Глава 25. Затворённая весенняя стужа
На следующий день еда и впрямь оказалась прогорклой. Лю Дэи, уязвлённый до глубины души, не желал никого видеть. Когда маленький евнух передавал Шэнь Цзюэ короб с едой, тот незаметно сунул ему в руку горсть серебряных монет. Евнух взвесил серебро на ладони и усмехнулся:
— Господин Шэнь всегда был человеком сметливым.
С этими словами он вытащил из-под стола короб поменьше и протянул его Шэнь Цзюэ, а половину монет вернул обратно:
— Приходи завтра — я снова для тебя припасу, денег брать не буду. Только порция одна, только для тебя.
Шэнь Цзюэ взял короб и вернулся к себе. Гао-фэй сидела на вышитой скамеечке, вся в разноцветных петушиных перьях, торчащих из её волос, — живая копия расфуфыренного петуха. Шэнь Цзюэ, привыкший к такому зрелищу, молча расставил еду на столе. Гао-фэй радостно схватила палочки, зачерпнула кусочек, но едва положила в рот — тут же выплюнула на пол и разразилась бранью:
— Ах ты паршивый щенок! Решил меня отравить?!
— Это всё, что есть. Придётся довольствоваться, — сказал Шэнь Цзюэ, подхватил маленький короб и развернулся, чтобы уйти.
Гао-фэй запрыгала вокруг него, захлопала руками:
— Бессовестный! Решил один лакомиться! Не позволю, не позволю!
Шэнь Цзюэ холодно зыркнул на неё:
— Если хоть слово скажешь Сяхоу Ляню — язык вырву.
Гао-фэй втянула голову в плечи. Её горделиво торчавшие петушиные перья разом поникли, обвисли на голове. Хотя она не смела перечить Шэнь Цзюэ, в душе она всё равно не смирилась и за его спиной принялась корчить рожи.
Шэнь Цзюэ не обратил на неё внимания и прошёл через цветочную галерею. Сяхоу Лянь накануне, когда дрался, снова разбередил рану на плече. Увидев, что из повязки сочится кровь, Шэнь Цзюэ мгновенно потемнел лицом и приказал ему не выходить из дома, сидеть в комнате и лечиться.
Повернув за лунообразную арку, Шэнь Цзюэ издалека заметил Сяхоу Ляня, который прислонился к столбу галереи и, склонив голову набок, с улыбкой смотрел на него. В глазах его отражался разбитый вечерний свет.
Улыбка Сяхоу Ляня всегда была хулиганской, глядел он подловато, но в ней было что-то невыразимо притягательное. Он носил безобразную маску Сыси, но это не могло скрыть разбойничьего обаяния, сочившегося из каждой его косточки. Прирождённый негодяй, да ещё с медовыми речами — стоило ему выйти на улицу, как толпы девиц наперебой тянулись к нему.
Шэнь Цзюэ сам видел, как тот умеет охмурять девушек. До сих пор перед глазами стояла служанка Ланьсян из усадьбы Се, которая томным голоском называла его «братец Лянь». При воспоминании об этом Шэнь Цзюэ сразу сделался недоволен, сунул короб с едой в руки Сяхоу Ляню и неприязненно бросил:
— Стоишь у дверей, торгуешь улыбками — воткнул бы себе в голову пару петушиных перьев госпожи Гао, и тогда даже девки из Ведомства музыки и танцев с тобой не сравнятся.
Сяхоу Лянь ухмыльнулся:
— Куда мне, куда мне! По красоте мне до молодого господина далеко.
С этими словами он открыл коробок и заглянул внутрь. Там оказалась лишь миска белого риса да миска тушёной свинины — по меркам прежних дней это было более чем скромно. Он сразу понял, что это Лю Дэи придирается к Шэнь Цзюэ, но не подозревал, что даже эту жалкую кроху, которой не заполнишь и щёлочки между зубами, Шэнь Цзюэ выменял на чистое серебро.
Сяхоу Лянь спросил:
— Ты поел?
