Готовый перевод Governor’s Illness / Глава сыска болен: 5. Слова мудреца

Перевод и редакция LizzyB86

Бета: mlndyingsun

— Это неправда! — чистый, звонкий голос, раздавшись за пределами павильона, заставил всех присутствующих обернуться.

В зал вошли двое потрёпанных мальчишек. Впереди шагал юноша с уверенной осанкой и благородными манерами, а сразу за ним следовал другой, с живым взглядом и сияющей улыбкой на устах. Однако их неопрятный вид вызвал шквал осуждающих шёпотков среди собравшихся. В частности у молодого поколения рода Се с их прожигающими, презрительными взглядами. Пока Сяхоу Лянь ловил обрывки разговоров, звучавших примерно следующим образом: «Откуда взялись эти оборванцы?» или «Они из рода Се? Почему я их не знаю?» полностью проигнорировавший косые взгляды Се Цзинлань громко произносил:

— Ученик Се Цзинлань приветствует господина Дая. Слова моего старшего брата не соответствуют истине, прошу господина разобраться.

— Неужели я стал бы ложно обвинять тебя? Се Цзинлань, ты украл! Это видели многие, хочешь я позову свидетелей? — побагровевший от злости Се Цзинтао резво вскочил со скамьи и гневно уставился на улыбающегося Се Цзинланя.

— Когда это я крал имущество старшего брата? Я лишь взял в кладовой книгу, которую ты за ненадобностью выбросил.

— Книга, по твоему, не имущество? Книги нашей библиотеки стоят целое состояние! И я не выбрасывал её, а оставил в кладовой. Ты взял без спроса, это кража!

— Брат, не горячись, случилось недоразумение. Так как у меня слабое здоровье, госпожа по доброте своей душевной освободила меня от занятий в школе. Но я всегда стремился постичь мудрость древних, поэтому, не имея средств, я с разрешения смотрителя кладовой взял книгу, которую ты счёл бесполезной. Видимо, ты не уточнил у него и ошибочно обвинил меня. Сегодня у нас как раз появилась возможность всё прояснить.

После этих слов всем стало очевидно: хозяйка дома попросту невзлюбила внебрачного ребенка и запретила тому учиться в семейной школе, что никоим образом не помешало бедняге подбирать за старшим братом выброшенные книги. А старший брат, вместо того чтобы поощрять стремление юноши к обретению знаний, не разобравшись, обвинил того в краже. И сейчас, когда правда вышла на поверхность, Се Цзинтао растерялся, открыл рот, но не нашёл возражений. Тогда в дискуссию вмешался сам Се Бинфэн:

— Тао-эр, если ты несправедливо обвинил человека, не пора ли извиниться?

Се Цзинтао, воспользовавшись моментом, сухо рассмеялся:

— Да, я ошибся, неверно обвинив младшего брата.

Оба натянуто улыбались, изображая дружелюбие, от которого у Сяхоу Ляня аж скулы свело. Конечно, он понимал, что Се Цзинлань поступил так, дабы не унизить брата, особенно перед господином Даем. Ведь если тот сегодня не станет его учеником, то окажется в дураках, и тогда Се Цзинтао легко с ним расквитается.

В этот момент Се Бинфэн повернулся к Се Цзинланю с добродушной улыбкой:

— Я тебя раньше не видел. Ты из боковой ветви рода Се? Кто твои родители? Если у вас трудности, возьми немного серебра из казны на семейные нужды. А когда здоровье позволит, приходи учиться в нашу школу. Платы с тебя не потребуют.

По окончании речи владельца особняка в зале воцарилась гробовая тишина. Что за нелепица? Се Бинфэн не узнал собственного сына? Сяхоу Лянь ошарашенно воззрился на сидящего во главе стола мужчину в строгой высокой шляпе и одеянии чиновника. Весь его вид с аккуратно сложенными на коленях руками и безупречной осанкой источал чопорность. На нём словно было высечено: «благородный муж».

Но Сяхоу Ляня этой фальшивой добродетелью было не подкупить. Он прекрасно помнил экземпляр похабных «Удовольствий в императорской опочивальне», и кто знает, не хранил ли господин Се где-нибудь ещё «Тайну Нефритового дома» или «Тайную игру весенней ночью»?

Так внешняя благовоспитанность «благородного мужа» вмиг обернулась лицемерием. И побелевший Се Цзинлань, чьи кулаки под рукавами сжались до боли, знал об этом не хуже своего слуги. Оттого, что род Се был довольно обширен, годами живущий в уединении в своём дворике Цюу Се Цзинлань был мало кому знаком. Иначе стал бы тогда этот невежественный человек и дальше нести околесицу?

— Верно, наш род всегда славился щедростью. Если ты из боковой ветви, мы обязаны помочь.

