Готовый перевод Governor’s Illness / Глава сыска болен: 21. Мерцание пламени свечи

Перевод и редакция LizzyB86

Бета: mlndyingsun

Комнату наполняли треск свечи и шипение углей в жаровне, но до посинения сжавшему пальцы Шэнь Цзюэ казалось, что громче всего сейчас звучат его хаотичные мысли. А Сяхоу Лянь, напротив, оставался спокоен и нетороплив.

— Слушаюсь.

Четыре пары глаз вылупились на него. Под их пронзительными взглядами он неспешно стянул одеяло и обнажил гладкое плечо. На коже реально не было ни царапины, лишь лёгкие неровности, которые при тусклом свете свечи и на расстоянии никто не разглядел.

Отбросив подозрения, стражники обратились к Шэнь Цзюэ:

— Мы настаивали на проверке, чтобы найти убийцу. Прошу господина не держать зла. Отдыхайте, мы уходим.

Юноша проводил их за пределы дворца, а, вернувшись назад, выдохнул с облегчением. Сяхоу Ляню каким-то образом удалось скрыть рану. Только как? Когда он вошёл в комнату, то нашёл раненого дрожащим от вновь откуда-то взявшейся раны на плече. Осторожными движениями тот сдирал с него тонкий слой кожи, словно был не человеком, а сбрасывающей старую шкуру змеей. Само собой рана под ней раскрылась ещё сильнее, и кровь беспрепятственно потекла наружу.

— Что ты делаешь?! — в ужасе воскликнул Шэнь Цзюэ, подбегая ближе.

Приглядевшись, он понял, что это была маскировка, с помощью которой Сяхоу Лянь обманул стражу Цзиньивэя.

— Помоги мне снять её, — обливаясь потом, прохрипел тот сквозь стиснутые зубы. Казалось, половина его тела вот-вот откажет.

Шэнь Цзюэ взял его за руку:

— Я одним рывком сниму. Держись.

Сяхоу Лянь засунул край одежды в рот, зажмурился и кивнул. Юноша сдержал обещание. Надавив на плечо, он так резко сорвал фальшивый лоскут, что страдалец едва не потерял сознание от боли.

— А теперь неси иглу, зашьёшь мне рану, — выдавил тот слабым, как шёпот ветра, голосом.

— Я не лекарь, никогда не зашивал раны, и у меня нет овечьих жил! Если я не справлюсь, ты умрёшь!

— Другого выхода нет, молодой господин. Если не зашьёшь, тогда я точно умру. Просто представь, что вышиваешь или шьёшь одежду. Ты ведь шил одежду?

— Сяхоу Лянь!

— Я тебе верю, шей, — отрезал Сяхоу Лянь, не отводя взгляда от Шэнь Цзюэ.

Сорванец всегда был таким: доверие к нему возникало словно из ниоткуда. Вероятно, потому что произрастало оно из привычки того не думать о последствиях и никогда не считаться с жизнью или смертью. Так было, когда Сяхоу Лянь вступил в ряды убийц, так было во время резни в доме Се, и так было теперь. Почему тот так легко играет со смертью? Неужели никогда не боится?

Анализируя поступки Сяхоу Ляня, Шэнь Цзюэ всё больше и больше мрачнел. Наконец он со скрипом согласился:

— Хорошо.

Он взял иглу с нитками, прокалил серебряную иглу над пламенем свечи, очистил рану и, глядя на зияющую трещину, провозгласил:

— Я начинаю.

Сяхоу Ляню пришлось снова сжать зубами край одежды. А Шэнь Цзюэ невольно скосил взгляд на его спину, всю покрытую шрамами от плетей. Похожие на полчища ползающих по бронзовой коже сороконожек шрамы, конечно, ужасали. Когда бывший слуга стал убийцей? Сколько раз оказывался на краю смерти? Вытеснив из головы неуставные мысли, а ещё собравшись с духом, он вонзил иглу в кожу плеча. Тот ожидаемо вздрогнул всем телом.

— Не двигайся.

Поскольку угли в жаровне продолжали шипеть, в комнате установилась невыносимая жара. Оба обливались потом. Помимо этого, впившиеся в простыни пальцы Сяхоу Ляня оставили на ней вмятины. Боль была такой острой, что плечо онемело, а мир вокруг заколыхался, как мираж в знойном воздухе. Кажется, все пять его чувств притупились, потому как даже звуки вокруг будто кто-то приглушил. К примеру, шорох крыльев насекомых доносился будто из-за тысячи дверей, а звон доспехов стражников Цзиньивэя — из-за тысячи дворцов.

Мыслями он вернулся на два года назад, когда весь покрытый ранами лежал на койке в горной хижине, слушая шум сосен. Дни слились в один, и только изо дня в день звонивший колокол горного храма оповещал его о смене времени суток, да призыве призрачных душ. Мать лично привела его отбывать наказание в храм, где Шисинь, стоя на ступенях, вручил ему чёрный клинок «*Цзинте».

*静铁 — jingtie (Цзинте) мягкое железо.

Внезапно его накрыло иссушающим моральным истощением, что даже самые безобидные мысли причиняли острую физическую боль. Хорошо, еще что Шэнь Цзюэ сделал последний стежок, завязал узел, вытер кровь с его тела, наложил травы и перевязал плечо бинтами, а то его срубило бы.

— Готово.

Ну всё. Обессиленный Сяхоу Лянь откинулся на подушку, тяжело дыша. И слабую улыбку он уже буквально выдавливал из себя:

— Видишь, молодой господин, я знал, что ты справишься.

— Не радуйся раньше времени. Если рана загноится, тебя не спасти, — уронил Шэнь Цзюэ, швырнув полотенце в таз, где вода уже стала алой от крови.

— Мне пора, молодой господин. За спасение я отплачу в другой раз, — немного отдышавшись, юный убийца накинул одежду и засобирался покинуть временную обитель, но юноша прижал его к постели.

— Куда ты в таком состоянии собрался? Оставайся здесь.

— Если вернётся евнух, что живёт в этой комнате, нас раскроют. Я не хочу тебя подставлять.

— С чего ты решил, что это не моя комната?

— Твоя комната не была бы настолько вонючей, — усмехнулся Сяхоу Лянь.

— Не волнуйся, он не вернётся, — бесцветно молвил евнух Шэнь, укрывая давнего друга одеялом. — Отдыхай, я принесу тебе лекарства.

Сяхоу Лянь что-то заподозрил, но не стал расспрашивать, а лишь загадочно поинтересовался:

— У тебя есть его портрет? Дай мне копию.

— Зачем?

— Знаешь, кто такой Киннара?

Шэнь Цзюэ отрицательно покачал головой.

— Это мой учитель, мастер перевоплощений. Я перенял восемь десятых его искусства. Дай мне портрет этого евнуха, и я создам на его основе фальшивое лицо. Никто не отличит, если не приглядываться.

О тайнах Целаня Шэнь Цзюэ был наслышан немало, поэтому легко согласился нарисовать портрет Сы Си. А после ушёл на кухню готовить лекарство. Спустя время, достаточное, чтобы заварить чай, он вернулся с отваром. Сяхоу Лянь безропотно выпил его, как будто вовсе не почувствовав горечи. Просто Шэнь Цзюэ не знал, что два года кровавых схваток научили его терпеть боль и горечь. К примеру, при зашивании раны без макового молока обычный человек давно лишился бы чувств.

Пока раненый отлеживался на кровати, евнух прибрался в комнате. Толку что он мылся? Пот опять выступил на лбу и спине, хоть выжимай одежду! Одолеваемый этими мыслями, он не заметил, что Сяхоу Лянь тихо наблюдает за ним и в его взгляде появилась новая, прежде невиданная спокойная уверенность. Они на какое-то время умолкли, позволив колыхаемым ветром железным подвескам звенеть под карнизом и нарушать тишину вместо них.

Шэнь Цзюэ долго смотрел на мерцающее пламя свечи, прежде чем изречь:

— Сяхоу Лянь, ты не боишься смерти?

Тот обмер, отвечая:

— Боюсь, до чёртиков боюсь. Каждое убийство — это страх, что вот-вот окочуришься.

— Тогда зачем ты спас меня? Твои шрамы на спине…

— От пары ударов кнутом ещё никто не умирал, — беспечно осклабился Сяхоу Лянь. — А ты зачем спас меня? Мог бы сдать меня страже Цзиньивэй или просто бросить умирать.

Шэнь Цзюэ с его острым умом давно понял, что свои шрамы товарищ получил из-за него. Разве мог он поступить иначе?

— Ты спас мне жизнь, я обязан ответить тем же.

Сяхоу Лянь, глядя в потолок, вздохнул:

— Выбор у нас невелик. Всю жизнь быть узником в горах, или стать играющим со смертью убийцей. Ну или смотреть, как тебя убивает Киннара, или отхватить пару ударов кнутом и надеяться выжить. Я не хотел быть узником и не хотел твоей смерти. Пришлось выбрать последнее. Мне повезло, я выжил.

Жизнь — это азартная игра, а Сяхоу Лянь — безрассудный игрок, ставящий на кон всё. Победа или смерть. Но Шэнь Цзюэ не обладал и малой толикой его смелости. Два года на задворках дворца стёрли его пыл и почти растоптали гордость. Теперь, будучи не величественнее муравья, он ценой огромных усилий получил крупицу власти, которая распространялась на некоторых евнухов и служанок Цяньси. Если быть точным, то он даже подол мантии Вэй Дэ так и не увидел. И дабы не растерять то малое, что у него было, юноша стал осторожничать, взвешивая каждый шаг, гнуть спину и льстить напропалую.

— Твоя удача не вечна, — заключил Шэнь Цзюэ. — А твоя мать? Ей что, всё равно?

— Мне четырнадцать, я уже мужчина. А мужчины разве прячутся за маминой юбкой? — глаза Сяхоу Ляня светились гордостью.

Сяхоу Пэй была первоклассным убийцей, но никогда хорошей матерью. Зачем-то родив ребенка, она не занималась ни его здоровьем, ни воспитанием, ни обучением. После спасения сына и своего кратковременного возвращения из Западных Земель, она снова исчезла. А принявший наказание Сяхоу Лянь самостоятельно залечивал раны. Что касается обучения ремеслу убийцы, то его обучали другие убийцы Целаня. Нелегко ему было не держать зла или обиды на мать. Глубоко дыша, он подавил выступившие слёзы. Мужчина не должен плакать. Как раз в этот момент из не самых радужных воспоминаний его вернул в реальность Шэнь Цзюэ. Оказывается, за окном уже стемнело.

— Поздно, завтра у меня дела. Пойду в свою комнату.

— Молодой господин, можно мне спать у тебя? Здесь жутко воняет, — жалобно заскулил Сяхоу Лянь, хватая того за рукав.

— Нет.

— Господин, я в таком состоянии! А если я задохнусь от вони или швы разойдутся, и я истеку кровью?

Шэнь Цзюэ на это беззлобно фыркнул:

— Думаю, ты проживёшь тысячу лет и станешь великим бедствием.

— Господин, сжальтесь! — раненый нарочно поднялся с кровати.

— Ладно, не шевелись, я помогу.

Юноша отвёл Сяхоу Ляня в свою комнату, где, уложив гостя на кровать, сам пошёл мыться. А тот, укутавшись в одеяло Шэнь Цзюэ, вдыхал его запах. Прежняя комната чуть не довела его до обморока вонью неясного происхождения. Вдобавок к этому разнылось плечо. А простая комната Шэнь Цзюэ была всё равно предпочтительнее, хоть и напоминала монашескую келью своим интерьером, состоящим из нескольких стульев, стола, да хлипкой кровати. В этом они сильно отличались друг от друга. Если молодой господин придерживался минимализма и безликости во всем, то Сяхоу Лянь любил яркие цвета, что радовали глаз.

Сам Цяньси, несмотря на убогость, устраивал Шэнь Цзюэ. В отличие от других дворцов, здесь ему не приходилось спать на общей койке. Евнухов было немного, а комнат в избытке — выбирай любую. Вымывшись, он вернулся к себе с распущенными волосами. Чёрные, как смоль, локоны струились по белой одежде, словно чернила по рисовой бумаге, а лицо, казалось, было даже бледнее фарфора. Сяхоу Лянь подвинулся, уступая ему место, однако пялиться на его длинные и трепещущие, как крылья бабочки, ресницы не перестал.

— Что хочешь спросить? Спрашивай. А то ты уже два отверстия на моём лице прожёг, — не выдержал Шэнь Цзюэ.

Сяхоу Лянь, смутившись, глубже зарылся в одеяло:

— Господин, как ты оказался во дворце?

Евнух Шэнь открыл было рот, но вдруг осёкся, осенённый гениальной идеей. Если Сяхоу Лянь может замаскироваться под Сы Си, почему бы тому не остаться во дворце под этим именем? Тогда друг, во-первых, избежит кары Киннары, во-вторых останется с ним. Эта мысль, лозой опутав сердце, заставила его грохотать где-то за ребрами. Помолчав, он наконец ответил:

— Я скитался по улицам. Серьги, что ты мне дал, отобрал хозяин ломбарда, там же и сгинул подаренный тобою кинжал. Я остался ни с чем. Однажды старик-нищий приютил меня. В тот год в Шаньдуне был страшный голод, и мы с беженцами дошли до столицы в поисках еды, но…

— Что случилось?

— Тот старик продал меня во дворец за серебро. Может, он с самого начала это планировал.

— Что… — потрясённо выдохнул Сяхоу Лянь.

Ведь юноша говорил спокойно, будто о чужой жизни. Но чем спокойнее казался его тон, тем сильнее Сяхоу Лянь его жалел. Живя в уединении, Шэнь Цзюэ не знал, насколько вероломны люди. Он доверчиво пошёл за стариком, приняв его доброту за искренность и не разглядев злых умыслов за льстивыми речами. Сяхоу Лянь вздохнул, не зная, что сказать.

— Не зови меня господином. Я не молодой господин дома Се, я просто калека-евнух. И я больше не Се Цзинлань, я Шэнь Цзюэ. Сохрани я имя Се, мои предки в загробном мире устыдились бы потомка-евнуха.

— Семья Се плохо с тобой обращалась, зачем тебе их мнение? Для меня ты всегда будешь господином, Се Цзинлань или Шэнь Цзюэ. Кстати, мне любопытно, а куда запропастился Сы Си?

Юноша холодно усмехнулся.

— Он распускал руки. Как жаба, возжелавшая полакомиться лебедем. Думал, я легко поддамся, а я взял и убил его. Теперь он стал кормом для червей на дне колодца.

— Что?! — Сяхоу Лянь ошеломлённо уронил челюсть.

Нет, он знал, что дворец — рассадник грязи и разврата, где всякие мерзости не редкость, но не думал, что и Шэнь Цзюэ столкнётся с ними. Хотя с его-то красотой, как не стать объектом вожделения? Но вот, что странно. При тусклом свете свечи молодой господин не выглядел виноватым или раскаивающимся, а скорее безучастным и отрешённым. Сяхоу Лянь только сейчас понял, что скитальческая жизнь и грязь дворца изменили его. В этих глазах теперь тлел мрак: тяжёлый, неподвижный, пугающий.

Он мягко коснулся его пальцев:

— Господин, тебе пришлось нелегко.

— Поэтому, А-Лянь, — глаза Шэнь Цзюэ потемнели, став бездонными, как тот старый колодец во дворе, когда он наклонился к уху товарища, — Останься со мной здесь, защищай меня, хорошо?

— Я… — Сяхоу Лянь заколебался.

— Я спас тебя. Твоя жизнь теперь принадлежит мне.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.

Его статус: идёт перевод

http://bllate.org/book/15333/1621931