить такое? Разве не видишь — она же келе...
— Дура слепая, — заругалась на это сестра вождя.
Так разругались шаманки, столько лет дружившие крепче, чем многие матери с дочками.
— Сын, — грозно качал головою вождь, — подумай о нашем племени. Разве не был поставлен запрет на восхождение в горы? Я всё пойму, но... Это дитя может нас погубить... шаманы говорят...
Взъярился тогда Кыйхар.
— Будь она духом, как бы у нас появился ребенок!
Махнул он рукой, схватил беременную жену и ушёл из стойбища — недалече, но на достаточное расстояние, чтоб, по его словам, никто ему глаза не мозолил. Вслед за ними ушла сестра вождя.
— Куда ты, туда и я, как же я тебя одного оставлю, — вздохнула она.
И в сезон цветения маков, когда солнышко не скрывает свой лик, родился мальчик — маленький, с большими, как у матери, глазами, и кожей темнее, чем у нее, но светлее, чем у отца.
— Назовем его... — открыл было рот Кыйхар.
— Силье, — произнесла Ымиру не терпящим возражений тоном.
— Что это значит? Может, Арыухэры*? Турыу*?
*Арыухэры — Высоко летящий (аруу-тыгэ).
Турыу — Победитель (аруу-тыгэ).
— Силье.
Кыйхар предложил еще парочку имен, но та была непреклонна. Так и рос в итоге Силье.
То ли время прошло, то ли рождение сына так повлияло, но ледяная красавица начала оттаивать. Качала дитя на руках, пела колыбельные на неизвестном языке, смешном очень, но таком певучем. И к мужу ласкова стала. Быт вела. Шила и вышивала она красиво. Готовить, правда, совсем не умела, ну и не требовалось — тётушка Кыйхара на что?
Только глаза Ымиру были грустными.
Поглядел на неё Кыйхар, подумал и отдал ей иглу шаманскую со странной жёлтенькой кисточкой и шкуру, серебрящуюся на свету.
И Ымиру действительно никуда не ушла.
Вскоре узналось, в чём ещё она была хороша. Не было оружия, каким она бы не владела.
Лук, копьё, даже гарпун. Всё было ей по силам.
— Это не женщина, — качали головами старухи, завидев её в охотничьих одеждах да с оружием, — это и врямь... дух!
Кыйхар с брезгливостью поднимал брови:
— То есть, все мужчины, промышляющие охотой — не люди?
— Так она женщина! Разве женщина может охотиться!
— Почему нет? — брови Кыйхара взлетали ещё выше.
— Ой, не дано такой хранить очаг... что за дитя она вырастит... ой... — сокрушались старики.
Ымиру лишь убирала волосы в пучок красной палочкой и молчала.
Вождь взял в жены ту синеглазую девушку и завёл второго сына.
Шли годы... Сердце вождя дрогнуло, да был он слишком горд, чтоб признать свою вину. И сын его, Кыйхар, был не менее горд.
Так и молчали, жили порознь, следовали друг за дружкой и смотрели издалека.
А Силье и его дядя, младше его на целых полгода, Нурогэ, потихоньку росли...
***
— Да! Я сын духа! — Силье оскалился. — Я заберу твою жизнь, высосу твои глаза, сожру мозги, а в череп запихаю...
— Силье! — разнёсся по стойбищу окрик бабушки. Та стояла, прижав к груди руки.
Нурогэ подполз к скале, завывая от ужаса и закрывая руками лицо.
Силье с удовлетворением потёр кулак.
Так ему и надо!
Плевать, что и сам весь в ссадинах. Дело того стоило!
— Вот ведь ребёнок... Стой, не вертись! — Силье морщился, отталкивал от себя руки с пахучей мазью. — Ну, и зачем ты в драку снова полез, а? Каждый день одно и то же...
Силье надулся.
— На, пей, — бабушка сунула под нос чашу с лекарством.
— Фу, — Силье не выдержал, скривился.
— Я сказала — пей!
Силье сделал вид, что его мучает рвотный позыв.
Бабушка подняла какую-то шаманскую приблуду и замахнулась.
— Что с тобой такое!
— Сколько ему? — поинтересовалась сидящая рядом гостья, шаманка из другого племени, с кустистыми чёрными бровями.
— Двенадцать! — выкрикнул Силье прежде, чем ответила бабушка.
