Глава 22
Очнувшись от забытья, Чу Чжаохуай первым делом ощутил пронизывающий до костей холод. Казалось, его бросили в глубокий ледник — ни рук, ни ног он совершенно не чувствовал.
Дурманящее снадобье ещё отпускало, и юноша едва разлепил мутные глаза. В нос ударил густой запах сырой земли. Подбитый мехом плащ с него сорвали — он лежал на ледяном полу в одном лишь тонком нижнем платье.
«Матушка... — бессознательно пролепетал он. — Сяо Шую холодно...»
То ли дурман окончательно затуманил разум, то ли горячка брала своё, но юноша с какой-то отрешённой отстранённостью подумал: «Ещё немного, и я превращусь в ледышку». От этой мысли «ледышка» Чжаохуай тиховато фыркнул и невольно подавил глухой смешок.
Забавная мысль ненадолго отвлекла его, а тем временем действие снадобья понемногу ослабевало. Тьма перед глазами перестала быть непроглядной, и сквозь мутную пелену проступили очертания убогого дровяного сарая.
Собрать бы немного сил... Чжаохуай попытался сесть, но едва шевельнулся, как раздался металлический звон. Опустив взгляд, он увидал на своём тонком запястье ледяной оков. Тяжёлая цепь наглухо прижимала его к опорному столбу.
Преследователи из Цзяннани всегда били наверняка, не оставляя жертвам ни единого шанса. Раз уж он попался им в руки, живым ему отсюда не выбраться. Запасные мешочки с ядовитым порошком и снадобьем для сердца, спрятанные в рукавах, тоже отобрали — не оставили ничего. Теперь точно всё.
Чжаохуай обессиленно откинулся назад, оставив бесполезные попытки. Впрочем... так даже лучше. Избежать этой бедственной доли он всё равно не мог, так почему бы не принять изволение небес?
В этот миг за запертой дверью сарая раздались чьи-то голоса. Чжаохуай тут же зажмурился, притворяясь спящим.
— Это снадобье свалит любого крепкого мужика дня на два-три. Нынче только вечер настал, о чём ты печёшься?
— Стража из усадьбы Цзин-вана видела, как его сцапали, и точно доложит князю. Остаётся лишь сидеть да ждать в засаде. А этот Бай Цзи своё отслужил, надо пустить его в расход поскорее, пока чего не вышло.
— Приедет князь — тогда и кончим.
— Ты чего это? С какой стати всё время мне поперёк перечишь?
— С этаким-то личиком убивать его прямо сейчас — грех великий, — фривольно протянул первый. — К тому же перед нами не кто иной, как супруга Цзин-вана. Постельные утехи у него, надо думать, знатные, иначе с чего бы этот бешеный пёс Цзин-ван сам полез в нашу ловушку?
— Ты... — во втором голосе прозвучало отвращение. — Какая бы у него ни была красота, он всё же мужик! У тебя что, извращённые замашки?
— А кто не любит красавцев? — невозмутимо отмахнулся наглец. — Главное — искусность на ложе. Видел же, даже Богу Несчастий перед ним не устоять!
Чу Чжаохуай: «...»
«Что ж... Пожалуй, стоит ещё немного побороться за жизнь»
Подельник сочно выругал похотливого мерзавца, после чего разговор утих. Снаружи остались слышны лишь размеренные шаги — нападавшие патрулировали двор.
Глазная повязка сгинула неизвестно где. Лицо Чжаохуая вымазалось в грязи, кожа от лютого холода посинела, руки и ноги била мелкая дрожь, а лба касался пока ещё лёгкий, но неумолимый жар.
Похоже, началась лихорадка.
Чжаохуаю некогда было отвлекаться на столь неважную мелочь. Он судорожно выдохнул облачко белого пара и, опустив взгляд, принялся ощупывать оковы.
Железо облегало запястье слишком плотно: стоило подтянуть руку, как кандалы тут же упирались в кость большого пальца. Высвободиться было немыслимо.
За стенами бушевала метель. Пронзительный ветер врывался сквозь щели дровяника, неся с собой леденящую стужу и тяжёлый, едкий запах... горючего масла и серы.
Сарай... и горючее масло.
Эти люди с самого начала не собирались оставлять его в живых.
Побелевшими губами Чжаохуай дрожащими пальцами огладил суставы.
Чем заживо сгореть в этом сарае, лучше стиснуть зубы и вырвать себе шанс на спасение.
Он глубоко перевёл дыхание.
В сумерках сарая раздался сухой, приглушённый хруст. Следом с оглушительным лязгом звякнула цепь и с грохотом рухнула на пол.
Чжаохуай до хруста сжал зубами подол собственного платья; градом заструился холодный пот.
Он собственноручно сломал суставы большого пальца и мизинца, но не издал ни единого звука.
Пока он освобождался от оков, стоявшие снаружи закончили обливать стены маслом и унесли факелы — лишь в узких щелях оконца ещё пробивались слабые отблески.
Пошатываясь, Чжаохуай поднялся. Освобождать вторую руку времени не оставалось, поэтому он наспех обмотал цепь вокруг запястья, подобрался к окну и осторожно толкнул створку.
К счастью, её не успели заколотить.
Голоса охранников ещё доносились из-за угла — они находились с лицевой стороны и ничего не замечали.
Наконец снаружи полыхнуло, и ветхое строение мгновенно охватил огонь.
Пользуясь гулом и треском разгорающегося пламени, Чжаохуай вышиб обмотанным цепью кулаком заднее окно и, пока огонь не перекинулся внутрь, изо всех сил вывалился наружу. Не оглядываясь, он метнулся прочь, растворяясь в ночной тьме.
Сильная лихорадка туманила разум, но вместе с тем притупляла дикую боль в сломанных пальцах.
Спотыкаясь и цепляясь за ветки, Чжаохуай вслепую пробирался сквозь мрак, и лишь спустя некоторое время до его помутнённого сознания дошло: он находится в горах.
Горный рельеф таил сотни ловушек, во тьме хоть глаз коли, да ещё и тропы обледенели. Стоит оступиться — и свалишься в пропасть, переломав себе кости.
Тем временем на востоке замаячил предрассветный сумрак.
