Перевод и редакция LizzyB86
Бета: mlndyingsun
В начале марта на ветвях деревьев набухли свежие почки. Наконец отступивший холод позволил слугам убрать во дворцах жаровни. Однако дожди, напротив, участились, отчего лило целыми днями, и небо, низкое и серое, словно давило на плечи. Тем временем раны на плече Сяхоу Ляня затянулись, оставив грубые, неровные рубцы от плеча до лопатки. Зрелище, мягко говоря, устрашающее для Шэнь Цзюэ, который предлагал поискать мазь, чтобы сгладить следы, только упрямец отказался. Мужчину, утверждал он, шрамы украшают, а гладкая кожа — удел изнеженных.
Когда рана окончательно зажила, Шэнь Цзюэ, объявив во всеуслышание, что оспа миновала, разрешил тому выходить на прогулки. Старые евнухи на это начали нахваливать его за преданность. Другой бы, столкнувшись с заразой, бежал без оглядки, а он, напротив, самоотверженно ухаживал за больным.
Пока Сяхоу Лянь восстанавливался, юноша нередко покупал на кухне остатки супа с порошком ласточкиного гнезда для поддержки его сил. Что за торгово-денежные отношения сложились во дворце между слугами? Дело в том, что прислуга во дворце привыкла к расточительству.
Наложницы, едва притрагиваясь к еде, требовали ломящиеся от яств столы, а предприимчивые кухонные евнухи заработка ради продавали излишки дворцовым слугам. Как раз недавно в Цяньси сменился старший евнух кухни, и и по странному совпадению порции в бамбуковых коробках Шэнь Цзюэ резко удвоились. Причём включали они теперь акульи плавники или *абалон. Однако юноша, решив не заморачиваться поиском мотивов для подобных перемен, просто принимал их молча, как должное.
*Абалон — морские ушки.
По обыкновению забрав еду, он поспешил обратно. Поскольку евнух слуга или собака господ, то обязан ходить с опущенной головой, а при встрече с вельможей падать ниц. Шэнь Цзюэ давно усвоил эти правила, поэтому двигался уверенно. Он знал: торопиться нельзя. Чтобы возвыситься, нужно сначала смешаться с пылью. Едва миновав Небесную улицу, он почувствовал, как кто-то набросился на него сзади. Не успев увернуться с коробкой в руках, юноша оказался прижат к стене.
— Господин Лю, что это значит? — с едва скрываемым возмущением потребовал он ответа у напавшего.
А тот, к кому он обращался, Лю Дэйи или старший евнух кухни, был высок, с тёмным лицом и лживой улыбкой. Неспешно этот человек заговорил:
— Я каждый день откладываю для тебя лучшие куски, а ты всё не понимаешь намеков? На твои-то гроши разве купишь абалон или плавники? — Он окинул Шэнь Цзюэ взглядом и с притворным сожалением вздохнул: — Столько кормил, а ты всё такой же худой. Кожа да кости.
— На кухне сейчас самая горячка, господин не боится, что без вас там всё развалится? — Шэнь Цзюэ опустил голову, скрыв истинное выражение лица, но голос его оставался ровным, будто он не замечал подтекста.
А Лю Дэйи, решив, что тот не против, воодушевился и, значительно осмелев, начал поглаживать руку юноши.
— Будешь послушным, я быстро управлюсь.
— Как называется явление, когда встречаются два разбитых кувшина без носиков? Натирание зеркала или обрезание рукава? — холодно фыркнул Шэнь Цзюэ.
Лю Дэйи грязно захохотал, скользя грубой рукой по ладони Шэнь Цзюэ. Если бы только у того был нож или кинжал, возможно, оружие уже отсекло бы её.
— Что за выражения? Разве во дворце мало безумств? Император спит с невестками, императрицы изменяют налево и направо, принцы грызутся. А мы, простые мужи, всего лишь потрогаем друг друга. И что? Пустяк! Нас за мужчин не держат, но мы-то себя уважаем. Ладно я, хоть и без хозяйства, меня за девицу не примут. А вот ты…
— Что я?
Лю Дэйи ткнул его в щёку:
— Посмотри на себя, чертовски притягательный прирождённый соблазнитель. Будто в женском теле родиться должен был, но судьба распорядилась иначе.
На устах Шэнь Цзюэ расцвела зловещая, не предвещающая ничего хорошего улыбка, а тени в глазах сгустились, став бездонными.
— Да? Значит, такова моя судьба.
— Сы Си упомянул, что ты ему приглянулся. Я думал, ты горячий юноша, а я за взаимность, не люблю принуждать. Но, видать, этот паршивый пёс Сы Си всё-таки добился своего, вон как вы близки. — Лю Дэйи потёр подбородок. — Будь я пошустрее, разве дал бы ему фору? У Сы Си нет будущего. Предлагаю идти за мной, только кивни, и я вытащу тебя из Цяньси.
Ох, как мягко стелил притязатель, в данный момент разглядевший в глазах объекта вожделения тёмные тучи. Словно сам демон притаился в них. Лю Дэйи даже стало не по себе. Что за жуткий взгляд?
— Знаешь ли, быть со мной — дорогое удовольствие, — чеканил каждое своё слово Шэнь Цзюэ, чем заставлял оппонента испытывать нарастающую тревогу.
Сын охотника, Лю Дэйи вырос в лесах, в которых, по рассказам матери, обитали пожирающие людей в ночи горные призраки. В сыром, холодном лесу одинокий путник должен бояться не зверей, а теней за деревьями, под листьями, в грудах камней. Он часто не мог уснуть от страха, но, повзрослев, решил, что это выдумки. Теперь же ему почудилось, что он встретился лицом к лицу с этим горным призраком: кровожадным, хищным, охочим до человеческой плоти. Сердце дрогнуло, но ради сохранения лица он натянуто улыбнулся:
— Какую цену? Расскажи.
Однако не успел Лю Дэйи договорить, как удар кулака обрушился на его скулу, а за ним последовал рёв:
— Ослеп, собака? Как посмел тронуть моего брата!
А в следующую минуту его уже держали за ворот и пинали в грудь. Привалившись к стене, он сплёвывал слюну, а не удовлетворившийся этим Сяхоу Лянь добавил удар и повалил его на землю. Удары сыпались на него камнепадом, от которого Лю Дэйи вопил, моля о пощаде.
— Сын шлюхи, да кто ты такой, чтобы зариться на моего брата! Не Сы Си я, если не отделаю тебя как отбивную!
А Шэнь Цзюэ только сейчас понял, что произошло, хотя от этого его потрясение не уменьшилось. Он собирался ещё потянуть время, дабы позволить Сяхоу Ляню удовлетворить жажду мщения, но Лю Дэйи уже выл нечеловеческим голосом.
— Сы Си! Жадный ублюдок, сам пользуешься, а другим нельзя!?
— Пользуйся своей бабкой! Я тебе сейчас удвою удовольствие! — багровый от ярости Сяхоу Лянь оседлал распутника и бил того по лицу, приговаривая: — Нравится? Я спрашиваю, нравится!?
Но тот уже, захлёбываясь соплями и слезами, не мог вымолвить ни слова. Кулаки юного убийцы походили на молотилку. Вскоре лицо евнуха Лю стало походить на свиной окорок.
— Не по лицу! Не по лицу! — заверещал он, улучшив момент, только ненормальный нарочно целился в лицо, метеля так, что у него поплыло в глазах.
После десятков ударов Сяхоу Лянь остановился. Рука устала, да и рана на плече ныла, возможно, открывшись. Тогда то Лю Дэйи, плача, взмолился:
— Дедушка Сы Си, пощади!
Тот развернул его голову к Шэнь Цзюэ:
— Не у меня пощады проси! У отца проси! Зови отца!
Лю Дэйи зарыдал:
— Батюшка Шэнь, смилуйся! Скажи ему остановиться, он же меня убьёт!
— Ты дед, а я отец? — Шэнь Цзюэ закатил глаза.
— Ой, ошибся! — Сяхоу Лянь ещё раз приложил кулаком избитого — Говорить умеешь? Зови деда Шэня!
— Ох, дедушка! Больше не посмею, отпустите!
Наконец Сяхоу Лянь поднялся, отряхнув подол:
— Ладно, на этот раз отпущу. Но ещё раз увижу, как ты, гад, распускаешь ручонки, прикончу.
Лю Дэйи отполз подальше, плюнул в их сторону и злобно прошипел:
— Мелкие выродки, я вам припомню!
И, держась за голову, унёсся прочь, подальше от фыркающего «Сы Си».
— Трус.
Ну вот и всё. Теперь их определенно ждёт протухшая еда, правда, вслух об этом Шэнь Цзюэ говорить не стал.
— Пошли, все уже проголодались.
Сяхоу Лянь кивнул и потрусил следом за обращённым в себя молодым господином. Оказывается, не найдя того в комнате, он пошёл искать Шэнь Цзюэ во двор, за пределами которого и нашёл прижатым к стене сальным евнухом. Ярость вспыхнула в нём, как лучина. Ни секунды не раздумывая, он съездил тому по лицу.
Между прочим, в империи процветали мужские связи. Императоры Чэнцзун и Муцзун славились любовью к мужчинам, а их евнухи безбожно пользовались этим, лебезя перед ними и разворовывая казну. А как известно, дурной пример заразителен. Поскольку нравы развращались сверху, во дворце творилось всякое бесчинство. Евнухи, упиваясь властью, отвергали женщин и тянули свои руки к мужчинам. Впрочем, среди простого люда дела обстояли далеко не лучше. В борделях куртизанки мужского пола пели и ублажали знать. Даже в публичных домах Целаня имелись таковые.
И ладно, если бы это были другие, но Шэнь Цзюэ, выходец из знатной семьи, как мог терпеть подобное унижение? Ощущая горечь пополам с обидой за господина, Сяхоу Лянь не знал, как утешить его. Ускорив шаг, он взял у него коробку с едой. Солнце осветило лицо Шэнь Цзюэ в этот момент, придав ему тёплый оттенок, но выражение всё равно оставалось болезненным и упадническим. Увы, течение его мыслей тоже было ему неведомо.
Переступив порог дворца, Шэнь Цзюэ оставил коробку и скрылся в комнате.
А Сяхоу Лянь остался разносить еду наложницам: одни пели, другие вышивали, а госпожа Гао, с цветами в волосах, походила на взъерошенного петуха. Старые евнухи шептались о том, что её безумие прогрессировало. Если она раньше просто кричала о любви к императору, то теперь лазила по крышам и стенам, мня себя героем. Сяхоу Лянь долго уговаривал её поесть, а затем, не успев поесть сам, отравился искать Шэнь Цзюэ.
В комнате он застал того полуголым у таза. Его тело было прекрасным и тонкокостным, с белой кожей и красиво прорисованными мышцами. Единственное, излишне худощавым. Не то что у Сяхоу Ляня, всего покрытого шрамами и словно прошедшего через ад. Господин стоял спиной, так что в отражении медного зеркала он поймал его отвращение.
Шэнь Цзюэ яростно тёр плечо, руку и места, куда приземлялась рука Лю Дэйи. И если юноша не хотел этими действиями содрать с себя кожу, то смысл во всём этом терялся.
— Хватит тереть! — Сяхоу Лянь выхватил тряпку.
Но Шэнь Цзюэ гневно воскликнул:
— Что ты делаешь!
— Хочешь кожу содрать?
— Не твоё дело! Уходи!
Гнев господина подействовал на Сяхоу Ляня отрезвляюще. Лучше так, чем мёртвое лицо, от которого сердце заходилось в суеверном страхе.
— Не двигайся. — Он достал из шкатулки мыло, нанёс пену на плечо и руку Шэнь Цзюэ и аккуратно растёр.
Его заскорузлые ладони были на удивление нежными, что даже уши моющегося покраснели.
— Сказал же, не лезь.
— Скажи спасибо, что я за тобой ухаживаю, а ты рожу кривишь. Я сам себя так не мою.
Сяхоу Лянь и правда никогда так тщательно, как будто полировал драгоценный фарфор, не намывался. Какой-то необъяснимый порыв понукал его окружать господина опёкой и почетом. С такой-то ослепительной внешностью и умом тот не должен был страдать и терпеть унижения. Шэнь Цзюэ достоин был величия, а не участи евнуха, лишённого славы и потомства, терпящего домогательства от таких, как Сы Си или Лю Дэйи. Как тут не горевать?
Поэтому, еле сдерживая горечь, Сяхоу Лянь смыл пену, чтобы оставить аромат османтуса на коже Шэнь Цзюэ.
— Готово, чисто!
Тот повернулся:
— Лицо тоже.
Мальчишка кивнул, нанёс мыло на лицо, затем мягко растёр пальцами. На лице юноши возникло странное выражение, тогда как от сердца распространялось тепло, словно пёрышко щекотало его. Надо было бы оттолкнуть его руку, но он не решился, и пока колебался, Сяхоу Лянь закончил, бросив тряпку в таз.
Увы, слишком быстро закончил. Вот вроде во дворце были те, кто относился к нему хорошо, но Шэнь Цзюэ всегда держался особняком, отгораживаясь от них. Со временем он привык терпеть боль, но с Сяхоу Лянем всё было иначе, с ним он мог расслабиться.
Как хорошо, думал он. Словно бездомная, израненная собака нашла укрытие от бурь. Теперь, что бы ни случилось, у него было место для отдыха. Только укрытие оказалось хрупким, Сяхоу Лянь неожиданно уронил мыло, и оно покрылось пылью.
Шэнь Цзюэ помрачнел:
— Это было моё единственное.
Он терпеть не мог дворцового мыла с его странным запахом, а это, с османтусом, стоило ему аж двухмесячного жалованья.
Сяхоу Лянь извинился, сполоснул мыло и вернул на место. И всё же Шэнь Цзюэ, глядя на испорченное мыло, решил его выбросить. Когда товарищ понёс таз, чтобы вылить воду, у самых дверей он остановил его:
— Сяхоу Лянь, мне не нужна твоя жалость.
— Да не жалею я тебя, — беспомощно буркнул тот, берясь рукой за ручку двери, как вдруг его схватили за подол.
Мальчишка грешным делом подумал, что господин в порядке, а оказалось нет. Под длинной, скрывавшей половину лица челкой уголки глаз Шэнь Цзюэ покраснели.
— Что случилось? — Сяхоу Лянь запаниковал, не вынося его слёз.
— Не уходи, — Шэнь Цзюэ прижался к нему, крепко обнимая. — Сяхоу Лянь, я не разрешаю тебе уходить!
Боль, что юноша прятал всё это время, прорвала болящий нарыв. И мальчишка понял это. Понял, что напускная гордость и прямая спина, будь то в особняке Се или во дворце, тоже может надломиться без дружеского плеча.
Сяхоу Лянь долго молчал, пока Шэнь Цзюэ не почувствовал, что он остыл. Наконец он вздохнул, одной рукой держа таз, другой обнимая господина за спину:
— Хорошо, я не уйду.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://bllate.org/book/15333/1621934