— Тебя что, не кормят? — вытянулось лицо гостьи.
— Восемь лет ему, — отрезала бабушка.
Силье стукнул кулаком по колену.
— Мне двенадцать! Я просто выгляжу младше!
— Ой, врунишка какой.
— А я б и восьми не дала, выглядит ещё меньше.
Силье прошипел под нос ругательство.
— Чего ты сказал? — тут же сощурилась бабушка.
— Я сказал — я большой! — подскочил Силье. — Я взрослый мужчина, и проблемы решаю сам!
— Тьфу, весь в отца, — заругалась бабушка. Как раз в этот момент за раззявленным входом в ярангу послышался родной со смешинками голос.
Силье опрокинул чашу, понёсся навстречу.
— Отец! Отец! Возьми меня! Не уходи!
Отец обернулся, выпуская из объятий мать, и ухватил его за подбородок.
— Силье... Тебе что, под бок что-то колет? — голубые глаза его мерцали. — Что с тобой не так? Я уже успел наслушаться...
Силье аж жарко от гнева стало.
— А чего они все — злой дух, злой дух! Я добрый! — и засучил рукава. — И вообще, я хочу с тобой! На охоту! В горы!
— Какие горы! Я тебе что сказал, — отец оттащил его за ухо. — Не смей сбегать от бабушки с матерью!
— Но я...
— Силье.
— Но я тоже хочу!
— Нельзя. Ещё маленький.
— Я большой! — Силье был зол. — Я умею сражаться! — только дайте ему нож! Что там сложного! Мах-мах и готово! — Я сейчас как возьму...
— И будешь дома сидеть, — отец поднял его за шкирку и потащил в сторону родной яранги.
Силье царапался, тормозил на снежному насту, но куда попрёшь против отца!
— Ты большой, — отец кивнул, усаживая его у входа, и понизил голос. — И сейчас я наконец-то могу уйти на охоту со спокойной душой. В нашем доме есть мужчина, способный его защитить. Твоя задача — оберегать дом и мать с бабушкой. Ясно тебе?
Силье уставился на отца.
— Что?
— Отец, я не дурак.
Мама сама как возьмёт копье, или цзянь свой серебряный, а бабушка — гарпун...
— Никуда не пойдёшь.
Силье лихорадочно заозирался по сторонам. Что ещё можно сказать? Как убедить?
— Меня зовут духи! — осенила Силье идея. Он помахал руками, вытаращив глаза. — Великие духи гор зовут меня на охоту!
Взгляд отца заледенел.
— Силье, — ахнула бабушка, заслышав его крик.
Отец поднял руку, не давая ей продолжить.
— Хорошо, — хмуро ответил отец. — Раз духи зовут, значит, пойдём. Собирайся.
Мать стояла рядом с ярангой, держа в руке какую-то плошку, поджимая губы.
Но ничего не сказала, молча увела Силье и помогла ему переодеться.
Силье ещё не знал, чем обернётся та первая охота, лишь испытывал радость от того, что наконец-то сможет увидеть отца на охоте, может быть, теперь и вовсе будет каждый раз ходить с ним! И с мамой! Все вместе охотиться будут!
Белое... всё вновь замело снегом.
Силье в ужасе глядел перед собой.
На белом насте алела кровь, много-много крови, текущей из туловища растерзанного оленя. Его глаза влажно блестели на солнце, казалось, что в них застыли слёзы. Силье видел кости, проглядывающие через изорванную плоть, страшно изорванную, лоскуты шкуры и мяса усеяли всё вокруг, даже там, где стоял Силье, почти у его подошвы багровело что-то жуткое... олень ещё дышал, кровь вместе с пеной пузырились на его губах и в ноздрях, хлюпало брюхо, в котором просматривались внутренности...
— Отец, — Силье перешел на вой, — я не хочу... давай домой...
Следы, идущие вдаль от умирающего зверя, были похожи на человечьи, словно босой стопой — большущей стопой, — по снегу ступали, только с когтями... разве у людей на ногах растут такие длиннющие когти?
Силье с трудом отвёл глаза от животного, но кровь была везде, везде, везде! И куски тела! Он видел петли кишков и отлетевшее копыто...
Как... как можно вот так...
— Ты же сказал, что тебя духи зовут. Стар я стал, конечно, да и копье надо бы заменить, и спину что-то продуло... но духам не отказывают... придётся идти вперёд... — отец сурово глянул в сторону гор, куда как раз вели те следы.