Теряя остатки чувств, Чжаохуай брёл наугад, повинуясь лишь глухому инстинкту. За считанные минуты он оступался и падал с десяток раз, обдирая колени; острый валун до крови распорол ему голень.
Окончательно выбившись из сил, юноша ничком растянулся на снегу и долго не мог подняться.
«Куда я иду?.. — смутно пронеслось в голове. — Домой? В усадьбу маркиза или назад, в Линьань? Но где вообще мой дом?»
Ледяной горный ветер проморозил его насквозь. Чжаохуай с трудом перевернулся на спину и замер, глядя на светлеющее небо. Мысли путались, а сквозь озноб неожиданно пробился обжигающий жар.
Огонь... Будто пламя пожирало его изнутри.
Из темноты пробились красные отблески факелов, и перед глазами проступило знакомое лицо.
Мужчина наклонился над ним, искривив губы в глумливой усмешке:
— Бай-шэньи, а вы весьма жестоки к себе. Экие изящные пальчики — и так безжалостно сломать!
Это был убийца.
Зрачки Чжаохуая расширились от ужаса. Инстинктивно чуя смертельную опасность, он попытался оттолкнуть врага.
Окровавленная нога судорожно барахталась в сугробе, разрывая снег; синяя от запекшейся крови рука вцепилась в отворот чужого кафтана, а вторая, обмотанная цепью, так и осталась бессильно лежать в сугробе.
Мужчина с глумливым интересом наблюдал за его жалкими потугами — точь-в-точь как застрявшая в паутине бабочка, бьющаяся перед гибелью.
Он наклонился ближе, собираясь бросить очередную издёвку, как вдруг раздался звон железных звеньев.
— Хм?!
В момент, когда зрачки Чжаохуая сузились, в нём проснулась невероятная, безумная сила. Вскинувшись, он захлестнул обмотанную цепью левую руку вокруг шеи преследователя.
Будто потеряв чувствительность к боли, юноша вцепился в свободный конец цепи изуродованными, опухшими пальцами правой руки и затянул её мёртвой хваткой. Охваченный пламенем горячки, с пунцовыми щеками, он сдавленно рассмеялся, бредя наяву:
—... Как тут весело...
Сила человека перед лицом смерти поистине страшна. Хрипя и задыхаясь, мужчина тщетно пытался глотнуть воздуха — на его шее надулись синеватые жилы.
Будучи бывалым воином, он не планировал так быстро ломать крылья этой прекрасной бабочке, но в смертельной схватке жалеть добычу не приходилось. Повернув руку, он со всей дури сжал сустав Чжаохуая.
Юноша содрогнулся всем телом, и его обессилевшие пальцы соскользнули.
Воспользовавшись замешательством, мужчина сорвал цепь и, держась за горло, с дикой яростью уставился на пленника.
Ещё там, в Цзяннани, когда этот паршивец без колебаний швырнул ему в лицо ядовитый порошок, надо было понять: за кротким видом скрывается настоящий безумец!
Чем дольше тянешь, тем больше бед. Надобно кончать с ним немедля.
Выхватив из-за пояса кинжал, мужчина избавился от остатков похоти, и в его глазах вспыхнула лютая, хладнокровная жажда крови.
Взгляд Чжаохуая остекленел, уставившись в пустоту.
Даже видя перед собой блеснувшее лезвие, у него не оставалось сил даже на шаг.
Кровь из раненой ноги мелкими каплями сочилась на снег, расцветая на белом покровнике алыми бутонами. Боль и стужа уносили последние остатки сознания; Чжаохуаю казалось, что он погружается в беспросветный, глубокий сон.
Сгинуть вот так, уйти навеки... В конце концов, развод с жизнью — не самая худшая участь.
Внезапно.
Свист!
Стрела с пронзительным свистом рассекла воздух и без промаха вонзилась прямо в шею убийцы.
Горячая кровь хлынула струёй, забрызгав Чжаохуаю всё лицо.
В этот миг наступил рассвет, и первые лучи солнца затопили небосвод.
Чжаохуай отрешённо поднял голову. Сквозь туманную пелену перед глазами он увидел, как неподалёку всадник соскочил с коня и, заслоняя собою рассветное солнце, устремился к нему.
Разглядев знакомые черты, юноша ощутил, как последнее усилие угасающего разума нашло долгожданную гавань. Силы окончательно оставили его, и он погрузился в непробудную тьму.
***
Завывал ледяной ветер, кружила густая метель.
Инь Чжуншань подогнал коня и торопливо доложил:
— Ванъе! Разбойники из леса Нанься полностью обезврежены. Узнав об этом, батальон городской стражи уже прибыл к подножию горы.
Бандитское логово в лесу Нанься выгорело наполовину. Цзи Сюнь, сжимая в руке трость с навершием в виде голубя, неторопливо поддел резным концом тигриную шкуру на главарском троне. Под нею обнаружились аккуратные штабели золотых слитков.
Цзи Сюнь скользнул равнодушным взглядом по золоту:
— Кто командует войсками?
— Командующий Императорской гвардией по фамилии Линь.
Цзи Сюнь на мгновение задумался:
— Ему перевалило за пятьдесят? Тот самый старый пердун, которого я разнёс в пух и прах?
— То был прошлый командующий, — пояснил Инь Чжуншань. — После ваших благословений он отбыл на тот свет, так что нынче назначен новый.
Цзи Сюнь лишь равнодушно ронял:
— Задержите у подножия.
— Слушаюсь.
Едва Инь Чжуншань удалился, как к князю спешно подбежал другой стражник:
— Ванъе... Ванфэй... Похоже, дело плохо.
Брови Цзи Сюня едва заметно сдвинулись к переносице. Не произнеся ни слова, он направился в соседний покой.
Разбойники любили жить на широкую ногу. Ежедневно рискуя головой на большой дороге, они умудрились обставить спальню на селе вроде чиновничьих покоев — с претензией на утончённость.
В жаровнях пылали угли, нагоняя душный зной. Войдя, Цзи Сюнь поморщился от ударившего в лицо жара, но всё же заставил себя подойти к ложу, опустился на край и откинул полог.
