Глава 21
В деревне Дунпин издавна верховодили два крупных рода — Гу и Чжао.
Учитель, просвещавший Гу Чжао, носил фамилию Чжао и приходился дальним двоюродным дядей нынешнему деревенскому старосте. Покорив уездные экзамены и обретя учёный чин, он пользовался привилегией — освобождался от налога на пятьдесят му земли. Этим не преминул воспользоваться староста: приписал свои тридцать му к имени наставника, спасая урожай от государевой подати.
Воспитатель вымостил жизнь не без огрехов: от него родились сын и дочь. Дочь давно выскочила замуж в чужие края, а сын хоть и корпел над книгами, умом не блеснул — не суждено ему было пробиться на чиновничью стезю. Ныне старый учитель с головой ушёл в воспитание единственного внука.
— Когда я только начинал учиться, — рассказывал Гу Чжао по дороге, — занимался вместе с сыном наставника. Он был старше меня на целых восемь лет, но лишь к тому времени с трудом выучился на туншэна. А к моменту, когда я впервые отправился сдавать экзамен в округ, он и вовсе бросил это дело. Во владении у семьи Чжао всего десяток му земли, за которыми ухаживает его сын, Чжао Мин. Этого урожая едва хватает, чтобы прокормить их рты круглый год. А на все прочие расходы идут деньги, что учитель берёт за обучение. Да только стареет он, годы берут своё, и деревенские всё реже отдают к нему ребятишек.
Гу Чжао бережно держал Чжоучжоу за руку. Сугробы застелили тропу, и молодые люди шли неторопливо, как раз коротая время за разговорами о наставнике.
— Так сянгун сдал на туншэна, когда ему было всего десять лет? — прикинул Ли Чжоучжоу.
— Угу, — отозвался Гу Чжао.
Прежний хозяин тела и впрямь в десять лет получил звание туншэна, прогремев на всю деревню. В те времена его величали не иначе как юным гением. Но, видно, судьба сложилась по печальному притчевому закону «изгаженного таланта»: мальчик быстро зазвездился и забросил науки.
Деревня Дунпин встретила их тишиной. Усадьба учителя Чжао ютилась в самой глубине, на отшибе, где было спокойно и безлюдно. Гу Чжао сознательно дал крюка, обойдя деревню по краю полей, чтобы не попадаться на глаза зевакам у въезда, и сразу вышел к заветному двору.
Дом учителя мало чем отличался от прочих деревенских подворий: стены из обмазанной глины, тёмные деревянные ворота. На створках алели парные надписи — чёрные иероглифы на красной бумаге были выведены аккуратно, но немного угловато. Видать, старался восьмилетний внук наставника.
Гу Чжао постучал. Из-за ворот донёсся женский голос:
— Кто там?
— Шинян, это я, Гу Чжао.
Послышались шаги, и с сочным скрипом отворилась калитка. На пороге стояла опрятно убранная женщина с аккуратным пучком на затылке, сколотым серебряной шпилькой. Увидев гостя, она просияла:
— А-а, Чжао'эр! — И тут же перевела взгляд на стоящего подле него Ли Чжоучжоу.
Гу Чжао без промедления представил:
— Это моя супруга, Ли Чжоучжоу.
Хотя Чжоучжоу был гэ'эром, в официальном представлении назвать его супругом означало оказать глубочайшее уважение.
Жена учителя всё мгновенно поняла, тепло улыбнулась и позвала их в дом. По дороге Ли Чжоучжоу немало тревожился — сянгун предупреждал, что наставник строг и суров, зато хозяйка душевна и сговорчива. Так оно и оказалось.
— Здравствуйте, шинян.
— Здравствуйте, проходите, садитесь! Ну зачем же с подарками, к чему такая пышность? — Почтенная женщина не стала манерничать, забрала корзинку и унесла на кухню, а вернувшись, принесла чайник с пиалами и налила гостям горячего напитка.
Вскоре показался и сам учитель Чжао. Мужчине перевалило за пятьдесят. На нём был чистый, выстиранный до жёсткости стёганый халат. Худощавый, прямейший в осанке, с высокими скулами и впалыми щеками, он держался подчёркнуто строго, не выражая ни единой эмоции.
У Ли Чжоучжоу при одном взгляде на него сжалось сердце от робости.
Гу Чжао первым отвесил поклон, и Чжоучжоу поспешно повторил за ним приветствие.
Учитель Чжао даже не взглянул на Ли Чжоучжоу, сухо поинтересовавшись у Гу Чжао, с чем тот пожаловал. Гу Чжао прекрасно помнил непоколебимый и упрямый характер своего наставника. Тот и прежде вечно ходил с каменным лицом, а уж теперь, когда ученик стал чжуйсюем, наверняка презирал его всей душой, считая, будто Гу Чжао опозорил высокое звание книжника.