— Пап-па... — захлёбываясь страхом, перешёл на детскую речь Силье.
Красное...
Всюду красное...
Почему всё вокруг заливает красным?
Так много... так много крови...
«Я совсем не слышу духов...
Наверное, никогда не слышал».
Чьи это следы?
Неужели это... келе?
Жуткие людоеды, издевающиеся над своими жертвами...
— Злобный келе! — почему-то вдруг закричали в ушах. — Убирайся отсюда!
— Позор отца!
— Как ему не стыдно смотреть на тебя!
...Это сделал келе?
«Мне показалось лишь раз...
Я был ребёнком...
Я просто хотел поверить, что я не келе.
Уцепился за ту единственную соломинку...»
— Я соврал! Я не слышу духов! Совсем не слышу! Папа, пойдём отсюда! Пожалуйста!
— Скоро солнце зайдёт... нужно спешить... нужно вперёд...
Почему он не слышит?
Почему?!
Почему отец развернулся к нему спиной и уходит? Растворяется в белом мареве?..
«Чуть позже я понял, что это ерунда...»
Олень перевёл зрачки на Силье — глаза казались совсем человеческими, и неожиданно встал, покачиваясь, чвокая плотью, также не сводя глаз. Губа его поднялась, обнажив длинные острые зубы — совсем не оленьи. Копыта увеличились и удлинились, став похожими на когти.
Силье в ужасе отступал, но уходить было некуда.
Чёрные глаза оленя были такими большими, что Силье видел в них своё лицо — точнее, аж два.
Зверь подошёл совсем вплотную.
По щеке Силье покатилась слеза.
Олень выдохнул облако пара ему в лицо и положил голову на его плечо.
Силье, сам не зная зачем, медленно обнял трясущимися руками его шею, продолжая безмолвно плакать.
И стоял так, пока тот не рассыпался снегом — белым-белым, пушистым, как мех.
«Есть злые духи или нет... Я никогда не встречался с ними лицом к лицу. А злые люди... Встречались часто.
Келе я или человек...
Как ни назови...
Есть ли разница?
Если и люди бывают полными тьмы, могут ли и келе быть полными света?
Тогда так ли важно, кто ты?».
— Это твой выбор, — тихий голос матери врезался в уши, и едва стихли её слова, как и сам Силье развеялся снежными хлопьями в воздухе.
***
Силье медленно открыл глаза.
Как же болело тело... Словно всё оно собиралось заново по частям. Будто его сознание раскололось, как лёд на реке по весне, и льдины разнесло волнами, а теперь они собирались обратно.
Мучительно больно сдавило сердце. Бабушка... Силье ещё не смирился с утратой. Она умерла совсем недавно, перед его первой самостоятельной охотой... Так и не узнав, каков его первый добытый без помощи зверь. Так и не увидев на его лице ритуальную роспись, говорящую о том, что он больше не юноша, а мужчина, способный кормить семью. Охотник, равный по силе своему отцу, известному своей храбростью Кыйхару...
Не узнав, что мама всё-таки забрала шкуру и иглу и ушла...
Хотя... может быть, это как раз и к лучшему.
Вот только...
Бабушка впервые пришла к нему во сны.
Почему вдруг сейчас?..
И Енуу больше нет. Он погиб год назад, спасая Силье...
Силье опустил ресницы. Пошевелил пальцами.
Давно у него не было столь ярких снов.
Что за странная муть привиделась ему в конце? Это не было воспоминанием. Силье тогда испугался разодранного оленя и разревелся, но отец никуда не уходил, только вздохнул и указал на дорогу назад. Позже Силье узнал, что такие жуткие следы оставляют медведи...
Отец был довольно жестоким, хоть и прятал свой нрав за мягкой улыбкой.
Впрочем... иначе он бы не смог покорить гордую горную красавицу Ымиру.
Силье рвано выдохнул.
«Бабушка, ты хочешь что-то сказать?»
Келе он или человек...
Силье хмыкнул горько.
Какая разница.
Глаза тихонько привыкли к свету. Тело ощущало что-то непривычное...
Ох, нет.
Опять стол?..
Рука нащупала нечто мягкое. Снова шаманский мешок?..
Силье нахмурился.