Чу Чжаохуай промёрз до самых костей за эту ночь. Ещё недавно, на грани жизни и смерти, его сжигал лихорадочный пыл, а теперь, оказавшись в тепле, он почувствовал, как из глубины тела снова поднимается стужа. Юношу колотила непрестанная дрожь.
Один из гвардейцев, немного разумевший во врачевании, стоял на коленях у кровати:
— Ванфэй от природы слаб здоровьем, а нынче перенёс жестокий испуг да наглотался ледяного ветра. Пульс у него нитевидный, поверхностный... Если не согреть его как следует, вряд ли дотянет до утра.
— Возвращаемся в столицу, вызовем таи, — отрезал Цзи Сюнь.
— Ванъе... — торопливо возразил гвардеец. — Ванфэй просто не перенесёт дороги.
Лоб Цзи Сюня уже покрылся испариной от комнатной задухи. Он хмуро разглядывал юношу, свернувшегося калачиком среди подушек и дрожащего мелкой дрожью. Наконец князь ровным, безучастным тоном произнёс:
— Тогда лечите на месте. А если не спасёте...
Гвардеец содрогнулся и вжался лбом в пол.
—...значит, такова его судьба.
Стражник выдохнул с облегчением. Цзи Сюнь уже намеревался подняться и уйти, как вдруг из-под одеяла выпросталась тонкая рука и вцепилась в его рукав.
Хватка была настолько слабой, что хватило бы лёгкого движения, чтобы освободиться.
Князь опустил взгляд.
Совсем ещё юнец, невинно попавший в чужую кровавую усобицу, сжался в комок. Ни раскалённые угли в жаровнях, ни пышные перины не могли изгнать пронизывающий холод из его тела. Посиневшие губы дрожали, и лишь спустя некоторое время с них слетел сдавленный шёпот.
Опять зовёт матушку.
Глядя на него, Цзи Сюнь чувствовал лишь глухое раздражение: экая глупая, беспомощная тварь. Столько лет уже отроду, а всё туда же...
— Ванъе... — смутно пролепетал Чу Чжаохуай.
Цзи Сюнь замер.
Гвардеец ждал, что князь вот-вот встанет и удалится, но время шло, а Цзи Сюнь продолжал сидеть на месте. Более того — он протянул руку и коснулся лба ванфэй, проверяя жар.
Слуга обомлел.
Затем князь коснулся ладони Чжаохуая — та была ледяной, словно сугроб. И два пальца, похоже, переломаны.
В глазах Цзи Сюня не промелькнуло ни единой эмоции. Он холодным тоном спросил:
— Как изгнать из него эту стужу?
Гвардеец затаил дыхание, подавляя бурю в душе, и осторожно ответил:
— Ежели поставить побольше жаровен и подвинуть их ближе к ложу, возможно...
— Хм, — неторопливо перебил Цзи Сюнь. — А не проще ли положить его прямиком на угли? Так согреется куда быстрее.
Гвардеец: «...»
В трепете и страхе он снова припал лбом к полу.
Цзи Сюнь не стал донимать горе-лекаря и сухо велел:
— Жди за дверью.
Стражник поспешно отдал поклон и выскользнул вон. У самого порога, поддавшись непонятному порыву, он на мгновение оглянулся.
Цзи Сюнь восседал на краю кровати. Взгляд его оставался суровым и отрешённым, но движения были удивительно бережными — он осторожно приподнял беспомощного юношу и привлек к себе.
Мужские объятия не обжигали сухим жаром жаровни. От них веяло ласковым весенним теплом, которое медленно проникало сквозь стужу прямо к сердцу.
Только что метавшийся в муках ванфэй обмяк, прекратил сопротивление и, обняв Цзи Сюня за пояс, доверчиво прижался к его груди.
Гвардеец содрогнулся, не смея дольше глазеть, и, деревянно переставляя ноги, поспешил затворить дверь.
Цзи Сюнь терпеть не мог жару.
Сложение юноши, ещё не успевшего полностью расправиться, отличалось изяществом и хрупкостью. Почувствовав подступающее тепло, Чжаохуай инстинктивно искал спасения от холода, крепче льнул к мужскому телу.
Одетый в лёгкое платье Цзи Сюнь отчётливо ощущал каждое его движение.
Как стылая кожа постепенно наливалась живым теплом, как от лихорадочного тока юноша смутно тёрся щекой о его шею, как горячее дыхание щекотало кожу...
По лбу князя медленно скатилась капля пота. Убедившись, что дыхание юноши выровнялось, Цзи Сюнь обхватил его подбородок пальцами и посмотрел сверху вниз на бескровное лицо.
Хотя на щеках Чжаохуая запеклись грязь и разводы крови, тонкие, благородные черты нельзя было скрыть — недаром у гвардейца, проверяющего пульс, чуть глаза на лоб не вылезли от изумления.
Но для Цзи Сюня красота не имела значения. Каким бы ослепительным ни был человек, князь забывал его облик в то же мгновение, стоит отвернуться.
Нынешний Чу Чжаохуай ничем не отличался от того, что носил шёлковую повязку на глазах.
— Ластиться закончил? — ровно спросил Цзи Сюнь.
Объятый забытьём Чжаохуай, разумеется, не ответил. Напротив, он уткнулся носом ему в грудь и снова безвольно качнул головой.
Цзи Сюнь: «...»
«Может, просто придушить его?» — хладнокровно подумал князь.
Глупый, избалованный, капризный, жадный до денег — от такого нет ни малейшей пользы для великих дел.
Подобных никчёмных людей он извёл неисчислимое множество, и ещё одна жизнь ничего не изменит.
Чжаохуай снова слабо шевельнулся, прижимаясь ближе.
Взгляд Цзи Сюня заледенел.
В этот момент из-за двери донёсся голос стражника:
— Ванъе, как поступить с золотыми слитками? Оставить Императорской гвардии?
Цзи Сюнь долго хранил молчание. Наконец он тихо выдохнул, подтянул сползшее с плеч Чжаохуая расшитое одеяло и бросил:
— Сложить в сундуки и увезти в усадьбу.
— Слушаюсь!
***
Чу Чжаохуай погрузился в кошмар.
Вспомнилось детство, когда усадьба маркиза сопровождала императорский выезд на охоту.
Лютая зима. Чу Чжаоцзян обманом выманил его из шатра, и малец забрёл вглубь охотничьих угодий, где на него напал снежный волк.