Однако, сколько бы учитель ни презирал его про себя, а жить на что-то надо. Сын Чжао Мин гнул спину на десяти му земли, едва перебиваясь, чтобы прокормить шесть ртов; на продажу зерна почти не оставалось. Повседневные расходы покрывались крошечным доходом с птицы и свиней, коих пестовали невестка да хозяйка дома, да старыми сбережениями с прежней платы за учеников. Наставник всей душой жаждал чиновничьей славы, но, сознавая, что самому ему путь заблокирован, возложил все надежды на маленького внука.
А ведь учёба, кисти, тушь да экзаменная выслуга — всё требует звонкой монеты!
Гу Чжао первым делом поздравил учителя с Новым годом. Учитель Чжао сразу помрачнел и уже собрался было отчитать его, как стоящая рядом шинян откашлялась и миролюбиво предложила гостям отпить чаю, попутно похвалив Гу Чжао за принесённые мясо, сладости и вино.
Наставнику ничего не оставалось, кроме как с угрюмым видом проглотить готовые сорваться упрёки.
Эта добрая с виду женщина, дарящая каждому ласковую улыбку, держала своего сурового супруга в ежовых рукавицах и знала, за какие ниточки дёргать. Гу Чжао посмеивался в душе, но наяву сохранял крайнюю почтенность. Он ещё раз глубоко поклонился учителю и изложил суть дела: поведал, что хочет продолжить учёбу и выдержать императорские испытания, а потому просит наставлений. Ныне он живёт в деревне Сипин, наезжать часто трудно, но по мере накопления непонятных мест он хотел бы приходить за разъяснениями. За это он обязуется платить прежнее учение — один лянь серебра в год.
— Договорились! — без колебаний вымолвила шинян и с улыбкой добавила: — Дом у нас свободный, будешь приходить — заодно и для Цзэ'эра станешь добрым товарищем. Спрашивай обо всём, что душе угодно.
Цзэ'эр — так звали восьмилетнего внука учителя Чжао.
Воспользовавшись предлогом, Гу Чжао достал из-за пазухи заранее заготовленную тетрадь с вопросами.
— Не будем им мешать, — шинян поманила за собой Ли Чжоучжоу. — Как заговорят про книги да науки, так это надолго. Пойдём-ка на кухню, погреемся у очага...
Ли Чжоучжоу послушно проследовал за хозяйкой.
Шинян оставила кухонную дверь настежь: хотя Чжоучжоу и являлся гэ'эром, всё же оставался мужчиной, так что приличия требовали избегать уединения.
Разговор в комнате затянулся до самого полудня. В животе у Чжоучжоу заурчало от голода, но просить еды было неловко, и он лишь прихлёбывал кипяток. Лишь когда солнце перевалило за полдень и дело подбиралось к вечеру — поре, когда в обычных домах уже пора было готовить ужин, — сянгун наконец вышел из горницы и на прощание поклонился учителю.
Шинян поднялась навстречу:
— Ну вот и закончили. Я провожу вас. Идите не спеша, в снежную пору на тропе скользко, берегите себя.
Выйдя за ворота усадьбы Чжао, Ли Чжоучжоу с мужем отправились в обратный путь всё той же тропинкой вдоль полей. Когда двор наставника остался далеко позади и скрылся из виду, Чжоучжоу, с трудом сдерживавший крутившиеся на языке вопросы, посчитал нехорошим перемывать косточки хозяевам и спросил лишь:
— Сянгун, ты проголодался?
— Ещё бы, — Гу Чжао ласково прикоснулся к животу Чжоучжоу и, чувствуя, что тот совсем пуст, с улыбкой признался: — Я ещё в полдень проголодался. Да и у наставника в брюхе так заурчало — я отчетливо слышал!
— А-а? — удивлённо выдохнул Ли Чжоучжоу. — Но... коли все проголодались, почему же не сели обедать? Разве семья учителя Чжао ест только дважды в день и пропускает полуденную трапезу?
На кухне-то вода в котле постоянно кипела — едва в пиале Чжоучжоу показывалось дно, шинян тут же подливала горячего. Кипятком, видать, и предлагалось наесться досыта.
— Как они едят в обычные дни, я не ведаю, — стал рассказывать Гу Чжао, роясь в воспоминаниях. — Зато твёрдо знаю одно: с шести лет, как меня отдали к нему учиться, я у них дома ни единой крошки не съел. Помню, как-то раз наставник заставил меня переписывать книги за провинность. Я тогда только-только стал туншэном, гордость задела, вот и копошился нарочно до самого вечера. Учитель под конец от голода аж изнемог — махнул рукой, мол, иди домой, завтра допишешь. Так я до ворот дойти не успел, как слышу — он шепчет шинян: «Нет ли там хоть паровой булочки, брюхо набить?»