Что у него на руке?!
Повернул голову и увидел, что к ней прилепили длинного прозрачного червя, и теперь тот питался его кровью!
Мерзость!
Великие духи... что они с ним делают!
Силье устало зажмурился.
Сил вставать и снова бежать уже не было. Тело размякло полностью, если у него и появятся силы встать, то, скорее всего, тут же закончатся.
Но ведь его до сих пор не убили?
Силье оглядел себя. Чистая одежда, светло-серая, странного кроя, тоже не пойми из чего пошитая, лёгенькая, на ладонях полосы, тоже из чьей-то непонятной шкуры... или из чего? Тонкие... И на ноге тоже...
Мир духов... духов...
Какие духи... У него повредился рассудок после пробуждения? И голова не перестаёт болеть. Видать, крепко ею ударился. Наверно, поэтому и не помнит, как здесь оказался...
Силье шевельнул ногой. Тяжело, но терпимо. Не вывихнул. Или вправили?
Они подлечили его?
Кажется, они говорили, что Силье в безопасности...
Хм-м...
Были ли чудовища? Теперь Силье мыслил более трезво. Может, то были костюмы? Шаманские... бывало, шаманы иных племён так обряжались, что, если не знаешь, можно и с ума сойти от ужаса. Но он был в панике, не стал разглядывать, побежал...
Ещё удивился стеклу... даже не вспомнил название сразу, хотя с детства знал, что это. Да что с ним такое?
Мама была человеком... Силье был в этом уверен. По крайней мере... ещё пару месяцев назад.
Или в мире духов живут люди?
Силье знал, что мир духов делится на слои... он, вероятно, на самом низшем?
Сможет ли он увидеть здесь бабушку и Енуу?
Или это его мир, просто в горах находится столь странное племя?
Мама никогда не отвечала на такие вопросы, только и говорила «мои земли, мои земли...» Но мама в целом была не сильно разговорчива.
О, великий Аруу. Где же он?
И отец где?
Как могло выпасть из памяти попадание в это дикое место, если эта же память так охотно подкинула ему настолько старые воспоминания!
Сколько дней прошло? Сейчас должна наступить осень, что он и увидел в этих землях.
Значит, прошло не так много времени?
Тогда почему его волосы выросли? Такова здешняя сила?
Мама ведь говорила, что в её племени все носят длинные волосы...
«Чем они длиннее, тем ты сильнее. Не обрезай...»
Силье не слушал: отец срезал пряди и все другие мужчины тоже. Во всех племенах. Кто-то вообще выстригал почти полностью, оставляя тонюсенькую короткую косичку на затылке. Что он, один такой будет?
Но люди, которых он здесь встретил, стриглись коротко...
Силье ничего не понимал.
Хорошо... он вновь на столе, застеленном скатертью. Опять один. Его до сих пор не съели. Только подсадили какого-то паразита. Что за червь питался его кровью?
Силье подтянул его и решил разглядеть получше. Увидел иглу, торчащую изо рта червя.
Игла?
Тоненькая, сверкающая. Металл... как у маминого клинка.
Это не живое существо?
Силье свёл брови к переносице. Червь устремлялся другим концом к какому-то подвешенному на непонятных штуковинах туеску...
У него забирали кровь?..
— Очнулся, — вдруг отодвинулась шкура в белой стене, открывая чёрным проём, и оттуда на Силье уставилась знакомая пожилая женщина. Половина лица её была укутана в белую шкуру. — Ох, капельницу сбил... Малец, ты чего! Это ведь для тебя лекарство. Чтобы силы восстановить... Юрин, подсоби, пожалуйста...
Из-под той же завесы вынырнул уже виденный Силье молодой мужчина с короткими тёмными волосами и настороженно покосился на него.
Силье не сводил с них взгляда, но двигаться не было сил.
— Весь день проспал, — вздохнула женщина, забирая у него червя и поправляя на нём странное покрыло. — Ой и напугал же ты нас, сынок... откуда прыткий такой... наша вина, что не объяснили, но кто же знал, что ты сразу подскочишь... Юрин, расскажешь ему? — повернулась она к спутнику, поправляя край своей белой рубахи. — Я совсем ничего не успеваю. Сам знаешь... — и поморгала ему.
— Хорошо.
Когда та скрылась, мужчина помялся с ноги с ноги и приблизился к Силье.