Огромный зверь с налитыми кровью глазами мёртвой хваткой вцепился ему в ногу. Разум Чжаохуая онемел от ужаса; не в силах вымолвить ни звука, мальчик судорожно сгребал пальцами снег, пытаясь ползти вперёд, но горло сковал немой крик.
Чу Чжаоцзян стоял неподалёку и свысока наблюдал за его мучениями, а на детском личике расплывалась торжествующая усмешка.
Чжаохуаю тогда едва исполнилось семь лет. Слёзы катились по щекам и тут же замерзали на щетинистом ветру, а дикая боль заволакивала сознание — он был уверен, что сгинет в волчьей пасти.
Пока свистящая стрела не рассекла морозный воздух и насквозь не пробила голову хищника, пригвоздив зверя к заснеженной земле.
Алая кровь хлынула на белый покров.
Лицо Чжаохуая заледенело от слёз. Сквозь туманную пелену он разглядел лишь силуэт юноши с высоким конским хвостом на затылке. Тот стоял неподалёку и, кажется, что-то произнёс.
Мальчик широко раскрыл глаза, тщетно пытаясь разглядеть лицо спасителя в тумане сновидения.
Однако мрак сгущался, и хлопья снега утонули в беспросветной тьме.
Когда виденье прояснилось, перед ним возникло молодое лицо отца, перекошенное отвращением:
— Ты из забавы убежал один и попался волку, а теперь смеешь сваливать вину на младшего брата?! За какие грехи Небеса послали мне такого лживого сына?!
Чжаохуай беспомощно качал головой, захлёбываясь слезами:
— Я... я не играл...
— Ещё дерзить смеешь?! — сурово рявкнул Чу Цзин. — Твой брат в столь юном возрасте умудрился застрелить снежного волка на охоте! Сам генерал Вэй похвалил его и собирается взять в ученики! А ты? Отпрыск благородного рода маркиза едва не стал кормом для зверья! Позор на всю нашу усадьбу!
Чжаохуай пребывал в полном смятении, пока тьма медленно смыкалась вокруг него кольцом.
Лишь едва слышный шепоток блуждал в пустоте:
«Я не виноват... Это Чжаоцзян сказал, что отец звал меня... Я лишь послушно пошёл за ним...»
Даже в бездне сна его захлестывала беспроглядная, всепоглощающая обида.
Перед глазами чередой проносились воспоминания прошлых лет: жизнь на чужих хлебах, пренебрежительные взгляды, бесконечная отчуждённость и затаённая злоба окружающих. В забытьи юноша судорожно вскинул левую руку, будто пытаясь ухватиться за соломинку.
Чьи-то прохладные пальцы обвили его запястье, и над самым ухом раздался знакомый голос:
— Очнулся?
Чу Чжаохуай медленно разлепил веки, но взгляд его оставался мутным, пустым и неспособным сфокусироваться.
Заметив, что юноша очнулся, Цзи Сюнь решил, что кризис миновал, и неторопливо произнёс:
— Настало утро. Если тебе лучше, возвращаемся в столицу...
Договорить он не успел: левая рука Чжаохуая внезапно забилась в жестоких судорогах.
Цзи Сюнь замер.
Дрожь в руке юноши становилась всё сильнее, суставы сводило мучительным спазмом. Едва выровнявшееся дыхание сорвалось на частые, судорожные хрипы — казалось, он вот-вот задохнётся.
Чувствуя недоброе, Цзи Сюнь слегка насупился:
— Чу Чжаохуай?
Юноша сделал несколько прерывистых вдохов, и вдруг из его рта хлынула алая кровь. На глазах у князя он стал увядать, словно срезанный цветок.
Зрачки Цзи Сюня сузились. Он мгновенно подхватил теряющего сознание юношу, удерживая его в объятиях:
— Эй! Живо сюда!
Вбежавший гвардеец обомлел, увидав кровавые пятна, расплывающиеся по рукаву княжеского кафтана.
Лицо Цзи Сюня потемнело:
— Живо смотри, что с ним!
Стражник прискочил ближе, положил пальцы на запястье ванфэй, но после долгих мгновений замешательства лишь растерянно повалился на колени:
— Ванъе, молю о пощаде! Познания слуги слишком скудны...
Цзи Сюнь насупился ещё сильнее.
— Ух...
Дыхание Чжаохуая становилось всё более частым и рваным. Он отчаянно запрокидывал голову, ловя ртом воздух побелевшими губами, но лёгкие словно отказывались работать. На гибкой, тонкой шее отчётливо проступили жилы. Голова юноши покоилась на изгибе руки Цзи Сюня, а шелковистые чёрные волосы живописным водопадом рассыпались по перине.
Мутный взгляд его был устремлён в никуда, дыхание угасало с каждой секундой, а из уголков глаз безудержно катились прозрачные слёзы.
Цзи Сюнь повидал немало умирающих, но эта картина сжимала сердце непонятной, почти режущей болью.
Придерживая ладонью затылок Чжаохуая, он плотнее прижал его к своей груди:
— Чу Чжаохуай, дыши!
Услышав своё имя, юноша на миг обрёл просветление. Выдавив жалкий стон, он уставился на Цзи Сюня пустым, туманным взглядом и, судорожно ловя воздух, прошептал:
— В-ванъе?..
— Хм.
Чу Чжаохуай едва мог дышать. Бешеный стук сердца отзывался острой, невыносимой болью, а в ушах стоял непрерывный звон. В тумане угасающего сознания юноше казалось, будто он говорит вслух, хотя на деле из его груди вырывался лишь едва слышный, жалкий лепет:
— Ванъе... Я... я умираю?
Но Цзи Сюнь услышал.
Столько дней он успешно разыгрывал перед Чжаохуаем роль учтивого, благородного мужа — не всё ли равно, если этот спектакль продлится ещё пару мгновений?
— Нет, — мягко прошептал князь. — Всё будет хорошо. Ты выживешь.
На побледневших губах Чжаохуая промелькнула тень улыбки.
Каждый приступ сердечной болезни казался ему сошествием в Жёлтые источники. Иногда недуг настигал его прямо на пустой дороге, иногда — на холодном полу опустевшего дома, где он корчился в полном одиночестве.
За долгие годы это был первый раз, когда кто-то держал его на руках и так бережно успокаивал.
Минутная вспышка ясности угасла, разум снова затянула мутная пелена. В бессознательном порыве юноша судорожно дёрнул рукой, пытаясь нащупать что-то в рукаве, и еле слышно скрепил губы:
— Л-лекарство...
Опустив взор на угасающего юношу, Цзи Сюнь уловил этот шёпот, и в его тёмно-карих глазах промелькнула едва заметная мысль.
Чжаохуай всё ещё бился в мучительных судорогах на перине. Цзи Сюнь без колебаний разжал пальцы, высвобождая рукав, поднялся и широким шагом вышел из спальни.
— Где схваченные лазутчики?
— В соседних покоях, под стражей, Ванъе.
Князь коротко бросил «хм» и, опираясь на свой золотой посох с навершием в виде голубя, направился к пленникам.
Преданные Восточному дворцу наёмники были готовы к смерти. Связанные по рукам и ногам, они стояли на коленях на ледяном полу. Увидев входящего Цзи Сюня, мужчины лишь презрительно ухмыльнулись и отвернулись.
Цзи Сюнь опустился на кресло, поданное гвардейцем, и стал лениво поглаживать золотой посох с навершием в виде голубя.
— Где лекарство, которое носил с собой ванфэй? — непринуждённо спросил он.
Пленники переглянулись.
Они ждали, что этот бешеный пёс начнёт выбивать имена заговорщиков и заказчиков, а его интересовала какая-то глупая мелочь?
Ближайший к нему мужчина холодно процедил:
— Я...
Цзи Сюнь лишь слегка приподнял взгляд.
Со стоящего рядом гвардейца мгновенно слетела тень сомнения: клинком он со свистом рассек воздух. Голова наёмника срубленным кочаном покатилась по полу. Чисто, безжалостно, безупречно.
Алая кровь фонтаном брызнула во все стороны, заляпав лица и одежды остальных пленников.
Подол кафтана Цзи Сюня покрылся кровавыми пятнами. Князь лениво подпёр голову рукой, будто испытывая глубочайшую скуку:
— Много шума... Раз молчите, придётся мне самому расспросить.
У оставшихся лазутчиков дёрнулись жилы на лицах, но они лишь крепче сжали зубы. Выученные убивать и умирать, они не боялись пыток и не обронили бы и слова даже под жесточайшими истязаниями.
Гвардейцы усадьбы Цзин-вана стояли у дверей, не содрогаясь от диких, нечеловеческих воплей, рвавшихся изнутри.
Не прошло и четверти часа, как Цзи Сюнь, с ног до головы перемазанный свежей кровью, неспешно вышагнул наружу. Почтительно подбежавший стражник протянул ему плат; князь небрежно отер липкие пальцы и ровно изрек:
— У подножия горы лежит огромный валун. Ступайте и заберите лекарство, что выбросили неподалёку.
— Слушаемся!
Дверь пыточной осталась приоткрытой. Золотистые лучи зимнего солнца падали внутрь, озаряя мешанину из обрубков тел и раскрошенных костей.
***
Стражники обернулись со всей возможной скоростью и вскоре доставили найденное снадобье.
Чжаохуай к тому моменту уже едва дышал: взгляд его окончательно помутнел, а жизнь утекала с каждым слабым вздохом.
Отобранных у лазутчиков снадобий оказалось всего три. Порошок для отпугивания зверей и яд представляли собой сухую пыль; и только в небольшом фарфоровом пузырьке находились пилюли, от которых веяло тонким, сладковатым ароматом. Очевидно, это и было спасительное снадобье.
Делать было нечего — пришлось рисковать. Гвардеец растёр две пилюли в воде и, приподняв подбородок юноши, аккуратно стал поить его с ложечки.
Чжаохуай закашлялся, горло его судорожно сжалось, но полпиалы снадобья всё же удалось влить.
Пилюли явно были составлены искусным лекарем: едва целебный отвар попал внутрь, как удушье ослабло, а дыхание выровнялось. Приложив пальцы к запястью юноши, стражник убедился, что аритмичный, дикий пульс постепенно успокаивается.
Слуга наконец облегчённо выдохнул.
Превеликое счастье!
Нынче Повелитель вёл себя вопиюще странно. Мало того что он лично взялся за допрос лишь ради какого-то пузырька с пилюлями, так ещё и все его манеры ничем не напоминали прежнего хладнокровного и расчётливого властелина.
Стражник всерьёз опасался: не сумей они выходить ванфэя, их всех отправили бы вслед за ним в могилу.
Цзи Сюнь тем временем успел смыть кровь, сменить кафтан и теперь чинно пил чай в гостиной.
Смахнув холодный пот со лба, гвардеец склонился в глубоком поклоне:
— Докладываю Ванъе: ванфэй принял снадобье, и худшее миновало.
— Хм, — Цзи Сюнь отпил глоток, с самым равнодушным видом бросив: — Удивительно живучий попался.
Гвардеец: «...»
Не проронив ни слова, слуга с весьма двояким чувством на душе поспешил удалиться.
Инь Чжуншань поднялся от подножия горы с докладом:
— Ванъе, командующий Линь, судя по всему, получил непреложный указ. Он ищет любой предлог, чтобы лично допросить разбойников.
Цзи Сюнь давно предвидел подобный ход:
— Отдай ему трупы.
Подмостки уже воздвигнуты, и раз командующий Линь рвётся сыграть свою роль в этом представлении, то всё лишь ради того, чтобы под предлогом поимки шайки перевернуть вверх дном весь лес Нанься и переписать тамошний люд.
К чему плодить лишнюю волокиту? Проще отдать ему мёртвые тела и разом развязать себе руки.
Инь Чжуншань склонил голову в знак согласия.
Командующий уже поворачивался, чтобы уйти, как Цзи Сюнь, рассматривая нефритовый перстень на большом пальце, вдруг небрежно обронил:
— Кстати. Как поживает Чу Чжаоцзян?
Инь Чжуншань недоумённо ответил:
— По-прежнему под замком в загородной усадьбе. Целыми днями беснуется, закатывает истерики и рвётся на волю.
— Вот как, — Цзи Сюнь тихо усмехнулся и, не поднимая взора, отдал распоряжение: — Пойди и отруби ему два пальца. Положи в шкатулку из сандалового дерева и отправь в усадьбу маркиза.
Инь Чжуншань опешил:
— Какие именно, Ванъе?
Цзи Сюнь вальяжно закинул ногу на ногу:
— Указательный и средний на правой руке.
Инь Чжуншань в замешательстве воззрился на господина.
Ходили слухи, будто Чжаоцзян в детстве застрелил снежного волка, чем привлёк внимание старого генерала Вэя и попал к нему в ученики. Хотя парень вырос никчёмным повесой, единственным его истинным талантом оставалась стрельба из лука.
Указательный и средний пальцы правой руки — именно они удерживают тетиву. Лишившись их, он навсегда станет калекой, а усадьба маркиза превратится в смертельного врага, с которым придётся биться до последнего вздоха.
Заметив промедление подчинённого, Цзи Сюнь опасно прищурился.
— Слушаюсь! — не дожидаясь, пока из уст князя вырвется ядовитая насмешка, Инь Чжуншань моментально испарился.
***
Намерения командующего Линя лежали далеко от разбойничьих дел. Для вида формально осмотрев обезглавленные трупы «бандитов», он немедленно приступил к показательным проверкам свитков с подворными списками охотников и крестьян по всему лесу Нанься.
Хотя Нанься и зовётся «лесом», на деле это обширные земли, превышающие столицу раза в два: одинокие подворья, редкие деревни, разбросанные среди холмов, да самый крупный городок, насчитывающий едва ли две тысячи душ.
Когда обоз усадьбы Цзин-вана готовился покинуть этот край, навстречу им выехал командующий в парадном доспехе с вышитым звериным ликом.
Инь Чжуншань выехал вперёд, преграждая путь, и сухо произнёс:
— Командующий Линь, попридержите коней.
Командующий Линь взлетел на столь высокий пост в Императорской гвардии в весьма юном возрасте не только благодаря выдающемуся воинскому искусству, но и потому, что его батюшка занимал ключевую должность при дворе.
Придержав поводья и заставив коня гарцевать на месте, он громко воззвал:
— Цзин-ван! Могу ли я обменяться с Вашим Высочеством парой слов?
Инь Чжуншань бросил взгляд на экипаж.
Из недр кареты донеслось безучастное:
— Пусть говорит.
Лишь после этого командующий шагнул к карете и отдёрнул тяжёлый полог.
Командующий Линь соскочил с седла, склонился в поклоне и, подняв голову, начал было:
— Подавление разбойничьего бунта увенчалось успехом лишь благодаря прозорливости и решительности Вашего Выс...
Слова застряли у него в горле.
Внутри роскошного экипажа пылала жаровня, нагоняя ласковую теплынь.
Цзи Сюнь, облачённый в одно лишь лёгкое домашнее платье, небрежно просматривал донесения.
А у его ног, завёрнутый в тяжёлый чёрный плащ, словно приласканный кот, ютился хрупкий юноша. Два пальца его правой руки были туго забинтованы, однако он изо всех сил цеплялся уцелевшими пальцами за княжеский рукав.
Лицо командующего Линя перекосило от изумления:
— Ванъе... Это...
— Мой ванфэй недомогает, нам надлежит без промедления вернуться в усадьбу для лечения, — с улыбкой произнёс Цзи Сюнь, нежно поглаживая Чжаохуая по шелковистым волосам. — У вас что-то срочное, господин Линь?
Командующий мысленно ахнул.
В последние дни по столице ползли слухи, будто «сухой пень Цзин-вана дал свежие побеги», но Линь считал это лишь глупой сплетней. Теперь же, углядев сию картину собственными глазами, он просто лишился дара речи.
Справившись с замешательством, он склонил голову:
— Ваше Высочество молниеносно искоренил разбойничью заразу. Его Величество, без сомнения, будет премного доволен.
Цзи Сюнь усмехнулся:
— Служба как служба. Вот кабы Августейший Брат на радостях пожаловал мне ещё семерых-восьмерых ванфэев — экая благодать бы настала: семья большая, дом полный детского смеха.
Командующий Линь: «...»
Командующему Линю редко приходилось сталкиваться с Цзин-ваном лично, но о ядовитом язычке этого человека ходили легенды по всей Поднебесной.
Нынче он испытал эту язву на собственной шкуре.
Получив вежливый отворот-поворот, гвардеец не смел больше задерживать поезд и отступил в сторону, провожая князя поклоном.
Едва экипажи скрылись за поворотом, к Линю подскочил стражник.
— В путь, — командующий вскочил в седло, и на его лице проступила лютая жестокость. — Прочесать всё в радиусе сотен ли. Выкорчевать каждого тайного воина Учан-вана, до последнего человека!
— Слушаемся!
***
В этом году тридцатый день двенадцатого месяца выпадал из календаря, отчего наступление Чуньцзе казалось необычайно ранним.
Лян Фан пропил целебный отвар ещё день, и мучившая его постоянная сонливость вместе с рассеянностью действительно пошли на спад.
Обрадованный Цзи И, светясь от счастья, умудрился раздобыть где-то целую корзину спелой мушмулы и на всех парах помчался к Чу Чжаохуаю. Накануне он слышал, как юноша пару раз покашлял, и перепугался, не подхватил ли тот простуду.
Потоптавшись перед дверями спальни и нагнав на щёки густой румянец, шицзы влетел внутрь:
— Эй, я пришёл!
Чжао Бо, привычно преградивший ему путь, попытался остановить его:
— Шицзы! Постойте, Шицзы!
Но того было не остановить. Влетев в покои ураганом, Цзи И с ходу грохнулся на колени и с размаху припал лбом к полу:
— Батюшка!
На главном месте во главе залы восседал Цзи Сюнь и, не поднимая глаз, размеренно потягивал чай.
Поодаль, низко склонившись, отчитывался имперский лекарь:
—... Ванфэй, судя по всему, слаб ещё с материнской утробы, — усердно пояснял врачеватель, отвешивая поклон за поклоном. — Сердечный недуг его трудноизлечим, а тут ещё и частые потрясения одно за другим... Вот болезнь и вырвалась наружу. Ныне приступ удалось укротить, но коли беречь его пуще прежнего, быть может, удастся выиграть ещё несколько месяцев.