Ли Чжоучжоу округлил глаза:
— Неужто он весь день голодным просидел?
— Ну, утром-то он наверняка поел, так что не весь день, а полдня с лишком.
Точь-в-точь как сегодня! Чжоучжоу больше не мог сдерживаться и, убедившись, что кругом лишь пустынные поля и ни души, тихо спросил:
— Но почему же семья наставника не перекусит тайком? Неужто из-за посторонних в доме они готовы морить себя голодом?
Деревенские жители берегли каждую горсть зерна. Скуповатые хозяева, нагрянь к ним гости в обеденный час, либо вообще не разводили огонь, либо быстро сворачивали разговор и выставляли визитера за дверь, лишь бы не предлагать чашку каши.
Ли Чжоучжоу всё это отлично знал и никого не судил — у каждого свой уклад. Сам он без нужды по чужим дворам не ходил, а если случалось дело, выбирал время между трапезами, чтобы быстро всё уладить и не ставить хозяев в неловкое положение.
Но сегодня-то дело иное! Они пришли с непустыми руками, принесли щедрые подарки — по всем правилам их полагалось принять как почётных гостей. Вот как позавчера, когда пришёл старший брат невестки Чжу: раз человек принёс гостинцы, его обязательно садят за стол! Иначе по деревне поползёт дурная слава — скажут, скупые да неотесанные, порядка не знают.
— Если они не варят обед, выходит, в доме Чжао попросту не принято обедать. А вот если бы они приготовили еду и стали уплетать тайком — это и было бы настоящим бескультурьем, мол, от гостей прячут, — пояснил Гу Чжао и со смешком добавил: — Хотя я однажды застукал, как мать Цзэ'эра потихоньку суёт мальчонке кусок. Дитя всё-таки, ему голодать невмоготу.
Ли Чжоучжоу лишился дара речи.
— На вид шинян такая приветливая, ласковая, слова молвит ровно песня... Не думал я...
Видя, как Чжоучжоу растерялся, Гу Чжао крепче сжал его ладонь и мягко проговорил:
— Мы все из одного теста леплены. Хоть у учителя и есть учёный чин, а живут они обычным деревенским укладом. Так что нечего перед ними оропевать — у них в доме порядка да душевности поменьше, чем у нас.
Немного сбить спесь с высоконравственного семейства не помешает.
Чжоучжоу с того самого дня, как узнал о предстоящем визите к наставнику Чжао, сам был не свой от волнения. Встал спозаранку, вымылся с горячей водой, нарядился в обновки, да ещё и припасённые подарки перепроверил десяток раз. И хотя Гу Чжао уверял, что переживать не о чем, и по дороге всячески пытался его развеселить — ничего не помогало. Зато теперь от прежней робости не осталось и следа.
Простой грамотей и книжник, увенчанный учёным чином, — совершенно разные люди. Прежде слова Гу Чжао не могли полностью рассеять робость Чжоучжоу перед семьёй учителя Чжао и разрушить его благоговение перед книжниками, но теперь от этих иллюзий не осталось и следа.
— Ну, не стоит судить так строго, — попытался было заступиться за семейство учителя Чжао, но тут в его животе предательски заурчало. Он смущённо улыбнулся и добавил: — В следующий раз, когда сянгун пойдёт за советом к учителю, надо сначала плотно поесть. А не то я соберу тебе узелок с едой в дорогу.
Гу Чжао с улыбкой согласился. Впрочем, перекусить у учителя всё равно бы не удалось: старый наставник отличался редкостной педантичностью и строго блюл приличия — пусть и на свой лад. Когда Гу Чжао приходил вести беседы о высоких науках, о еде и речи быть не могло. Даже тайком умыкнуть кусочек считалось недопустимым. Но захватить припасы на обратный путь — идея отличная, ведь в ней проявлялась трогательная забота Чжоучжоу.
Что до платы за обучение в один лянь серебра, Гу Чжао сперва посчитал её высокой, однако Чжоучжоу, сравнив её с городскими ценами — там за учение драли по три ляня, — рассудил, что один лянь — цена более чем разумная. Он даже опасался: предложи они меньше, учитель Чжао заартачится или станет учить спуская рукава. И то верно: прежде выходило по ляню в год, а теперь, если пересчитать на полгода, получалось порядка пяти гуаней. Пусть Гу Чжао и не собирался ходить к нему каждый день, человеческая натура всегда сравнивает с былым.