— Я уже поел. Ты ешь как следует, я скоро приду за коробом.
Сяхоу Лянь отозвался и, развернувшись, пошёл в комнату. Гао-фэй, вцепившись в лотосовый таз для рыбок, пускала слюни и жалобно глядела на Шэнь Цзюэ. Тот вздохнул:
— Не смотри. Мне тоже придётся есть прогорклую еду вместе с тобой.
Гао-фэй выпучила глаза и заорала:
— Ах ты паршивая девка, разорительница дома! Мало того, что прислуживаешь белому личику, так ещё и меня, старуху, пичкаешь отрубями! Да как у тебя совесть-то повернулась!
Гао-фэй, вся кипя от злости, выдернула из волос петушиные перья и швырнула их в Шэнь Цзюэ, после чего развернулась и выбежала из двора.
Шэнь Цзюэ промолчал.
Дождливых дней в столице стало больше, чем в Цзяннани. Мелкий моросящий дождь лил без устали дни и ночи напролёт, барабаня по зелёной черепице карнизов, и этот звук — кап-кап, кап-кап — напоминал чью-то разбитую оземь посуду. С тех пор как в императорском дворце объявился убийца, ночные патрули Гвардии перьевых лесов усилили вдвое. Каждые четверть часа они проходили по маршруту туда и обратно, в любую погоду. Фонарные столбы на дворцовых дорожках тускло мерцали, патрульные стражи походили на призрачные тени, колышущиеся на ветру и дожде, медные пластины на доспехах звенели — звон доносился отрывисто сквозь пелену дождя.
Лю Дэи, согнувшись, прошмыгнул с восточных ворот сада Цюнъюань в задний сад. Деревья отбрасывали густые тени. Изогнутые стволы старых софор напоминали высохшие скелеты стариков, листья и цветы, словно вымытые дождём дочиста, отливали мертвенно-серым цветом. Лю Дэи подумал про себя, что днём задний двор выглядит не таким мрачным, а ночью — словно там черти водятся.
Он дошёл до фонарного столба в половину человеческого роста. Лаковый абажур из тонкого шёлка укрывал крошечный зелёный огонёк, мерцавший тусклым светом. Лю Дэи огляделся по сторонам, затем свернул на север. Едва он сделал несколько шагов, как из-за нескольких деревьев неподалёку мелькнула красная тень, едва не напугав его до смерти. Он перевёл дух, пригляделся — но ничего уже не было. Сделав ещё несколько шагов, он опёрся рукой о дерево и несколько раз мяукнул, после чего понизил голос и позвал:
— Шэнь Цзюэ?
Никто не ответил. Лю Дэи с досадой обругал себя — наверняка почудилось, сам себя напугал.
Пройдя ещё немного, он увидел несколько соединённых между собой беседок и башенок. Зелёная черепица, загнутые карнизы, расписной мостик, словно парящее облако, перекинулся через водную гладь. Лю Дэи не мог сдержать радости и волнения. Он поспешил на мостик, пригнулся и, вглядываясь сквозь дождевую завесу, ждал, когда появится тот, кого он так ждал.
Он прождал долго, но никто не пришёл. На сердце у Лю Дэи сделалось пусто, и в нём закипела злоба. Его обвели вокруг пальца! Ах ты Шэнь Цзюэ, мало того что ударил его, так ещё и дураком выставил!
Дождь был не сильный, но простояв под ним так долго, Лю Дэи промок до нитки. Холод по капле просачивался сквозь мокрую одежду в кожу. Лю Дэи, обхватив себя руками, дрожал, как осиновый лист. Он уже собрался поворачивать обратно, как вдруг краем глаза заметил на перилах у дальнего конца моста какой-то предмет. Жёлтенький, похожий на тряпичный свёрток.
Неужели Шэнь Цзюэ оставил его там, чтобы поиграть с ним в загадки?