— Я Юрин. Юрин Вайталар, — с видимой неловкостью улыбнулся он, присаживаясь рядом и протягивая Силье руку.
Силье посмотрел с недоумением.
Что он должен сделать? Рука пустая.
— Гм... — Юрин опустил руку. — Ну да... у тебя же руки забинтованы... Что я... Ладно. Как твоё имя?
Силье качнул головой. Стоит ли говорить?
— Послушай, — помолчав, вздохнул мужчина, — мы к тебе не со злом. Ты пришёл к нам сам и свалился прямиком у ворот... сегодня утром... сколько там было... четыре утра, кажись. Неужели не помнишь?
Сам пришёл?
У ворот свалился?
Так Врата действительно существуют?
И куда ведут? И впрямь в мир духов?
И что, в мире духов действительно живут люди?..
Или это не люди?
Силье закрыл глаза и тихо выдохнул.
Как оторвать себе голову, чтобы так не трещала...
В любом случае, кажется, злых мыслей у этих людей нет.
И... и что значит четыре утра? Он четыре дня вокруг ходил?.. Почему не помнит? Как могло выпасть из разума целых четыре дня?
— Мы тебя осмотрели и оставили в малом корпусе, — продолжал Юрин, — вот на часик всего, планировали обследовать, чтоб точно узнать, не принёс ли ты вирус. Признаков не было, но мало ли... а ты почти сразу очнулся и давай тут бегать! Всех напугал. И сам испугался, да? Давно у тебя панические атаки?
Какие ещё атаки?..
Юрин вздохнул, отвёл взгляд, потёр шею.
— Ты один был? — спросил у Силье.
Силье внимательно следил за человеком.
Эти двое белокожие... мама тоже белая, даже ещё белее. Живут ли в этих землях люди с другим цветом? Что, если нет? Тогда, если б рядом был отец, они бы наверняка его запомнили. Значит, отца здесь нет?
Опасно спрашивать... Вдруг они недобрые и попросту хитрят. Кто знает, вдруг расскажет всё, и отец будет в опасности. Лучше понаблюдать ещё немного, прежде чем доверять.
Силье отчаянно хотел получить помощь, но не мог поверить сразу.
Поняв, что он не желает отвечать, Юрин вздохнул:
— Неужто тоже памятью повредился? — низенький столик с приделанной к нему деревяшкой скрипнул. — Оно так бывает... когда переживёшь что-то страшное... У нас есть один такой, мамку с сестрой деревенские его сожгли... чтоб заразу не распространяли... ох уж эти... а-ах... — он вцепился рукою в волосы. — Тёмные умы. Он забыл аж пятнадцать лет. Думает теперь, что ему пять. Так и не узнали бы, что с ним, если б не взяли из той же деревни ещё одного. Все померли, вот только двое остались... и вот у второго тоже паники, как у тебя...
Сожгли заживо?..
Что за дикие обычаи?..
— Я сам в ужасе... но что хочешь от напуганных людей, ничего не знающих... Страшная хворь, сколько горя она принесла...
Мысли плыли в сознании медленно и тяжело, Силье понял лишь, что у них какая-то хворь. А ещё, кажется, этот Юрин посчитал, что Силье не помнит, что с ним случилось?..
Впрочем... Силье и впрямь не помнил, как же сюда попал. Но это несколько дней, а не годы...
— Где мой компас? — Силье заозирался по сторонам и облегчённо выдохнул, увидев его на соседнем столике.
Юрин встрепенулся.
— Компас? А я думал, часы. Интересные они у тебя. Да не бойся ты! — замахал он руками. — Что ты прячешь... Мы личные вещи не забираем. Всё понимаем... что, думаешь, один такой... тебе повезло, что у тебя иммунитет.
Имму-что?..
— Ты не заразился, — ответил на его невысказанный вопрос Юрин, — да не смущайся, я сам из простых людей, сам бы не знал эти слова мудрёные, кабы не попал сюда совсем как ты... Месяцок на карантине, извиняй, уж побудешь, но не волнуйся, таких ребят тут много. После переведем тебя туда, куда ты так стремился, — хмыкнул Юрин. — У меня тоже иммунитет. Потому я без маски. А вот у них маски, потому что иммунитета нет, — он указал в сторону стены с отверстием. — Приходится надевать защиту. Выглядят, конечно, страшно, но куда деваться? Редкая штука иммунитет... считай, ты счастливчик.
Так значит, то были шаманские одеяния для защиты?
Силье пожевал губу.
Как же тяжело было поспевать за такой быстрой речью...
— Силье, — всё-таки решил назвать своё имя.
Юрин радостно улыбнулся.
— Будем знакомы, Силье! — и спросил, сложив на колени сцепленные руки. — Можешь сказать, что последнее ты помнишь?
— Я... я не знаю, как тут оказался, — медленно произнёс Силье. — Я... я шёл... шёл куда-то... не помню... — опустил глаза. — Кажется... я был одет по-другому.
— Ну... Нам пришлось тебя переодеть. То есть, это, не я переодевал, они... я, когда тебя встретил, чуть ёбу не дал... э-э... Короче... Уж извини, но нужно было обработать твои раны, в них итак много грязи попало. А та твоя одежда вся в негодность пришла. Мы её сожгли по правилам санитарии. Мало ли что. Часы твои обработали. А больше вещей у тебя не было. Чем ты думал, когда лез через стену? Там неподалеку вход, мог бы и постучать, только, конечно, тебя б не пустили...
Силье держался рукой за висок. Почему этот Юрин опять тараторит... какие часы... какая ещё сан... сан-чего? Чего он там дал?
— Ты это, того, не переживай... у нас многие поначалу не понимают, что происходит. Я сам перепугался, не верил, как так, что это за болезнь такая... Не бойся ты! У тебя пятен нет. Ни одного! Извини, мы осмотрели, да. Ну, то есть, они осмотрели, старшие. Никаких признаков нет! Просто на всякий случай, понимаешь, иммунитет штука нечастая, по протоколу приходится держать в изоляции какое-то время.
От каждого слова больно было... Какой еще протокол... что это такое...
— Сможешь дойти до уборной? Я помогу. Или тебе утку принести?
Какую утку? Зачем ему птица?
Что такое уборная?
Нужно попробовать встать...
— О, давай, вставай... я тебя поддержу... Отлично! Нам вот дотуда дойти, — указал Юрин на стену, — дай только твои руки ещё проверим... Ого, почти зажило! Мне казалось, ты сильнее кожу подрал... Да уж, у страха глаза велики. Если честно, я не сильно опытный в этом деле, недавно совсем на лек... врача учиться начал.
Врач? Что такое врач? Это шаман?
Силье повертел ладонями, освобождёнными от полосок шкур. Конечно, они уже подзажили, чего там этих ссадин-то, только один след ещё алел, от куска стекла.
— Умеешь душем пользоваться? Если нет, я покажу... осторожно...
С помощью Юрина Силье кое-как встал и еле как направился в сторону доски в стене. Юрин повернул рукоятку ножа, воткнутого в ту доску, и она отошла от стены, показывая маленькое пространство.
— Ну, вот душ, — пройдя вперёд, указал Юрин пальцем наверх. — Поворачиваешь так и так, — взял в руки какие-то блестяшки, — идёт вода. М-м... у тебя нога травмирована, лучше, конечно, не мыться целиком... Что? Здорово, да? Понимаю, сам не поверил, когда увидел! Канализация! Как удобно! Не то, что бани топить или в речке булькаться...
Силье таращился на тускло поблёскивающий камень с дырками, нависший над его головой. Или это металл?..
— Там — ну, сам понял, — указал ногой Юрин на огромную чашу в полу, — дёргаешь за веревку, и всё водой смоется. Тут мыло... не смотри, что оно такое, оно даже лучше, пахнет приятно... мочишь и рожу, башку им, ну, короче, понял. Но лучше сегодня без башки. Если ты быстро, то мы и на ужин успеем... Кстати, ты крепкий, я думал, ещё лежать будешь... а ты вон, стоишь сам...
У Силье враз зачесалась вся кожа. Впрочем, главное, он мог вполне нормально шагать, совсем чуть-чуть прихрамывая. Даже стоял почти ровно, только чуть-чуть задыхался и ноги дрожали.
Если сильно быстро головой не вертеть, то и пятна перед глазами почти не плавают...
Что он там говорит? Мыло? Вот этот комок, похожий на застывший жир?
Силье принюхался. Пах он какими-то травами.
— Вон там зубной порошок, щётки, уж прости, нету, ты как-нибудь пальцем пока. Переведём тебя в общую палату, дадим всё, что надо. Здесь — вытереться. Уф... вроде всё объяснил... — Юрин потоптался на месте, пооглядывался. — Зеркала нет, гм, извини. Как-нибудь на ощупь. В общем... Если нужна помощь, могу помочь с чем-нибудь...
Силье молча посмотрел на него. С чем он собирается помогать? Силье обессилел, но все-таки, не настолько же! Расходился уже, вообще, мог бы и сюда прийти сам, просто голова кружится малость.
— Ладно, ладно, ухожу! Если что, я за дверью! Зови, если чего! — поднял тот ладони и скрылся за доской, сверкнувшей на прощание рукояткой.
Силье выдохнул и обвёл глазами пространство.
Наконец-то тихо.
Доковылял до стены, провёл пальцами по трещинам на ней. Состояла стена из странной формы чешуек, угловатых, гладеньких. Принюхавшись, Силье скривился. Пахло противно.
Прошагал дальше, дотронулся пальцами стопы до чаши в полу. Коснулся рукой свисающей над ней веревки.
Странный народ. Если он всё верно понял, то это отхожее место. Но он проснулся за стеной! То, что эти люди, похоже, спят на столах, он уже осознал, но... Прям рядом с местом, где спят, они справляют нужду?.. Ясно дело, в лютые холода никуда не денешься, чтоб зад не морозить зря, но разве в тёплое время года это хорошее дело?
Прошёл к душу... повертел бликующие штуковины, как показал ему Юрин.
Сверху полилась вода, да не потоком, а как дождь закапала.
Подставил кончики пальцев. Тёплая...
Силье ошарашенно отступил назад.
Свой дождь в яранге? Ещё и тёплый! Как они запихали туда духа огня и духа воды?
Повернул ещё чуть-чуть. Вода стала холоднее.
Ого...
А снег вызвать получится?
...Подумав, решил не пытаться, мало ли что. Только выпил немного воды, слишком пересохло в горле. Холодная вода бодрила, отгоняя дурноту, стало ещё полегче.
Подставил под воду брусок, который назвали мылом. По руке поползла слизь, защипав кожу. Больше того, от слизи отделился большой пузырь, взлетел в воздух и лопнул прямо перед его носом.
Почему пузыри воздуха поднимаются в воздухе? Точно ли он на воздухе?
Или вместо воздуха тут что-то навроде воды, просто Силье не замечает?
На затылке на миг поднялись волоски.
Куда он попал...
— Зубной порошок... — потрогал он ещё одну штуковину.
Из зубов?
Для чего нужен порошок из зубов? Расписывать лицо? Иногда для ритуальных узоров использовали костяную золу. Она тоже светленькая была.
Только... она не так пахла.
Силье вздохнул.
Жаль, здесь не было травок, чтоб ополоснуть рот.
Гм... Зубной порошок... зубной... а что, если его тоже надо под воду? А потом мыть им рот?
Подумав, Силье решил намочить его.
В миг завоняло так, что слёзы на глазах выступили.
Ну нет...
Совать в рот подозрительные вещи Силье не будет. Пусть сначала кто-то другой это сделает, а он посмотрит и тогда решит.
Силье еще раз глянул на льющийся сверху дождь. Помочил руки, как мог, обмыл лицо, но догола раздеваться и вставать под него не стал. Слишком это тяжело. Ещё свалится... Да и... Кто знает... у него даже нет оружия. И травмы, действительно, лучше не тревожить, ноге до сих пор больновато...
— Всё? — Юрин кивнул ему, когда Силье справился с рукояткой и толкнул доску вперёд. — Это хорошо! Пошли. Познакомишься с остальными. Там тебе и расскажут всё, может, получше, чем я... М-м... Только, пожалуйста, давай спокойнее... Им тоже сложно. Давай-давай, быстрей, вот так обопрись... понимаешь, если не успеем на ужин, то у нас здесь режим, придётся просить на кухне... могут и отказать. Нет, тебе, наверное, не откажут, а вот мне запросто...
Силье смотрел на огоньки в стекле, подвешенные под потолком.
Всюду ровные стены с приделанными к ним досками или шкурами.
Тревога не погасла, но всё же притихла. Сейчас он посмотрит на других людей и, может быть, поймёт, что делать дальше...
http://bllate.org/book/14962/1610250