Чжоучжоу убедил мужа, приведя в пример тётушку Ван и её покупку печи:
— Не знай тётушка Ван заранее, что наша печка стоит двадцать вэней, она бы и за тридцать взяла: поахала бы для вида, что дорого, да и купила, увидав, как та хороша в деле.
— Твоя правда, Чжоучжоу.
К тому времени как супруги вернулись домой, стемнело. Ли Да сидел в главной горнице у очага, щёлкал арахис да грелся у огня — под конец года можно было наконец вздохнуть с облегчением и расслабиться.
Ли Чжоучжоу сразу принялся за подготовку праздничного ужина. Гу Чжао первым делом унёс тетрадь с записями, хотел было снять новый халат, но, подумав, передумал и отправился на кухню помогать мужу.
Мясные шарики, жареная птица и хрустящие сладости были приготовлены ещё со вчерашнего дня. А ранним утром, перед самым выходом, Чжоучжоу успел налепить целый таз пельменей с начинкой из свинины и сочной капусты; их сложили в бамбуковую пароварку и выставили на холод прямо на каменный жернов во дворе. Так что теперь хлопот оставалось немного. Мясные шарики да румяную курятину выложили в глубокие глиняные миски и поставили разогреваться на пару.
— Чжоучжоу, в кадушке три камышовых карпа плавают, приготовь-ка одного к столу! — крикнул из горницы Ли Да.
— Понял, а-де!
Рыбу Ли Да выменял нынче на свинину у деревенских смельчаков, что пробили лёд на реке и наловили целое ведро жирных, четырёх-пяти цзиневых карпов.
Ли Чжоучжоу выбрал тушку покрупнее, выудил её, оглушил тыльной стороной деревянного черпака и выложил на разделочную доску. Быстрыми, сноровистыми движениями вычистил чешую и выпотрошил внутренности. Руки его оказались сплошь испачканы чешуёй, и он с естественной нежностью попросил:
— Сянгун, зачерпни воды, помоги мне ополоснуть руки и рыбу.
— Сейчас сделаем, — Гу Чжао засучил рукава и взялся за черпак.
Ополоснув рыбу в первый раз, выплеснули грязную воду в стоящую у порога кадушку для свиного корма. Чжоучжоу хотел было доделать всё сам, но, видя, с каким азартом сянгун держит черпак, уступил.
Камышового карпа лучше всего было тушить в густом соевом соусе из жёлтых бобов. Чжоучжоу надрезал тушку крест-накрест, раскалил вок, плеснул масла и опустил рыбу вместе с несколькими ломтиками имбиря. Затем зачерпнул из глиняного кувшина щедрую ложку бобовой пасты, влил холодной воды и добавил выдержанный на морозе тофу, купленный ещё утром. Накрыв всё это крышкой, оставил тушиться.
Вскоре под крышкой забурлило, по кухне поплыл аппетитный дух.
— Сянгун, поубавь огонь в очаге.
— Сделаем.
Гу Чжао ловко вытащил из топки лишнее полено и притушил его.
Пока тушилась рыба, Чжоучжоу подхватил поднос с пельменями и отправился в горницу, где на малом очаге уже закипала вода. К тому моменту как сваренные пельмени всплыли на поверхность, подспели и мясные шарики с курятиной и рыбой. Чжоучжоу напоследок быстро обжарил сочную капусту, добавив к обильному столу одно постное блюдо.
Тушёную рыбу выложили в глубокое глиняное блюдо. Аромат стоял пленительный! Крупно нарезанный тофу от долгого томления покрылся ноздреватыми дырочками и напитался насыщенным густым соусом — Гу Чжао души в этом кушанье не чаял.
Ворота во двор были наглухо заперты, в горнице приятно дышала жаром печь — семья из трёх человек встречала канун Нового года. Зимой приходилось перебиваться капустой да редькой, но нынче стол ломился от мясных яств. Пусть блюд было немного, зато порции вышли поистине богатырскими. А главным угощением служили горячие пельмени с сочным мясным фаршем.
Прежде чем приступать к трапезе, полагалось отдать дань уважения старшим. Гу Чжао и Ли Чжоучжоу опустились на колени перед Ли Да и отвесили традиционные новогодние поклоны. Гу Чжао произнёс тёплые пожелания: поздравил с праздником, пожелал тестю крепкого здоровья, исполнения всех желаний и благополучия в наступающем году.
— Желаю а-де доброго здоровья, — искренне добавил Ли Чжоучжоу.
Морщины на лице Ли Да разгладились от радости. Он вытащил приготовленные красные конверты с монетами и вручил каждому по одному.
После поздравлений старший в доме первым поднял палочки: он с удовольствием отправлял в рот пухлые, похожие на золотые слитки пельмени и сочные мясные шарики. В конце концов миска с обжаренной капустой так и осталась почти нетронутой, в то время как рыбу и мясо смели дочиста. Гу Чжао хотел было оставить капусту на завтра, но Чжоучжоу с улыбкой возразил:
— Сянгун, угощение с новогоднего стола не принято переносить на следующий год. Попозже, пока будем встречать Новый год и бодрствовать, я её доем.
Народные приметы строго запрещали доедать новогодние остатки в первый день наступившего года. Поэтому миску с капустой накрыли чистой пиалой и оставили в горнице.
Ли Чжоучжоу вместе с мужем вымыл посуду, согрел воды для умывания. Ложиться спать на кан нынче воспрещалось — следовало «стеречь год» и бодрствовать до самого рассвета.
Услышав об этом, Гу Чжао усмехнулся:
— Выходит, я напрасно нарядился в этот халат?
Чжоучжоу успел позабыть об утреннем разговоре, а потому на миг замер, но, мгновенно уловив намёк, вспыхнул до самых ушей:
— Я... я ведь ничего такого не обещал!
— Это всё моя бесстыдная натура, — со смешком прижался к нему Гу Чжао, пользуясь тем, что на кухне они оставались одни. — Уж больно мне хотелось побаловаться с моим Чжоучжоу.
Щёки Ли Чжоучжоу пылали огнём, но под конец он еле слышно прошептал:
— Я тоже хочу...
Муж у него вовсе не бесстыдник, а самый лучший.
Обычай «стеречь год» требовал не смыкать глаз всю новогоднюю ночь до самого рассвета. В горнице теплился огонёк масляной лампы; троица сидела у жаровни, щёлкала семечки и арахис, запивая горячим чаем. Что до той миски с капустой, то ближе к полуночи Гу Чжао с Чжоучжоу дружно её прикончили.
Часов в деревне ни у кого не водилось, время определяли на глаз.
Внезапно из глубины деревни донёсся первый гулкий треск петард, и тут же со всех сторон загрохотали ответные залпы.
Ли Да тоже вышел во двор поджечь праздничные хлопушки. Слушая оглушительный канонадный треск, старик мысленно молился небу: «Пусть в новом году предки ниспошлют Чжоучжоу и Гу Чжао сыночка...» А помедлив, добавил: «Впрочем, хоть дочку, хоть гэ'эра — лишь бы ребёночек родился здоровым, да чтобы рождён был самим Чжоучжоу».
Спалив хлопушки, Ли Да вернулся в дом. Зятёк Гу Чжао как раз заботливо очищал арахис для Чжоучжоу. Старик нарочито отвернулся, делая вид, будто не замечает, как Гу Чжао, подавая орешки, мимоходом ласково поглаживает пальцы мужа. То, что зять без ума от его сына, — дело доброе.
Во второй половине ночи сидеть стало невмоготу — одолевала лютая дремота. В прошлой, современной жизни Гу Чжао, будучи студентом, мог напролёт писать дипломные работы и не смыкать глаз до утра. Когда он только попал в этот мир, никак не мог привыкнуть валиться на кан чуть ли не в семь вечера, а теперь, надо же, совсем разучился полуночничать!
Гу Чжао провёл ладонью по лицу. Заметив это, Ли Чжоучжоу заботливо сказал:
— Сянгун, сморило? Прислонись ко мне, вздремни немного.
— А разве можно? Спать-то нельзя...
— На кан уходить нельзя, а так — можно.
Гу Чжао положил голову на плечо супруга, но спать не стал:
— Поговорим о чём-нибудь, и сон как рукой снимет.
Не успел Чжоучжоу придумать тему, Гу Чжао сам заговорил:
— Я тут думал: как минуют праздники да Праздник фонарей, буду ходить к учителю по первым, третьим и пятым дням каждого месяца. Прежде, когда я жил в деревне, мы занимались по утрам, а в полдень нас отпускали, и во второй половине дня я штудировал книги дома. А по праздникам будем приносить подарки. Точно не такие пышные, как сегодня.
Прежний владелец тела, помимо одного ляня платы, в пору уборки урожая обязан был подносить наставнику два доу зерна — доу риса да доу пшеницы, а к Новому году — ещё и три цзиня мяса. Нынче зерно таскать уже не придётся.
Ли Чжоучжоу во всём соглашался с мужем.
— В первый день года визитами никого не беспокоят, а к учёному Чжу зайдём уже после пятого числа.
— Хорошо.
Супруги тихо беседовали. Разговор разрастался, и Чжоучжоу принялся делиться планами на послепраздничные дни: в первый день года по обычаю нельзя было касаться ножа, но замороженных пельменей оставалось ещё достаточно — их и сварят. Опять же, свиные потроха, что принёс отец: из кишок можно скрутить колбасы, да и остальные потроха надо съесть поскорее, пока не испортились.
— Может, замариновать да потушить их в пряной подливе — сварить лужэоу? — Гу Чжао при мысли о пряном тушёном мясе аж слюнки сглотнул.
— Лу? — не понял Ли Чжоучжоу. — Сянгун имеет в виду тушение в соевой пасте? Как мы рыбу тушили?
— Не совсем... — Гу Чжао вовремя спохватился: в этих краях ещё и понятия не имели о классическом пряном рассоле! Пришлось быстро переправиться: — Вот настанет весна, съездим вместе в уезд. В аптекарских лавках наверняка найдётся всё нужное.
Такие пряности, как бадьян, корица, лавровый лист, фенхель и кардамон, в эту эпоху использовались исключительно как целебные снадобья, так что искать их следовало у аптекарей.
— Договорились, — кивнул Ли Чжоучжоу.
Пошептавшись ещё немного, Гу Чжао всё же задремал, уткнувшись носом в плечо супруга. А когда очнулся, увидел, что тесть и Чжоучжоу всё так же сидят у огня. Выпрямившись, он с нежностью стал разминать Чжоучжоу затекшие плечи:
— Устал? Затекли плечи? Давай-ка я разотру.
Ли Чжоучжоу до того смутился, что не знал, куда девать глаза.
Отец-то всё ещё сидел рядом!
Впрочем, Ли Да лишь молча щёлкал семечки да арахис, запивая сухомятку водой. Выпив целый кувшин, он поднялся и вышел на задний двор по нужде.
Перед уходом старик подбросил в очаг пару поленьев, так что в главной горнице стояло приятное, убаюкивающее тепло.
Так они и просидели до первых петухов. Обычай «стеречь год» был исполнен — наступил Новый год. Радостный Гу Чжао первым поздравил тестя и супруга с праздником. Чжоучжоу спохватился, не проголодался ли сянгун и не сварганить ли пельменей, но Гу Чжао перехватил его руку и капризно признался, что мечтает только о подушке.
— Ступайте-ка спать, — махнул рукой Ли Да. — С едой подождёт.
Старик и сам всю ночь грыз орехи, так что сыт был по горло. К тому же в первый день года строго запрещалось браться за нож и ножницы, а также подметать пол — старики говаривали, что так можно вымести из дома всё богатство и достаток. Захочется есть — простая забота: набросал готовых пельменей в кипяток, и готово.
Каждый отправился в свою спальню урвать пару часов сна. Гу Чжао не позволил Чжоучжоу хлопотать по дому: едва прошмыгнув в покои, он тут же сгреб мужа в охапку. Будучи полголовы ниже супруга, Гу Чжао подогнул колени, уткнулся носом в его крепкую грудь и заискивающе заканючил:
— Чжоучжоу, полежи со мной, а то я не засну... И постель такая холодная...
Сердце Ли Чжоучжоу мгновенно растаяло.
— Хорошо, хорошо, поудобнее укладывайся, я с тобой, — зачастил он.
Вот только когда они оказались на кане, всё пошло совсем не по сценарию.
На Гу Чжао оставался всё тот же синий халат. Смоляные волосы живописным водопадом рассыпались по плечам, белоснежная кожа контрастировала с нею, а глаза сияли яркими звёздами.
— Чжоучжоу, — лукаво подмигнул он, — не хочешь собственными руками развязать мой халат?
Куда только делась вся его дремота!
Залившись краской, Ли Чжоучжоу смотрел, как ладный, пригожий сянгун покорно растянулся перед ним, ожидая, пока с него снимут одежду.
И ведь снял!
В первый же день нового года супруги наконец довели до конца то, что не успели в прошлом. Проспали они до самого полудня. Когда Ли Чжоучжоу натягивал одежду, в пояснице всё ещё отзывалась лёгкая, приятная ломота.
В полдень они наспех сварили пельменей, а после обеда снова забрались на кан досыпать.
Праздник — он на то и праздник, чтобы бездельничать да лакомиться. В деревне редко выпадали такие безмятежные дни. Даже во дворе госпожи Тянь, обычно отличавшейся редкой скупостью и крикливым нравом, нынче царила тишина: рявкнет раз на Ню-даня — и снова ни звука.
Первый день пролетел, а во второй по традиции полагалось наносить визиты родителям жены.
Госпожа Тянь из семьи Чжан нарядилась, подвязала корзинку, доверху набитую курятиной, сладостями, яйцами да свежим мясом, и, даже не прикрыв её тканью, чинно пошагала по деревне, во всей красе выставляя напоказ щедрые гостинцы. Рядом молча сутулился её муж Чжан Чжуцзы, а позади плёлся Да-ню с Ню-данем на загривке. Так целое семейство из четырёх душ чинно направилось в деревню Датянь.