От этих обрушившихся, как приговор, слов Се Цзинлань пошатнулся. Сколько раз на Новый год или во время ритуалов подношения предкам он кланялся Се Бинфэну наравне с другими детьми семьи? Сколько раз, провожая отца в столицу, он плёлся в конце процессии? Он и сам забыл, что никогда не стоял так близко к этому человеку. А тот, оказывается, вообще его знать не знает. Что и говорить, если даже опешивший Се Цзинтао сконфуженно забормотал:

— Какая боковая ветвь, отец, это же Се Цзинлань, ваш третий сын!

Се Бинфэн замер, изумлённо разглядывая Се Цзинланя. Он ещё долго не мог вымолвить и слова, прежде чем наконец взять себя в руки. Однако на скомпрометированном лице мужчины всё равно явственно читались удивление, неловкость, стыд и ни капли вины.

Сяхоу Лянь почувствовал горечь и обиду за своего молодого господина. За что обделённому вниманием господину это унижение? Неосознанно он подошёл ближе к Се Цзинланю и незаметно сжал его холодную руку.

— Ха-ха, Цзинлань так вырос, а я, так надолго уехав, совсем позабыл, как ты выглядишь. Не сердись, пожалуйста, — вымученно улыбнулся Се Бинфэн.

«Даже если забыл внешность, неужели и имя тоже? Возможно, имя «Цзинлань» вообще не этот человек давал своему отпрыску», — бродили мысли в голове возмущённого Сяхоу Ляня.

— Отец занят государственными делами, Цзинлань… понимает, — хоть и сдержанно, но с ощутимой дрожью в голосе отозвался Се Цзинлань.

— Присаживайтесь, юные друзья, — поспешил вмешаться Дай Шэнъянь, дабы спасти ситуацию. — Кстати, молодой человек рядом с тобой ещё не представился. Я видел тебя на лодке, и мне хотелось бы познакомиться поближе.

Сяхоу Лянь, всё это время стоявший истуканом, заметил, что в зале присутствуют только члены семьи Се, без слуг. Поклонившись, он представился им:

— Я Сяхоу Лянь, слуга молодого господина Цзинланя. В спешке не заметил, что здесь не место слугам. — Он замялся, взглянул на потерянного Цзинланя и продолжил, — наблюдая, как господин читает книги, я проникся уважением к мудрости учёных мужей. Прошу позволить мне остаться и дослушать урок.

— Конечно, можно, — улыбнулся Дай Шэнъянь. — В тебе бьёт ключом тяга к знаниям, как я могу отказать?

После распития чая обстановка заметно разрядилась, ведь каждый предпочёл молчаливо забыть о неловком инциденте. Дай Шэнъянь, поглаживая усы, кашлянул, словно ударивший по дереву сказитель, и зал мгновенно затих. Все взгляды устремились на его морщинистый рот.

— Позвольте спросить, юные друзья, ради чего вы, сидя у холодных окон, зубрите книги мудрецов?

Все переглянулись. Ради чего? Разве не очевидно? Ради чинов и богатства! Если бы не государственные экзамены, кто бы стал заучивать эти древние тексты? А если говорить возвышенно, то всё сводилось к «совершенствованию себя, обретению семьи, правлению страной и сохранению мира во всём мире». Благородные слова о спасении государства и народа легко слетают с языка и ложатся на бумагу. Но эти пережёванные поколениями учёных фразы давно утратили свежесть.

Взять Се Цзинланя, который давно думал иначе. Его простые и ясные желания сводились не к спасению мира или заботе о народе, не к беспокойству о том, сколько пирогов продал уличный торговец, сколько тел похоронили на заброшенном кладбище, где царит засуха, а где свирепствует наводнение. Даже если мир утонет в крови, его это не заботило, пока он мог спокойно сидеть дома. Ему было необходимо лишь одно: чтобы те, кто забывал о нем, унижал и издевался над ним, однажды рыдали у его ног, раскаиваясь в содеянном.

Стоило ему представить эту картину, как его кровь закипала, а сердце наполнялось ликованием. Это, по сути недостойное чувство, побуждало его зубрить книги до изнеможения, даже если изречения мудрецов казались ему пустыми. Но все свои мысли Се Цзинлань держал при себе. Ему необходимо было притворяться благородным мужем, заботящемся о народе, и скрывать свои тёмные намерения под маской добродетели.

Он не сбивался бы на кривую дорожку, не будь его сердце изранено равнодушием отца. Всё больше и больше сплетаясь в тугой, неразрешимый узел, в нём разрастались лозы ненависти, которую Се Цзинлань всё же научился умело прятать под хрупкой, болезненной внешностью и неискренней улыбкой.

Сяхоу Лянь ткнул его в руку, и очнувшийся от своей задумчивости Се Цзинлань слегка сжал его ладонь в ответ.

— Не волнуйся.

Се Цзинтао, неизвестно откуда набравшийся уверенности, решил ответить первым:

— Этот ученик стремится к самосовершенствованию, к созданию семьи, правлению страной и сохранению мира. Вот путь учёного мужа.

Дай Шэнъянь не похвалил и не осудил толстяка, лишь покачал головой, давая знак следующему, коим оказался сидевший позади Цзинтао Се Цзинтань, второй молодой господин семьи Се:

— Этот ученик мелочен, не думает о мире, лишь желает взлететь высоко и жить без сожалений.

— Твоё стремление, хоть и не о мире, тоже нелёгкое, — осклабился Дай Шэнъянь.

Когда очередь дошла до Се Цзинланя, все взгляды обратились к нему. И учитель Дай кивком дал добро на высказывание. Тогда Се Цзинлань, поклонившись, заговорил:

— Этот ученик невежественен, но стремится жить без стыда в сердце, без сожалений о делах и без обид на людей.

Его тон был самим спокойствием, будто ничего не произошло. Дай Шэнъянь вздохнул. Род Се с каждым поколением становился всё хуже. Он уже жалел, что когда-то взял в ученики их никчёмного отца. Лишь из-за настойчивых просьб Се Бинфэна он согласился посетить их дом, думая, что то будет пустая формальность. Какое там! Молодые люди особняка Се оказались один другого хуже — ни внешности, ни ума. Однако среди этой пёстрой толпы крикливых петухов он заметил белого журавля. Слишком упрямого белого журавля, чья прямая спина однажды могла переломиться.

Проживший долгую жизнь Дай Шэнъянь видел многое. Се Цзинлань, этот притворяющийся юноша, не мог утаить от него своей внутренней бури. Сжатые кулаки, покрасневшие глаза, напряжённая спина — всё говорило о том, что мальчик далеко не так спокоен, каким кажется. Тот лишь из последних сил держался за остатки достоинства. Прослушав всех, Дай Шэнъянь кивнул одному Се Цзинланю, таким образом выделяя избранного из общей массы учеников. Сяхоу Лянь тотчас облегчённо выдохнул. Их авантюра не прошла даром! Осталось дождаться официального посвящения.

Совершая церемонию *принятия в ученики, Дай Шэнъянь прилюдно поднял Се Цзинланя с колен своей костлявой, вцепившейся тому в локоть рукой. Несмотря на зимний холод и тёплую одежду, юноша ощутил обжигающий жар от длани учителя. Будто его тронула не человеческая плоть, а раскалённое железо.

* Трехкратное коленопреклонение и официальное обращение к учителю с просьбой принять в число своих учеников.

— Цзинлань, у тебя ещё нет *взрослого имени?

*Имя, даруемое человеку в совершеннолетнем возрасте в дополнение к данному с рождения имени. Обычно состоит из двух иероглифов, которые выражают моральные качества носителя.

— Ученик ещё не достиг совершеннолетия и не получил имени.

— Ничего, — в мутных глазах Дай Шэнъяня мелькнула ясность. — Ты познал много трудностей, поэтому сердце твоё твердо, как камень, а воля сильна. Однако ты слишком упрям и суров. Если не станешь великим благодетелем, рискуешь стать великим злодеем. Я даю тебе имя *Цзянь Ань. Да будет твой путь лёгким, а жизнь спокойной, следуй сердцу и живи без сожалений. Помни: хотя мир полон невзгод, сердце должно хранить добро.

*Цзянь Ань — уравновешенность и благодушие.

Се Цзинланя словно окатили ведром с ледяной водой. Неужели его тщательно скрываемые тёмные мысли оказались разоблачены учителем Дай? Что значит «хранить добро»? Только когда род Се падёт к его ногам, добро восторжествует. Что значит «без сожалений о делах»? Только когда он обретёт власть над жизнью и смертью, он не будет ни о чём сожалеть. Что значит «без обид на людей»? Только когда те, кого он люто ненавидит, окажутся в грязи, он отпустит свои обиды.

Дай Шэнъянь как будто на самом деле видел его насквозь, и охваченному стыдом Се Цзинланю захотелось провалиться сквозь землю. Он не мог взять в толк, почему такой человек, как он, вообще был принят в ученики?

Сгорая со стыда, он поклонился старцу:

— Ученик запомнит.

Сяхоу Лянь покорно стоял рядом и слушал их диалог. Только он так и не понял, хвалил ли старейшина Цзинланя или ругал? Хотя какая разница? Главное, господина приняли. И завистливые взоры, бросаемые остальными молодыми людьми семьи Се на более удачливого соперника, стали лучшим тому доказательством. Пусть он сам не стал учеником Дай Шэнъяня, Сяхоу Лянь, расправив плечи, гордо зашагал за Цзинланем под острые взгляды-ножи.

По дороге из павильона Ванцин погрузившийся в какую-то болезненную молчаливость Се Цзинлань не проронил ни слова, так что Сяхоу Лянь, чья радость тоже угасла, почувствовал неизбежную неловкость. Ему, любителю шума и веселья, было не по себе в тишине. С другой стороны, молодому господину досталось от нерадивого отца, затем потрясение от принятия в ученики, немудрено, что Цзинлань умолк. А Сяхоу Лянь теперь терзался сомнением, то ли утешать его, то ли поздравлять? Любые слова казались ему неуместными.

Вдруг решившись, он обогнал Цзинланя и крепко обнял его. Тот даже начал вырываться с перепугу.

— Ты что делаешь?!

Но Сяхоу Лянь, крепко держал его:

— Моя мать говорила, что в грусти помогает объятие. Господин Цзинлань, кроме неё, я никого не обнимал. Тебе повезло!

Се Цзинлань перестал сопротивляться, уткнувшись лицом в плечо слуги. Глаза сами пролились слезами, о которых его возвестила холодная влага на щеках, да солёный привкус во рту. Боясь, что Сяхоу Лянь заметит его слёзы, он холодно бросил:

— Мне не нужна твоя жалость!

Только его голос дрогнул, выдав горечь.

Сяхоу Лянь отпустил его, схватил за запястье и побежал:

— Эй, ты что опять задумал?! — воскликнул ошеломлённый Цзинлань.

Затейник молча тащил его за собой, сбивая при этом слуг и вызывая их ругань. Ветер хлестал по их лицам так, что Цзинлань почувствовал, как лёгкие, точно старые кузнечные мехи, раздуваются и разрываются. Зато от холодившего лёгкие воздуха слёзы сами высохли на ветру.

Приведя его к стене у кухни, Сяхоу Лянь велел ждать, а сам, ловко забравшись на стену, перемахнул через неё. Се Цзинлань, задыхаясь от быстрого бега, даже не успел остановить этого безумца. Что ж. Полыхая праведным гневом, он огляделся, убедился, что никого нет, и с усилием забрался на стену. Увиденное внизу заставило его похолодеть: Сяхоу Лянь пролез в кухню через окно!

Там суетились повара и горничные, но никто из них не заметил незваного гостя. Тот, крадучись, как кот, спрятался за печью, сграбастал кувшин с вином и выбрался обратно через окно. Когда воришка спрыгнул со стены, Цзинлань, кипя от злости, привлёк его к себе за ворот:

— Ты что творишь?!

— Тише, тише, — мягко отстранился Сяхоу Лянь. — Вино и печаль утоляет, и радость умножает. Самое время выпить! Пойдём!

Он потащил Цзинланя в укромное место, где тщательно протёр камень рукавом, чтобы тот мог сесть. Для начала мальчишка сам отхлебнул вина, закашлялся от жгучего вкуса, затем протянул кувшин господину. Тот отказался. Алкоголь юноша не пил, тем более из кувшина, к которому прикасались чужие губы. Однако после долгих уговоров нехотя поднёс кувшин к губам, но едва вино коснулось нёба, закашлялся так, что чуть не задохнулся.

Сяхоу Лянь звонко расхохотался, сквозь смех проговаривая:

— Господин, это ни в коем случае не жалость. Просто я не люблю, когда людям грустно. Мне от этого тоже становится плохо. Да и о чём тебе грустить? У тебя все руки-ноги на месте, еда и одежда есть. Каждый день можешь есть, пить, читать книги, сдавать экзамены. Перед тобой целый мир! В мире полно людей, которым хуже, чем тебе, поверь. Я с матерью скитался по свету и видел всякое: покрытых язвами мужчин, избитых до полусмерти слуг и брошенных на кладбище стариков. Те потеряли сыновей на войне и остались одни с невестками и младенцами на руках. А ты? Подумаешь! Отец и *матушка тебя не любят! По сравнению с теми людьми ты живёшь в раю.

*п/р - в древности главная жена считалась "матерью" всем детям своего мужа.

Се Цзинлань открыл рот, но не нашёл подходящих слов.

— Как там тебя назвал старик? Цзянь Ань? По-моему, ты и так живёшь легко и спокойно. Тебе не приходится таскать тяжести или голодать. Когда на горе, где я жил, наступил голод, я порой не знал, будет ли еда к вечеру.

Цзинлань начал понимать, что Сяхоу Лянь считает настоящей бедой — голод, наготу, смерть. Его беспечность поражала, но всё же… разве сравнимы боль тела с болью души? И всё-таки он задумался: какой была жизнь Сяхоу Ляня раньше? Похоже, нелёгкой.

— Ты сказал, что твоя мать скиталась с тобой по свету. Она что, глава бродячей труппы?

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.

Его статус: перевод редактируется

http://bllate.org/book/15333/1354213