Сердце Лю Дэи снова забилось от радости. Он поспешил вперёд, уже почти дотянулся до свёртка, как вдруг нога поскользнулась на чём-то скользком, тело потеряло равновесие, и он врезался в мраморные перила. Кто бы мог подумать, что в этом месте перила давно пошли трещинами. От удара Лю Дэи мрамор разлетелся на куски, и вместе с камнями человек рухнул в лотосовый пруд.
Под старой софорой на другом берегу пруда Шэнь Цзюэ безучастно наблюдал за происходящим на мосту, затем развернулся и зашагал по тропинке.
Ночь становилась всё глубже, патрулей Гвардии перьевых лесов прибавилось. Шэнь Цзюэ стоял в тени, где смыкались листья, и молча отсчитывал время. Когда один отряд гвардейцев прошёл по крытому переходу, Шэнь Цзюэ вышел из кустов, вскарабкался на галерею и быстрым шагом двинулся вперёд. Карта заднего сада всплыла в его сознании. Он знал, что, миновав ещё одну беседку для любования цветами, сможет вернуться в Западные четыре покоя.
Фонари на галерее раскачивались на ветру, огонь то разгорался, то гас. Подвески-колокольчики звенели — звон был тонкий и дробный, длинной вереницей. Шэнь Цзюэ уже собрался повернуть, как вдруг чьи-то руки обхватили его сзади, зажали рот и потащили в ближайшую комнату.
Сердце Шэнь Цзюэ ухнуло в самую бездну. Он инстинктивно собрался дать отпор, но сзади раздался приглушённый окрик:
— Ах ты щенок! Шляешься среди ночи, девок, что ли, воровать собрался!
Это была госпожа Гао!
Шэнь Цзюэ хотел что-то сказать, но Гао-фэй снова зажала ему рот и ткнула пальцем наружу. Они медленно, бесшумно подкрались к двери и услышали, как снаружи проходят двое гвардейцев.
— А если нас тут застукают за этим делом?
— Застукают, как же! Дождь всё смоет, никакого запаха не останется. Чего бояться?
Шаги постепенно удалились. Шэнь Цзюэ внутренне похолодел. Оказывается, эти двое только что справляли нужду за углом. Если бы он повернул, то столкнулся бы с ними нос к носу.
Шэнь Цзюэ обернулся. Гао-фэй тоже настороженно прислушивалась к звукам снаружи. Света было мало, Шэнь Цзюэ мог лишь смутно разглядеть её красную кофту, расшитую ветками с цветами. Её грудь оттопыривалась, казалась вдвое больше обычного. Гао-фэй подняла глаза и заметила, что он уставился на её грудь не моргая. Она тут же залепила ему пощёчину:
— Ах ты старый развратник!
Шэнь Цзюэ получил оплеуху ни за что ни про что, выпучил глаза и заорал:
— Ты что творишь!
— Ты на мою грудь пялился!
Шэнь Цзюэ не нашёлся что ответить. Ладно, она хотя бы спасла его, не стоит с ней связываться. Шэнь Цзюэ глубоко вздохнул и спокойным голосом спросил:
— Что у тебя за пазухой?
Гао-фэй отвела глаза и залепетала:
— Ничего, ничего у меня нет. Я просто в последнее время растолстела, и всё!
— Завтра уже можно будет поесть нормальной еды, — терпеливо сказал Шэнь Цзюэ.
— Не покажешь — завтра тоже не видать тебе хорошей еды.
— Хм, не верю! Мужские уста — что врата обмана! Своего глупого белого личика в доме обвёл вокруг пальца, и меня хочешь провести?
Шэнь Цзюэ, только что успокоившийся, от этих слов Гао-фэй снова вышел из себя. Скрежеща зубами, он спросил:
— Я его обвёл? В чём?
Гао-фэй плюнула на пол и сказала:
— Не смотри, что я дура, я всё прекрасно понимаю! Ты его обвёл, чтобы он с тобой играл, чтобы он на тебя ишачил, да ещё чтобы с тобой спал!
Шэнь Цзюэ, задетый за живое, поперхнулся и не смог вымолвить ни слова. Он не сказал Сяхоу Ляню, что Гаруда приходил во дворец его искать, и уж тем более использовал историю с придирками Лю Дэи, чтобы заставить Сяхоу Ляня остаться. Он сам не заметил, когда привык пускать в ход уловки и хитрости. Если это поможет удержать Сяхоу Ляня, что такого в том, чтобы что-то от него утаить или обмануть? Узнает ли Сяхоу Лянь об этом? А если узнает — возненавидит ли его?
Ничего, сказал он себе. Пока он молчит, кто узнает, что он встречался с Гарудой?
Однако он не ожидал, что то, что он проделал так безупречно и скрыл так плотно, эта сумасшедшая увидела как на ладони. Шэнь Цзюэ холодно усмехнулся:
— Я вижу, у тебя совсем ум за разум зашёл. Завтра надо сходить во Врачебный приказ и пригласить лекаря, чтоб он тебя как следует осмотрел.
Не успел он догоорить, как Гао-фэй не удержала свою ношу, и несколько жирных, лоснящихся мясных паровых пирожков выкатились у неё из-за пазухи и покатились по полу, остановившись только через несколько оборов.
Шэнь Цзюэ промолчал.
Гао-фэй, чут ь не плача, подобрала пирожки, словно у неё умел ребёнок, надула губы и заголосила:
— Мои пирожки! Всё из-за тебя! Ты злодей!
Дождь, сам не зная когда, прекратился. Много дней кряду стоявшие тучи разошлись, открыв круглую, как блюдо, луну. На земле стояла вода, лунный свет струился, словно кто-то рассыпал серебряную мелочь. Они оба переступили порог ворот Шуньчжэньмэнь, бесшумно притворили дворцовую дверь и зашагали внутрь по лунному свету, что лежал на земле, словно иней. Гао-фэй всё ещё сжимала в руках испачканные пирожки, и слёзы в её глазах то наворачивались, то отступали.
Шэнь Цзюэ тяжело вздохнул, подошёл к маленкой кухне, вынес неболшую коробочку со сладостями и протнул Гао-фэй:
— Это мои личные запасы. Больше нет. Сама их эконмь.
Гао-фэй, полщённая до глбины души, поспешно сунула сладости за пазуху и, заливаясь слезами, сказала:
— Я была неправа! Ты хорший челвек!
Шэнь Цзюэ не нашёлся что ответить. Он не стал болше обаратть на неё внимания, развернулся и пошёл в свою комнату. Одежда немного промокла. Он постоянл за дверью, выжал дождевую воду, и только потом толкнул дверь и вошёл. Было уже слишком поздно, он боялся разбудить Сяхоу Ляня. Он даже не помылся, скинул одежду и лёг на маленкий топчан. В темноте Сяхоу Лянь на кане перевернулся на другой бок и невнятно спросил:
— Молодой господин, куда это вы ходили так поздно?
Руки замёрзли. Шэнь Цзюэ подул на них и сказал:
— По нужд.
— Ого, так долго? Молодой господин, у вас, часом, не запор? Не ровён час, геморой заработаете. Завтра надо бы выпить чего-нибудь слабительного, — Сяхоу Лянь немного проснулся и заволновался.
Шэнь Цзюэ приподнял веки, взглянул на Сяхоу Ляня и не ответил.
— А чего вы на топчан легли?
— спросил Сяхоу Лянь.
Шэнь Цзюэ вспомнил слова Гао-фэй в заднем саду: «да ещё чтобы с тобой спал», и сердце его предательски ёкнуло. Гао-фэй — сумасшедшая, несёт чушь. Он закрыл глаза и сказал:
— Вдвоём спать неудобно. Я лягу здесь.
Сяхоу Лянь немного опешил. Мысли Шэнь Цзюэ всегда были запутанными, они же нормально спали вместе, и чем он его прогневал — непонятно. И вот уже они спят раздельно? Раньше, когда они спали вместе, Сяхоу Лянь каждый день покорно мылся и содержал себя в чистоте. Неужели Шэнь Цзюэ брезгует им, считает грязным, вонючим или просто не нравится его рожа, похожая на Сыси?
Ладно, он сдаётся. Будь как будет. Сяхоу Лянь сел на кровати, спустил босые ноги на пол, подошёл к топчану Шэнь Цзюэ и, не говоря ни слова, подхватил его на руки — целиком, охапкой. Шэнь Цзюэ, перепугавшись, забился у него на руках, закричал:
— Ты что творишь!
Шэнь Цзюэ жил во дворце очень скудно, отощал до одних костей, веса в нём не было и вовсе. Сяхоу Лянь без труда донёс его до кана и сказал:
— С какой стати молодому господину спать на топчане, а слуге — на кане?
С этими словами он, не оглядываясь, вернулся к топчану, забрался под одеяло и лёг.
Шэнь Цзюэ помолчал мгновение, накрылся одеялом и тоже уснул.
На следующее утро, едва забрежжил расвет, господа ещё нежились в постелях, а слуги уже хлопотали: кто зажигал фонари, кто подметал, кто готовил завтрак. Западные четыре покоя были вольным местом во дворце, слуги обычно спали до тех пор, пока солнце не вставало высоко. С тех пор как появился Шэнь Цзюэ, он, хоть и не требовал от них вставать спозаранку, как в других дворцовых покоях, но по крайней мере настаивал, чтоб они успевали к раздаче утрений еды.
Посколку можно было поесть, никто не роптал. К тому же Шэнь Цзюэ всегда чётко разграничивал наказания и награды и был приветлив с людьми. Все уже успели оценить его доброту и не считали нужным перекаться. Пока Сяхоу Лянь был ранен, он ни во что не вмешивался, сидел заперти в комнате и спал беспробудно. Теперь же рана зажила, и он сам взялся за работу. Парынь молодой, сил полон, взял на сеья все мелкие дела — подмести, прибрать.
Евнухи, которые подметали вместе с ним, были тоже не старые — лет двенадцати-тринадцати, в самом бойком возрассте. Несколко человек, собравшись вместе, снова начали перешёптываться.
— Эй, братец Сыси! Я сейчас ходил за завтраком на кухню, угадай, кого я там встретил?
Сяхоу Лянь ещё не успел ответить, как другие наперебой загалдели:
— Кого ты там увидел? Неужели новх фрелин, которых отобрали во дворец? Говорят, они все как богини сошли с небес, наш госуда рьямо глаза разувал!
— Тьфу! У тебя в штанах не хватает, а ты всё о бабах думаешь?
— Маленкий евнух покосился на того, кто спросил, и продолжил: — В пруду Яшмовой чистоты прошлой ночью кто-то утонул. Умр страшно! Всё тело распухло, как квашня, ткнёшь — ямка остаётся.
Кто-то отнёсся к этому безразлично:
— Подумаешь, утопленник! Сколько народу потонуло в пруду Яшмовой чистоты с самого основания нашей великой династии Ци? Дворцовые наложницы, евнухи, служанки, кошки да собаки — всех не перечесть. Что тут такого удивительного?
— А он, можно сказать, невезучий попался, — сказал маленкий евнух.
— Старшие братья из Гвардии перьевых лесов говорт, что этот человек среди ночи стащил с кухни золотые и серебряные кубки, собирался, видимо, отнести их в Стекляный переулк и продать. Кто ж знал, что он не доглядит, поскользнётся, а тут как раз перила на мосту треснули, и он кувырком в воду.
— Государь выстроил себе в Западном саду новый «Барсовый двор» и давно уже не появляется в заднем саду, вот эти евнухи и служанки и перестали следить за уборкой и ремонтом. Перила треснули, а никто и не заметил. Хорошо ещё, что утоп всего лишь мелкий евнух-воришка. А случись такое с какой-нибудь важной особой — многим бы не поздоровилось!
Сяхоу Лянь вмешался:
— Ты битый час толкуешь, а кто утоп-то, так и не сказал.
Маленкий евнух почесал затылок:
— Ах, да, забыл сказать. Утоп господин Лю с кухни.
Сяхоу Лянь вздрогнул, прикусил язык и замолчал. На душе у нег стало неспокойно. Прошлой ночью Шэнь Цзюэ куда-то выходил... Неужели это как-то связано?
Сяхоу Лянь ни с того ни с сего решил, что это дело на десять процентов точно не обошлось без Шэнь Цзюэ. А разве не так же было с Сыси? Тот пристал к Шэнь Цзюэ, и он его убил. Шэнь Цзюэ злопамятен, выходец из знатной семьи, с детства штудировал Четверокнижие и Пятикнижие, три устоя и пять постоянств. Даже став слугой, он не мог изменить своего гордого и строптивого нрава. Как бы он стерпел такое унижение? С этого мёртвого евнуха и шкуры-то не содрали — ещё легко отделался.
И как у этого человека только смелости хватает? Даже сам Сяхоу Лянь, собираясь пустить в ход нож прямо перед глазами императора, хорошенько бы всё взвесил.
Сяхоу Лянь отложил работу и принялся искать Шэнь Цзюэ. Шэнь Цзюэ не был бездельником, у него всегда была куча разных мелких дел, и сейчас было непонятно, куда он запропастился.
Он долго бродил, пока наконец не встретил его в галерее. Шэнь Цзюэ только что вернулся из Швейной мастерской, нёс в руках летнюю одежду для госпож. Во дворце всегда смотрят по человеку и по куску хлеба. В такие места, как дворец Чжунцуй или дворец Юнхэ, евнухи уже давно с поклонами доставили летнюю одежду. И только в Западные четыре покоя, место, где и собаки-то брезгуют, Шэнь Цзюэ пришлось ходить самому и напоминать три-четыре раза, чтобы получить её.
Столкнувшись нос к носу с Сяхоу Лянем, он даже не успел обратить на него внимания, но Сяхоу Лянь сам увязался за ним и тихо спросил:
— Лю Дэи умер. Ты знаешь об этом?
Шэнь Цзюэ покосился на него:
— Знаю. А что?
Сяхоу Лянь, глядя на его безучастное лицо, не мог понять, связано это с ним или нет, и нерешительно спросил:
— Он правда сам в воду свалился?
— Конечно нет, — ответил Шэнь Цзюэ на удивление прямо.
— Это я сделал. И что? Неужели у тебя такая добрая душа, что ты пришёл ко мне с обвинениями?
— Так это и правда ты!
— Сяхоу Лянь схватил его за запястье.
— Ты жить надоело?! Это же такой риск! Почему ты не посоветовался со мной?
— Я сам справился. Ты сиди спокойно, лечи свою рану, не лезь в мои дела!
— Шэнь Цзюэ вырвался из рук Сяхоу Ляня и, развернувшись, ушёл.
Сяхоу Лянь не отставал, шёл рядом, скрежеща зубами:
— Что это за слова такие! Если ты не считаешь меня братом, не хочешь моей помощи, тогда зачем ты меня оставил? Чтобы я стоял как ваза для цветов, как украшение, чтобы на меня смотреть было приятно?
Шэнь Цзюэ, услышав это, застыл на мгновение. Братья они или господин и слуга — он и сам не мог сказать. Кажется, он никогда не считал Сяхоу Ляня братом, но и слугой его тоже не считал. Кем же для него был этот человек, Сяхоу Лянь?
Шэнь Цзюэ не мог понять и чувствовал смятение. Боясь, что тот продолжит допытываться, он поспешно сказал:
— Кто тебе дал право? Мы что, от одного отца и одной матери родились, чтобы ты мне братом был?
Сяхоу Лянь опешил, остановился на месте и долго стоял, не двигаясь. Верно, Шэнь Цзюэ никогда не говорил, что считает его братом. Это он сам напридумывал. Он долго размышлял, и самому стало смешно. Поднял голову — а Шэнь Цзюэ уже ушёл далеко. Он поспешил за ним:
— Ладно, не брат так не брат. Но ты не можешь идти и убивать людей!
— С какой это стати? Тебе можно, а мне нет?
Шэнь Цзюэ как раз предавался мрачным мыслям, когда вновь услышал голос Сяхоу Ляня:
— Ты не такой, как я!
— Голос его был хриплым.
— У тебя рука, привыкшая держать кисть, — как она может запачкаться кровью?
Одна фраза, самая обычная, но она, словно острый нож, вскрыла зарубцевавшуюся рану на сердце Шэнь Цзюэ, обнажив кровавую плоть.
Рука, привыкшая держать кисть? Эти слова завертелись в ушах Шэнь Цзюэ. Руки, державшие летнюю одежду, внезапно сжались, оставив на ткани глубокие складки. Сколько времени прошло с тех пор, как он последний раз прикасался к кисти? Он — евнух, ему даже не положено иметь в хозяйстве письменные принадлежности. С тех пор как он вошёл во дворец, он брал в руки метлу, выносил ночные горшки, стирал одежду, но ни разу не держал кисти.
До чего же смешно, подумал Шэнь Цзюэ. Сяхоу Лянь — идиот. Он думает, что можно вернуться в прошлое?
— Сяхоу Лянь, Се Цзинлань уже мёртв. Перед тобой сейчас стоит Шэнь Цзюэ, — медленно проговорил Шэнь Цзюэ. Его бледное лицо было бесстрастным, как осенний иней.
— Шэнь Цзюэ — евнух, слуга, собака, которую держит господин. Какая уж тут кисть?
— Ты!
— Сяхоу Ляня охватила горечь. Он хотел что-то сказать, но не знал, что говорить. Долго давился словами, наконец с трудом вымолвил: — Молодой господин, ты не такой, как я. Я — убийца. Сейчас я уже насчитал на пальцах два-три долга за жизнь, и ещё несколько ничего не изменят. Если тебе в будущем понадобится кого-то убить — просто поручи это мне, я помогу. Тех, кто тебя оскорбит, я убью. Тех, кто тебя унизит, я зарублю.
— Чем же я не такой?
— усмехнулся Шэнь Цзюэ.
— Держать кисть и держать нож — разве это не одно и то же? Ты слишком наивен, Сяхоу Лянь. С ножом в руке можно отнять одну жизнь. С тяжёлой властью в руках можно уничтожить целый род. А уж если прогневается Сын Неба — трупы лягут на сотню миль, кровь прольётся на тысячу ли! Кисть, тушь, печать — вот самые грязные и вонючие вещи в этом мире! Ты думаешь, что вы, убийцы, несёте на себе самый тяжкий груз смертных долгов? Нет. Тот, кто должен попасть в ад, — это тот, кто сидит на троне в зале Фэнсяньдянь и принимает поклонение десяти тысяч!
— Я, я знаю, но…
— Сяхоу Лянь был косноязычен, в голове у него царил полный хаос. Он чесал затылок и уши, но не знал, что сказать.
— Ты просто не хочешь, чтобы я пошёл по этому пути, верно?
— спокойно спросил Шэнь Цзюэ.
— Да, верно!
— Сяхоу Ляня совершенно не волновало, что там с Сыном Неба. Он знал только одно: Се Цзинлань говорил, что, когда наступает засилье евнухов, он уходит в провинцию, а когда смута от евнухов утихает — возвращается, чтобы поддержать государство. Как же Шэнь Цзюэ может стать тем самым евнухом, о котором говорил Се Цзинлань?!
Сяхоу Лянь глубоко вздохнул и сказал:
— Молодой господин, ты не понимаешь. Если руки запачкаются кровью, обратной дороги уже не будет. Убийство — это привычка. Убьёшь один раз — будет второй, будет второй — будет третий. Ты будешь всё меньше и меньше ценить человеческую жизнь, тебе будет казаться, что люди и трава — одно и то же. Умер — и умер, нет — и нет. Молодой господин, ты действительно этого хочешь?
Он ждал ответа Шэнь Цзюэ. Шэнь Цзюэ по-прежнему был бесстрастен, словно покрылся льдом. Он повернул голову, пристально посмотрел на Сяхоу Ляня и медленно спросил:
— Вот как? А что в этом плохого?
Сяхоу Лянь недоверчиво распахнул глаза.
— Сяхоу Лянь, я тебя спрашиваю, — глаза Шэнь Цзюэ были невозмутимы.
— Зачем ты убиваешь людей?
Сяхоу Лянь на мгновение замер и сказал:
— Чтобы жить.
— Тогда я тоже, — на губах Шэнь Цзюэ появилась едва заметная улыбка. Он тихо произнёс: — Я уже встал на этот путь. Даже если мне суждено погибнуть в пучине страданий, даже если мои кости сотрутся в пыль — я не пожалею. Я отомщу за тётю Лань, я убью Вэй Дэ, я возглавлю Восточную фабрику, я стану хранителем печати дворцового секретариата. Если тебе не по душе видеть меня таким — уходи.
Сказав это, Шэнь Цзюэ разгладил складки на летней одежде и, не оглядываясь, вышел из галереи. Небесный свод был бескраен, широк и необъятен, а он шагал под ним в одиночестве, и в этом было что-то одинокое и обречённое.
Сяхоу Лянь смотрел ему вслед и долго не мог вымолвить ни слова.
После этого Шэнь Цзюэ и Сяхоу Лянь несколько дней не разговаривали. Шэнь Цзюэ молча делал свои дела, не обращая внимания на мысли и взгляды Сяхоу Ляня. Сяхоу Лянь тоже не сидел без дела — последние несколько дней его вообще не было видно, и было непонятно, чем он занят. Они встречались по вечерам, по обыкновению гасили свет и ложились спать, не обменявшись ни единым словом.
В тот день Шэнь Цзюэ раскладывал еду для Гао-фэй. На кухне сменился управляющий, и их питание снова пришло в норму. Гао-фэй от радости каталась по полу. В последние дни она снова увлеклась румянами и пудрой, размалевала лицо так, что оно стало похоже на обезьяний зад, а белая пудра лежала таким толстым слоем, что стоило ей заговорить — и она сыпалась вниз. Сейчас её безумие достигало пугающих масштабов, она стала противна всем — и людям, и собакам, даже две другие сумасшедшие госпожи не желали с ней знаться, боясь уронить свой уровень безумия. Только Шэнь Цзюэ мог спокойно с ней разговаривать.
Расставив блюда, он развернулся и увидел Сяхоу Ляня, стоявшего за порогом и смотревшего на него.
— Что?
— спросил Шэнь Цзюэ холодно.
Сяхоу Лянь вытащил из-за спины деревянный меч длиной в три чи и ровно вытянул его на руках.
Шэнь Цзюэ с недоумением уставился на деревянный меч. В его голову пришла нелепая мысль: неужели Сяхоу Лянь считает его будущим бедствием, которое нужно уничтожить в зародыше, и поэтому решил заколоть его этим деревянным мечом?
— Я боюсь, что ты себя до смерти заиграешь, — сказал Сяхоу Лянь, изображая глубокий вздох.
— Научу тебя паре приёмов, а то, не ровён час, оступишься, попадёшь в тюрьму, и, может быть, с помощью своего непревзойдённого мастерства владения мечом сможешь сбежать. А потом, — добавил он, — ты придёшь ко мне, у тебя будут навыки, и я смогу подыскать тебе место.
С этими словами Сяхоу Лянь взял меч двумя руками, описал им чёткую дугу и, поддразнивая, направил остриё на Шэнь Цзюэ.
Шэнь Цзюэ холодно усмехнулся два раза.
— Что, не нравится моё мастерство?
— Сяхоу Лянь вскинул бровь.
Шэнь Цзюэ перешагнул порог, прошёл мимо Сяхоу Ляня и, на ходу забрав у него из рук деревянный меч, сказал:
— Сегодня ночью, в час Свиньи, у дворцовой стены.
http://bllate.org/book/15333/2087832