Ли Чжоучжоу с мужем сегодня тоже собирались навестить «родню».
— Захватим горсть тянучек да сухофруктов, и хватит с них, — безапелляционно заявил Гу Чжао.
Ли Чжоучжоу засомневался, заботясь о чести мужа: разве так можно? Неужто и кусочка мяса не отрезать?
— Да она и так нашими припасами разжилась! — Увидев колебания супруга, Гу Чжао тут же повис на нём банным листом и заканючил: — Чжоучжоу-у, ну послушай меня!
Гу Чжао жадничал вовсе не из вредности: его мачеха Ли Гуйхуа принадлежала к той породе людей, которым дай палец — они и руку по локоть откусят. В прошлый раз они принесли богатые подарки. Если и нынче явиться с полными руками, баба решит, будто у семьи Ли куры деньги не клюют, и не отвяжется, пока не вытащит из них всё до копейки.
И повод искать не придётся! Ей скоро рожать — а на рождение первенца разве не полагается подарок? А родит — начнет плакаться на бедность, и что, тестю не помочь?
С такими людьми, как Ли Гуйхуа, требовалось держать ухо востро и строго соблюдать меру. Не дать лишнего — не велика беда. В прошлый раз они проявили уважение и спасли её лицо, так что нынче никто и слова худого не замолвит, если гостинцы окажутся скромнее.
К тому же Ли Гуйхуа загребла целых восемнадцать ляней за «выкуп» Гу Чжао! Начни она жаловаться на нищету, в деревне ей никто не поверит — разве что за спиной посмеются.
Поддавшись ласкам и уговорам мужа, Ли Чжоучжоу сдался. Он собрал немного сушёных фруктов да солодовых конфет, но, всё ещё чувствуя неловкость, добавил свёрток замороженных свиных потрохов.
— Сянгун, так пойдёт?
Гу Чжао едва удержался от хохота, но с сокрушённой миной кивнул:
— Пойдёт! Матушка у меня потроха страсть как любит.
Тем временем в деревне Дунпин, в доме семьи Гу, Ли Гуйхуа восседала на тёплом кане, поглаживая внушительный живот. Рядом стояли мисочки с семечками да арахисом. Мыслями она уже обхаживала визит Гу Чжао и Ли Чжоучжоу: предвкушала, как разживётся куском сочного мяса, сладостями да кувшином доброго вина.
— А-нян, старший брат с невесткой приехали! — закричал с улицы Хэ-тоу.
Ли Гуйхуа, придерживая поясницу, поднялась. На лице её сияла самая искренняя ухмылка — ещё бы, мясо со сладостями сами в руки плывут! Как забеременела, свиней в прошлом году заводить не стала — сил бы не хватило. Держала лишь десяток куриц: одну закололи к празднику, полтушки ещё оставалось, а свежего мяса думала купить парой цзиней.
Но перед самым Новым годом встретился ей Ли Да с потрохами, и Ли Гуйхуа языком зацепила его — выпросила гостинец. А порассудив, что на второй день Нового года Чжоучжоу с Гу Чжао всё равно принесут мяса, и вовсе раскошеливаться не стала. А уж сладости, что принесут молодожёны, решила никому не раздавать — приберечь для себя, чтобы в послеродовой месяц пить яйца с сахаром да восстанавливать силы.
Выплыв на порог с расплывшейся до ушей улыбкой, Ли Гуйхуа первым делом вперила взгляд в руки Ли Чжоучжоу. Да что ж такое — в руках лишь одна корзинка? Неужто мясо внутрь засунули?
— С новым годом, а-нян! — с сияющим видом отдал поклон мачехе Гу Чжао.
— И вас с праздником, милые! Проходите скорее, замерзли, небось, с дороги? — запричитала Ли Гуйхуа, натягивая дежурное радушие и протягивая руки к корзинке.
Чжоучжоу посчитал, что ноша нетяжёлая, и спокойно передал её свекрови.
Ли Гуйхуа заглянула внутрь... и обомлела.
Горстка тянучек, жменька семечек да сухофруктов, а на дне — замёрзший до звона свёрток со свиными потрохами.
И всё?
И это всё?!
А где же мясо? Где кувшин вина?
Улыбка сбежала с лица Ли Гуйхуа, словно её и не было.
— Мы знаем, как а-нян тяжело даётся беременность, — сладкопевцем залился Гу Чжао, не сводя с неё сияющего взгляда. — В вашем положении не дело у печи крутиться да обеды накрывать. Так что мы поздравим вас — и домой. Перед праздниками отец обмолвился, что а-нян без ума от потрошков, вот мы с Чжоучжоу и принесли. Главное — уважение оказать! Вы идите в дом, прилягте, не переутомляйтесь.