Цзи Сюнь лениво помешивал чайной крышечкой напиток. Услышав это, он вскинул глаза на лекаря:
— Всего лишь несколько месяцев?
Имперский лекарь мгновенно покрылся холодным потом и забормотал, заикаясь:
— Су... судя по пульсу, ванфэй в последнее время то и дело испытывал сильный испуг. Вероятно, дело в этом... Если впредь обеспечить ему полный покой и оградить от потрясений, то непременно... непременно получится...
Рука Цзи Сюня замерла.
«Частые потрясения?»
Всякий раз, стоит ему лишь подразнить Чу Чжаохуая, тот начинает невольно дрожать. Цзи Сюнь полагал, у парня просто трусливая заячья душа... А у него, оказывается, больное сердце?
Жмущийся в углу Цзи И тоже обомлел.
Болезнь сердца? Несколько месяцев?
Что за вздор! Этот человек шутя набросал рецепт, избавивший Лян Фана от лютейшего яда, с чего бы ему самому угасать от недуга?
Лекарь-неук!
Цзин-ван отпил остывший чай:
— Благодарю за труды.
Лекарь утёр лоб и тихонько перевёл дух:
— Это мой долг, Ваше Высочество переоценивает мои заслуги.
Цзи Сюнь ровно продолжал:
— Ты прослужил в Императорской медицинской академии немало лет и прекрасно знаешь, о чём можно говорить, а о чём следует молчать. Надеюсь, напоминать не нужно.
— Разумеется, разумеется! — закивал лекарь, источая покорность.
Пусть во время проверки пульса больного скрывал плотный полог, лекарь по одному биению жил понял: этот хрупкий заморыш — вовсе не молодой маркиз из усадьбы маркиза Чжэньюань. Но Цзин-ван славился беспощадным нравом, и лекарь был не настолько глуп, чтобы лезть в петлю.
Едва врачеватель удалился, Цзи Сюнь смерил ледяным взглядом всё ещё стоящего на коленях Цзи И:
— Уроки сделал?
— Сделал, — кротко откликнулся тот.
— А боевые упражнения выполнил?
— Отвечая батюшке... сегодня я не нашёл командующего Иня, потому...
— Ну да, — протянул Цзи Сюнь. — Когда повар задерживает обед, ты почему-то не забываешь сбежать на кухню и поторопить его, а как дело касается тренировок — сразу тушуешься? В следующий раз, когда сойдёшься с кем-нибудь в драке, так и скажешь: «Погоди, мол! Командующего Иня нет рядом, я не знаю, как драться. Пощади мою собачью жизнь, добрый человек, а уж в следующий раз мы схлестнёмся вплотную!»
Цзи И лишился дара речи. От таких ядовитых речей шицзы едва не разразился слезами. Повесив голову, он пролепетал:
— Батюшка, я понял свою ошибку... Вы только...
«Только умоляю, сомкните губы!»
— Лян Фан гостит в усадьбе уже несколько дней. Почему он до сих пор не убрался восвояси? — Цзи Сюнь снова смерил его насмешливым взглядом. — Ты целыми днями варишь какую-то бурду и поишь ею Лян Фана. Если ты его отравишь, я лично отправлю тебя в Юаньчуань — сыном к Учан-вану. В тот же день приедешь, в тот же день и дух испустишь — отправишься на тот свет, и даже поминальной дощечки после тебя не останется.
Цзи И не выдержал, и из глаз его градом покатились слёзы. Сглотнув всхлип, он попытался оправдаться:
— Это... это целебный рецепт! Лян Фану от него стало гораздо лучше, он не умрёт от яда!
— Что за рецепт? — потребовал Цзи Сюнь. — Подай сюда.
Цзи И тут же прикусил язык, сообразив, что сболтнул лишнее. Он же обещал Чу Чжаохуаю молчать хотя бы полмесяца, а не прошло и двух дней!
Набравшись храбрости, он пролепетал:
— Н-нет никакого рецепта... Я всё выдумал!
Глаза Цзи Сюня сузились.
У Цзи И мороз пробежал по коже. Он уже готовился к нещадной порке, когда князь вдруг неспешно произнес:
— Угу. Ступай играй.
Шицзы обомлел, но тут же облегчённо перевёл дух. Поспешно поднявшись на ноги, он уже вознамерился сбежать, но не удержался и, обернувшись, тихо спросил:
— Ванфэй болен... Я... могу ли я навестить его?
Цзи Сюнь мановением руки призвал Инь Чжуншаня и беспечно отозвался:
— Иди. Только не напугай его.
Цзи И немедленно устремился во внутренние покои.
Инь Чжуншань проводил его взглядом, полным сложнейших чувств. Пусть даже ванфэй был мужчиной, он всё же считался старшим родственником шицзы. Позволять юноше навещать на смертном одре «молодую матушку»... выглядело крайней степенью неприличия.
Цзи Сюнь, не обратив внимания на мину воеводы, отдавал распоряжения:
— Забери рецепт, который получил Цзи И.
— Слушаюсь.
— И ещё... — Цзи Сюнь едва заметно нахмурился. — Из Придворной службы императорского стола уже прислали оленей?
Инь Чжуншань поджал губы:
— Ещё нет. Подчинённый сейчас же отправится торопить их.
— Хм.
Инь Чжуншань кивнул и рванул было к выходу.
— Ты ухмыльнулся дважды, — донёсся ему вослед ленивый голос Цзи Сюня. — Лишаешься жалованья за два года.
У Инь Чжуншаня подкосились ноги, он чуть не вписался носом в порог и убрался прочь со всех ног.
***
Вокруг кровати-алькова стояли две или три жаровни, превращая тесный уголок в душный весенний день.
Слуга из личной свиты осторожно утирал лицо ванфэй, боясь задеть чувствительные места. Завидев входящего Цзи И, он поклонился и, прижимая к груди таз с водой, беззвучно удалился.
Цзи И сам приволок корзину со спелой мушмулой и поставил её подле алькова. Сквозь лёгкий шёлк полога, чуть колыхавшийся от поднимавшегося жара, смутно угадывался силуэт лежащего на ложе человека.
На его лице не было той досадной повязки.
«Кхм».
Шицзы подумал: «Я снизошёл до визита, дабы навестить болящего, а не высматривать его лик. Он наверняка меня поймёт».
Размышляя так, Цзи И на цыпочках подкрался ближе, желая наглядно убедиться, насколько же дурен собой этот ванфэй.
И впрямь ли там сыпь, родимые пятна да оспины?
Он сделал шаг к ложу, и в нос ему ударил густой запах лекарств. На краю постели лежала тонкая, изящная кисть, туго забинтованная марлей, отчего казалась ещё более хрупкой.
Цзи И сдвинул брови.
«Отчего рука так изувечена?»
Пальцы, сжимавшие шёлковый полог, замерли. Внезапно юношу обожгла мысль: упиваться чужой слабостью — низко и постыдно! Если Чу Чжаохуай скрывает лик, у него наверняка есть свои веские причины. Быть может, это глубокая рана, о которой он не может поведать никому на свете. А он, Цзи И, раз за разом пытается заглянуть за таинственный покров — чем это лучше соскабливания коросты с чужой раны?
Глубоко вздохнув, Цзи И опустил край занавеси и собрался было уйти, мысленно заклеймив себя позором.
Однако не успел он сделать и шага, как бинтованная ручка внезапно вцепилась в подол его платья.
— М-м... Ванъе?
Цзи И уже успел повернуться к нему спиной и шагнуть прочь, отчего пальцы Чу Чжаохуая натянулись, и юноша слабо айкнул от пронзившей руку боли.
Шицзы вздрогнул и кинулся назад:
— Живой?!
Полог откинулся изнутри. Чу Чжаохуай, проспавший полдня, выглядел так, словно одной ногой уже стоял в загробном мире. Он со смутным изумлением возвёл взор на пришельца и, с трудом распознав его, слабо прошелестел:
— А, Шицзы... Не найдется ли у вас глотка воды?
Цзи И застыл на месте как вкопанный.
Чу Чжаохуай метался в лихорадке всю ночь, да ещё и приступ прихватил — пусть и не самый тяжёлый, но сил выпил едва ли не до капли. Ныне он обессилел настолько, что в горле, казалось, пылал костёр.
Он терпеливо подождал, но Цзи И не шелохнулся, ничуть не порываясь исполнить просьбу.
Чу Чжаохуай бессильно откинулся на подушки. Смоляные волосы рассыпались по перине, оттеняя мертвенно-бледное лицо.
— В таком случае... — уныло вздохнул он, — не затруднит ли вас позвать сюда Ванъе?
Князь хотя бы очищал для него чиновничьи мандарины, а этот шицзы пожалел даже обычной воды.
Вот уж воистину: с благородного бамбука — да гнилой побег!
Пока Чу Чжаохуай в изнеможении лежал с закрытыми глазами, Цзи И вдруг громко зачеканил шагами.
Спустя некоторое время он вернулся, и голос его звучал крайне странно:
— Вот. Пей.
Собрав остатки сил, Чу Чжаохуай приподнялся и прислонился к изголовью. Приняв пиалу, он мелкими глотками осушил её наполовину, затушив огненную сушь в горле.
Цзи И подле него истуканом высился и, не мигая, впился взглядом в его лик.
Чу Чжаохуай смутился. Что у него с лицом? Неужто повязка...
Он пошарил ладонью слева, потом справа.
Постой... А где же шёлковая повязка?!
Чу Чжаохуай содрогнулся. Сердце вновь кольнуло острой иглой, да так, что пришлось прижать руку к груди и переждать вспышку боли.
Пропал. Пропал окончательно!
Цзи Сюнь привёз его в усадьбу и, безусловно, успел рассмотреть его без покрова. Теперь, как ни крути, тайне конец.
Чу Чжаохуай еле слышно спросил:
— А где... Ванъе?
— Снаружи попивает чай, — наконец проронил Цзи И. Теперь он, напротив, отводил глаза, произнося слова с неловкостью: — Так вот ты... каков... Да и не... не такой уж ты и уродина. Кхм... Сгодишься, в общем.
Раз уж лик открылся, Чу Чжаохуай не стал далее юлить и безжизненно откликнулся:
— Премного благодарен за похвалу, Шицзы.
Цзи И всё же не решался глядеть прямо на него.
В столице хватало знатных красавцев — даже тех, кого слагали в «три главных щёголя столицы», он видел лично. Смазливы-то смазливы, да всё больше размалеванная напудренная красота, усыпанная цветами да шёлком.
Чу Чжаохуай же в своей простецкой исподней рубахе лежал среди подушек; тёмные пряди раскинулись без единого украшения, а болезненная бледность лика лишь оттеняла крошечную родинку на щеке, делая образ столь притягательным, что невозможно было оторвать глаз.
Склонность к прекрасному ведома каждому; Цзи И внезапно осознал, отчего его батюшка поддался такому небывалому порыву.
Впрочем, памятуя про куриную память батюшки на лица... он вряд ли надолго запомнит эту физиономию.
Пока шицзы не находил себе места в спальне, Инь Чжуншань выудил из закромов спрятанную бумагу и преподнёс её князю.
Цзи Сюнь развернул аккуратно сложенный вдвое листок и пробежал по нему беглым взглядом.
В медицинских тонкостях он разбирался слабо.
Однако подпись...
— Чьих рук этот рецепт? — поинтересовался Цзи Сюнь.
— Подчинённый выведал у Чжао Бо, — ответил Инь Чжуншань. — Говорит, писано рукой ванфэй.
Пальцы Цзи Сюня задумчиво погладили зачёркнутое дважды имя «Бай Цзи». В голове князя вспыхнула догадка.
— Чжоу Хуань уже прибыл в столицу?
— В Малый Новый год от Чжоу Хуаня пришли вести, что он сопровождает великого лекаря Бай Цзи в столицу, — отчеканил Инь Чжуншань. — Вчера проверка подушных списков затянула их в пути на полдня, так что прибыть должны как раз сегодня.
Цзи Сюнь задумчиво усмехнулся:
«Два Бай Цзи?»
http://bllate.org/book/15341/1372785
Готово: