Готовый перевод Governor’s Illness / Глава сыска болен: 19. Власть над жизнью и смертью

Перевод и редакция LizzyB86

Бета: mlndyingsun

Се Цзинлань давно потерял счёт дорогам, которые прошёл. Его чёрная одежда изорвалась, покрылась пылью и грязью, спутанные в комок волосы больше походили на воронье гнездо, а немытое много дней лицо было украшено серыми разводами. Пересохшее горло тоже доставляло немало дискомфорта, ни откашлять, ни проглотить отдававшую кровью слюну он не мог. Но самым мучительным был голод. Пустой желудок сводило утробным урчанием, от которого мир вокруг вращался в безумном вихре.

Перед тем, как покинуть Цзиньлин, он хотел заложить серьги, чтобы раздобыть хоть немного денег на дорогу, однако владелец ломбарда обвинил его в краже, отобрал серёжки и велел слугам избить его. В панике Се Цзинлань сбежал, потеряв при этом короткий кинжал — своё последнее имущество. Голод терзал его так сильно, что он начал подбирать объедки, вынесенные поваром из трактира. Только трактирщики предпочитали скармливать их свиньям, а не нищим, потому нередко прогоняли его метлами.

И вот несколько дней назад он заметил на улице мальчугана лет пяти-шести, который, разглядывая прохожих, сидел у дома и ел сладкую лепёшку. Юноша как раз притаился за стеной, пожирая лепёшку в маленькой ручонке жадным взглядом, словно то была последняя еда на свете. Внутри него боролись и голод, и совесть. И если первый понукал выхватить лепёшку, то голос разума твердил, что грабить ребёнка — позор.

Когда от лепёшки остался последний кусок, он всё-таки не выдержал. Стремительно метнувшись к ребёнку, Се Цзинлань выхватил липкий, пропитанный сахаром кусочек. Мальчик замер, всё ещё держа руку, будто лепёшка была на месте, а осознав случившееся, разразился плачем и, спотыкаясь, поспешил домой жаловаться взрослым.

Что поделать? Таковы были обстоятельства, вынудившие Се Цзинланя отнять у ребёнка еду, чтобы самому проглотить этот злосчастный кусок. Слёзы струились по лицу, пока он ел… С тех пор он так и бродил по улицам, высматривая еду в руках тех, кто слабее, словно бродячая, ищущая кости и объедки собака. Иногда взрослым удавалось схватить его и как следует всыпать, и всё равно есть ему от этого меньше не хотелось.

Он уже не знал, сколько прошёл и куда забрёл. Всё скатилось в какую-то безнадёгу и тлен. Даже потрескавшиеся от засухи поля в пройдённых деревнях напоминали сморщенную кожу старика. Всюду его окружали голодные беженцы: кто-то с семьёй, а кто-то в одиночку. Грабить было абсолютно некого, все были нищими.

Иногда Се Цзинланю попадались иссохшие до костей дети, чьи животы пугающе раздувались от съеденной ими глины Гуаньинь. Вот так они и лежали с побелевшими губами на земле в ожидании смерти. Со временем дети и старики на дорогах почти перестали встречаться ему, что было очень тревожным знаком. Юноша стал по настоящему бояться быть пойманным и съеденным себе подобными, поэтому выбирал безлюдные тропы, а чтобы не сдохнуть с голоду, питался дикими травами.

Еда и вода занимали все его мысли. Он больше не жил ненавистью к Вэй Дэ или к прошлому, не боялся того, что однажды ночью люди из Целаня найдут его спящим в углу. Единственное, чего он хотел — набить желудок. Се Цзинлань так и был одет в ту чёрную одежду, которую дал ему Сяхоу Лянь, а маску из боязни кражи или потери он хранил в кармане.

В один из таких особо отчаянных дней он вспомнил слова Сяхоу Ляня про то, что если положить медную монету на самое высокое место в городе, они смогут встретиться снова. Одержимый этой идеей Се Цзинлань забрался на колокольню. Жаркое солнце жарило и слепило глаза, отчего каждый шаг давался с усилием. Помогая себе руками и ногами, он вскарабкался наверх, где положил монету рядом с большим колоколом. А напуганные вторжением голуби с шумом разлетелись во все стороны.

«Может, когда Сяхоу Лянь придёт, я уже умру от голода», — в полузабытьи прислонился он к стене, чтобы в самый критический момент ощутить, как сладкая вода потекла по его губам.

Резко очнувшись, Се Цзинлань жадно припал к кувшину. Кто-то также протягивал ему паровую булочку. Выхватив и её, он начал торопливо есть.

— Ешь медленнее, не подавись, — предостерёг его мужчина, мягко похлопывая по спине.

Юноша поднял голову. Перед ним стоял незнакомый и в то же время уже виденный им ранее человек, чья  внешность учёного, а особенно глаза источали врождённую доброту. Проглотив булочку, он хрипло произнёс:

— Я тебя знаю.

— О? — отозвался мужчина.

— В ту ночь в усадьбе Се ты меня отпустил, — от воспоминаний о кровавой бойне глаза Се Цзинланя вновь наполнились слезами.

— Ты наблюдательный, — улыбнулся Цю Е. — Вы с Сяо-Лянем похожи фигурами, но отличаетесь походкой и взглядом. Я часто притворяюсь другими, так что ваши уловки могли обмануть тех убийц, но не меня.

— Ты меня отпустил, однако ты один из тех, кто уничтожил мою семью. Мне не за что тебя благодарить.

— Я и не жду благодарности.

— А где Сяхоу Лянь? Почему он не пришёл?

Взгляд Цю Е потемнел, и прямо он так и не ответил, зато сказал нечто другое:

— Ты не должен был класть монету. Хорошо, что пришёл я, а не кто-то другой из Целаня. Так бы усилия Сяо-Ляня пропали даром.

— Какая разница, умереть от голода или от вашей руки?

Цю Е вложил ему в руку слиток серебра со словами:

— Береги свою жизнь. Сяо-Лянь пожертвовал своей ради твоей. Ты не должен его подвести.

Се Цзинлань вздрогнул:

— Что с Сяхоу Лянем? Он же говорил, что не умрёт!

Цю Е выглядел опечаленным. Вперив взгляд вдаль, на юг, он все таки поведал юноше тайну.

— Он нарушил правила Целаня, помогая тебе сбежать. За это он получил восемьдесят один удар плетью от настоятеля. Когда я уходил, он лежал без сознания. Не знаю, как он сейчас. Но отсутствие новостей, уже хорошая новость. Сяо-Лянь всегда был крепким орешком. Думаю, с ним всё будет в порядке.

— А Гаруда? Разве он не сын Гаруды? Почему Гаруда не спасла его?

— Правила храма строги, даже Гаруда не смеет их нарушить, — Цю Е посмотрел на Се Цзинланя новым, оценивающим взглядом. — Сяо-Лянь и вправду к тебе неравнодушен, раз даже рассказал, что Гаруда его мать.

Се Цзинлань отвернулся:

— Он мне не говорил. Я сам догадался.

— Это наша последняя встреча. Не ищи больше Сяо-Ляня. Ты — жертва, занесённая в списки Целаня, и убийцы будут искать тебя, как охотничьи псы. Иди в столицу, где живет много знати. Там ты не помрёшь с голоду. Может, даже встретишь кого-то из дворца, кто раздаёт еду нуждающимся.

Как же так? Неужели он больше никогда не увидит Сяхоу Ляня? Для юноши новость стала ударом.

— Молодой господин, прощай. Удачи тебе, — Цю Е шагнул на стену и, улыбаясь на прощание, растворился за ней, как унесённый ветром лист.

Когда Се Цзинлань выглянул за стену, убийцы уже и след простыл. Что ж, пора было воспользоваться его советом. Более не теряя времени даром, он отправился в столицу вместе с толпой беженцев. Все они выглядели паршиво: покрытые пылью, с потухшими, безжизненными глазами и бесцветными губами, точно глиняные куклы или ожившие мертвецы. Из его прохудившейся обуви торчали грязные пальцы. Хорошо ещё что погода была теплой, иначе босой он бы замёрз насмерть.

После трёх дней у городских ворот, куда его не пускали, Се Цзинлань воспользовался беспорядком, устроенным беженцами, и пробрался в столицу. Улицы заполонили люди в лохмотьях с конечностями, похожими на тонкие ветки. Стража шныряла в толпе в поисках умерших, а после грузила их на телеги и увозила на кладбище. Только юноша не смотрел по сторонам, бесстрастно шагая прямиком к императорскому дворцу.

Когда на город спустились сумерки, вдоль улиц зажглись фонари. Стало светло и ярко, как днём. Далее по мощёным мостовым под грохот взрывающихся в небе фейерверков пронеслись роскошные экипажи и повозки. Как оказалось, знать праздновала Середину Осени.

В сердце Се Цзинланя не было никаких чувств. Он молча протиснулся в толпу и незаметно стащил кошелёк у одного из прохожих, как вдруг толпа расступилась, словно подчиняясь невидимой силе, и все отошли к обочинам. Из-за угла выехала запряжённая четвёркой лошадей карета, колёса которой оставляли ровные следы. За ней следовали два ряда всадников из Восточного Ведомства. Все в чёрных одеждах, с чёрными клинками и вышитыми на груди узорами оскаленных морд. Их лица были бесстрастны и безучастны.

Гул пронёсся по толпе:

— Какое величие! Господин Вэй становится всё могущественнее! Подумать только, евнух достиг такого положения. К чему теперь честное учение?

— Тише! Если стражники услышат, тебе не поздоровится.

— Слышал, завтра в полдень у Восточных ворот дворца будут набирать людей на службу. Может, и мы попробуем? Вдруг станем главой сыска Восточного Ведомства.

— Это же путь к кастрации! Сам иди туда, а я не хочу.

Внезапно из толпы, размахивая связкой петард, выскочил оборванный нищий и бросился к карете Вэй Дэ с проклятиями:

— Вэй, проклятый евнух! В шести округах Шаньдуна люди умирают от голода, а ты как сыр в масле катаешься!

Петарды затрещали, раскидывая снопы искр. Нищий швырнул их в сторону кареты, но один из стражников поймал их в воздухе и отбросил подальше. Другие стражники тут же схватили бунтаря. Он отчаянно сопротивлялся, крича:

— Вэй Дэ, ты губишь страну! Шесть округов Шаньдуна на грани вымирания. Святые небеса, раскройте глаза!

Стражник выругался, вывихнул нищему челюсть и сломал руки и ноги. Тот обмяк, как тряпичная кукла, лишь глаза его горели пламенем ненависти и жажды справедливости. Из-за занавеси кареты показалась рука, украшенная чётками из каннского дерева, чтобы сделать лёгкий жест.

Приняв молчаливый приказ, стражник полоснул ножом, и из горла нищего хлынула кровь. Его тело дёрнулось несколько раз и навсегда затихло.

Стражники унесли тело, а карета медленно покатила дальше. Что касается зевак, то те снова сомкнули ряды, возобновляя гвалт. Торговцы как ни в чём не бывало продолжили расхваливать товары, барабаны без остановки гремели, прохожие шли по своим делам. В этом мире смерть одного человека подобна песчинке, что без следа, без внимания уносится волной в море.

Вэй Дэ… так вот кто был в той карете? Се Цзинлань провожал глазами исчезающий за углом экипаж, сжимая кулаки. Если когда-нибудь он обретёт власть, сможет ли он так же вершить судьбы, попирать жизни? Сможет ли одним гневом уничтожить сотни людей, чтобы стереть целый род? Вэй Дэ подчиняется одному человеку, но верховодит тысячами. А он, Се Цзинлань, станет выше всех, над мириадами!

Пусть все, кто унижал, ранил или предавал его, обратятся в прах, пусть князья и вельможи склонятся перед ним, а принцы и внуки императора падут ниц. Он поднял глаза, в которых отражалась скрытая от света бездонная пропасть. О да. Демоническая сущность, что дремала в глубине его сердца, открыла глаза…

Наутро, когда солнце взошло, лавки начали открываться, а хозяин лапшичной замесил тесто, Се Цзинлань сделал метку под старым вязом в переулке, чтобы закопать там маску Сяхоу Ляня. По завершении он поднялся, поправил одежду в тени солнца и вышел из переулка. У Восточных врат уже выстроилась длинная очередь.

Кто-то, еле держась на ногах, сам себя оскопил ради призрачной надежды поступить на службу евнухом. Вон даже кровь еще не засохла на одежде. Кого-то из-за преклонных лет выгоняли из очереди. И этот несчастный теперь катался по земле, умоляя взять его служить во дворец. Наконец очередь дошла и до Се Цзинланя. Писарь-евнух лениво поинтересовался у него:

— Сколько лет?

— Двенадцать.

— Откуда, как зовут?

— Из Цзиньлина, — Се Цзинлань умолк, заметив нефритовую подвеску на поясе евнуха. — Шэнь Цзюэ, Цзюэ, как нефритовая подвеска.

Евнух записал «Шэнь Цзюэ» на деревянной табличке и вручил её юноше. Тот, держа табличку, последовал за другими выбранными нищими к величественным вратам дворца. Когда те открылись, то явили новоприбывшим бесконечную императорскую дорогу и сотни дворцовых ворот. Под сводами дворца они казались муравьями: крошечными и хрупкими.

За спиной Се Цзинланя с лязгом закрылись тяжёлые ворота. Он обернулся, и последний луч солнца осветил его лицо, на котором не было ни радости, ни печали.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.

Его статус: перевод редактируется

http://bllate.org/book/15333/1354227