Ли Гуйхуа застыла, не в силах вымолвить ни слова.
Гости и впрямь задерживаться не стали: протараторили поздравления, вручили корзинку и были таковы. Кусок в горло всё равно бы не лез за их столом, да и обременять мачеху готовкой не хотелось.
Позже вернулся с прогулки Гу Сы. Узнав, что сын с зятем заходили, оставили гостинцы и отбыли, даже не присев за стол, он лишь хмыкнул. Ещё в прошлый раз он велел Гу Чжао глаза ему не мозолить и не позорить перед деревней. Так что явились, отдали дань уважения и убрались — лучшего и желать нельзя. По крайней мере, капать на мозги никто не стал.
— Ты только глянь, что они принесли! Потроха! Ни кусочка мяса! — захлёбывалась от обиды Ли Гуйхуа, едва не бья посуду. Слыхано ли дело — на второй день праздников к матери с ливером ходить!
Гу Сы, коему эта трескотня встала поперек горла, перевернулся на другой бок и огрызнулся:
— Ты же сама расписывала, как вкусны жареные потрошка. Принесли тебе — опять не слава богу!
Так ведь то ж совсем другое дело! Накануне Нового года потроха достались ей даром, на халяву — оттого и казались сладкими, что ни гроша за них не заплачено.
Ли Гуйхуа, пользуясь своим положением, знала, что муженёк её не тронет, а потому продолжала пилить его без остановки. В конце концов Гу Сы вышел из себя и рявкнул:
— Все восемнадцать ляней выкупа у тебя в сундуке лежат! Не нравятся потроха — давай деньги, я прямо сейчас пойду да три цзиня свежей вырезки отхапаю!
После этого Ли Гуйхуа мгновенно приткнулась.
На третий день Нового года Ван Шитоу, бережно держа на руках закутанного в три шубы кроху Юаньюаня, вместе с Син-гэ'эром пришёл поздравить дядюшку Ли Да.
Прежде, когда Син-гэ'эр ещё жил в родительском доме, его мать Лю Хуасян твердила: мол, давно уже с деверем разделились, к чему эти церемонии? Чай не знатный род, чтобы визитами обмениваться. Нет денег на богатый подарок — незачем и порог оббивать! Син-гэ'эр был тогда несмышлёным подростком и спорить с матерью не смел, покоряясь её воле.
Выйдя замуж за Ван Шитоу, он на второй день праздников исправно наносил визит родной матери, а на третий — отправлялся к дядюшке Ли Да. В прошлом году прийти не удалось только потому, что после рождения Юаньюаня он лежал в родах.
За эти хождения Лю Хуасян не раз пилила сына, пеняя, что у него «локоть наружу гнётся»: дескать, я тебе родная мать, так почему все хорошие гостинцы уходят Ли Да, а не мне?
Син-гэ'эр досконально знал сварливый нрав матери и в перепалки не вступал. Он ловко перекладывал всю вину на свекровь: мол, в семье Ван строгий уклад, полагается отдавать дань уважения старшим. А в корзинке — простые тянучки да сушёные фрукты, неужто матери такие нужны?
Сам-то он каждый год таскал родне щедрые подарки, иначе Лю Хуасян сожрала бы его поедом, причитая, что даром его вырастила.
Дешёвые сладости Лю Хуасян презирала, а выговаривала сыну лишь потому, что тот душой был не с ней. В деревне каждый знал о вражде братьев Ли Да и Ли Эра. Их дом к старшему брату ни ногой, а родной сын плетётся раскланиваться — позорит мать на всю округу!
«Чем отдавать чужим, отдал бы сладости брату Гуанцзуну!» — кипятилась Лю Хуасян.
Син-гэ'эр долго молчал, но тут не выдержал и отрезал:
— Я хожу к дяде потому, что в своё время Ли Чжоучжоу сварил для меня два отвара лекарств! Не будь его помощи, ещё неизвестно, дожил бы я вообще до сегодняшнего дня!
Лю Хуасян поперхнулась от такой дерзости, а затем закатила бурный концерт со слезами да причитаниями:
— Да я же твоя родная мать! Разве я желала тебе зла? Твой младший брат отвар только один раз прокипятил, там же вся сила оставалась! Я тебя растила-кормила, а Ли Чжоучжоу купил тебя двумя мисками дрянного зелья!..
С тех пор отношения окончательно охладились. Когда Ли Чжоучжоу выходил замуж, семья Ли Эра явилась лишь ради приличия, как обычные дальние гости, и пальцем о палец не ударив ради свадьбы.
http://bllate.org/book/15349/1420150
Готово: