×
⚠️ Внимание! Если вы оплатили через Payoneer, получили на почту второе уведомление о доставке средств по инвойсу, но баланс на сайте не пополнился — пожалуйста, напишите мне в ЛС. Сейчас уведомления об успешном поступлении средств до нас не доходят.
💳 Написать мне в ЛС ↗
Важно: обращайтесь после получения именно второго письма — о доставке средств, а не первого подтверждения оплаты.

Готовый перевод The Grand Secretary Who Married Into His Husband's Family / Первый советник: Зять в доме своего мужа: Глава 28

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

— Чего?! Семья Ли с девяти му сгребла тридцать шесть даней?!

— Семья Ли с девяти му сняла целых тридцать шесть даней зерна!

Не успели староста с почитаемыми односельчанами шагнуть за порог усадьбы Ли Да, как ошеломительная весть — «Ли Да с девяти му собрал тридцать шесть даней!» — огненным вихрем разнеслась по всему Сипину. На деревню уже спускались сумерки. После выматывающей страды в каждом доме как раз усаживались за ужин, пытаясь восстановить подорванные силы.

Но теперь всем стало не до еды. Кухарки бросали кочерги, хозяйки забывали про чугунки, а отцы — про заготовленные для непослушных чад розги. Деревня гудела. В каждой избе, от края до края, с разным накалом изумления смаковали одну и ту же новость.

— Да верное дело! Я сам от лао Чжана слыхал!

— Неужто не брешут? Как с такой полосы умыкнуть тридцать шесть даней? Может, там не девять, а все восемнадцать му было?

— Ты чего несёшь-то? У Ли Да всего-то десяток му суходола! Забыл, что ль, как он в четвёртом месяце, аккурат на Цинмин, один му под арахис да бобы отвёл?

Про тот Цинмин помнили разве что шумиху вокруг похорон Ван Эргоу — весело тогда на поминках погуляли.

Но у кого-то память оказалась поострее:

— А ведь Ли Да весной ещё подкормку в почву лил! Я спецом подходил поглазеть: вонь стоит сусветная, а на вид — обычная водица с гнильцой. Отец с сыном от речки к полю и обратно со сгорбленными спинами бегали, без продыху! Потом поверх этой жижи ещё и арахис сеять удумали... И на кой лад, спрашивается, жилы рвали? Небеса и так дождями не обделили...

Бабьи разговоры немедленно вильнули в сторону кухонных сплетен, пока хозяин дома решительно не оборвал супругу:

— Завязывай трепаться! Встречные мужики вместе со старостой от Ли Да шли. Староста лично урожай в реестр вносил! Тут уж не соврёшь!

Сказано-то твёрдо, да только сам хвастун в глубине души с трудом верил собственным словам. Тридцать шесть даней с девяти му суходола... Это же ни в какие ворота не лезет! Какая земля способна дать такую умопомрачительную щедрость?!

— Нет, не вытерплю! Пойду сам разузнаю!

— Да куда тебя на ночь глядя понесло?! В казанке каша допревает!

Мужика было уже не удержать. Он стремительно зашагал к дверям, бросив на ходу:

— Накрой пока! Вернусь — доем!

Похожая картина разворачивалась по всему Сипину. Одни ахали, другие качали головами, третьи подозревали обман. Самые нетерпеливые и любопытные, спасаясь от нахлынувшей бессонницы, на ходу застёгивали куртки и устремлялись к усадьбе семьи Ли — своими глазами убедиться, правда ли это или пустой чёс.

***

Докатился гул и до соседского двора тётушки Ван. Их усадьбы стояли вплотную. Ранее тётушка видела, как староста со спутниками зашёл к Ли Да, да так там и застрял. В соседском дворе то и дело раздавался гомон, но слов было не разобрать. Выхватила она лишь промелькнувшее «тридцать шесть даней», да не придала значения — сочла, будто староста подсчитывает общую недоимку или подать со всего Сипина. С семейством Ли они до сих пор жили как кошка с собакой, так что лезть с расспросами она не желала.

Однако едва тётушка Ван раздула огонь в стряпной, как вбежала запыхавшаяся старшая сноха:

— Матушка! Я на заднем дворе кур кормила, да услыхала, как госпожа Тянь через забор орала: Ли Да со своих полей тридцать шесть даней хлеба сгреб!

Тётушка Ван от неожиданности чуть не выронила кочергу из рук. Первой её реакцией было категорическое отвержение:

— Чушь! Не суй нос не в свои дела да не разноси брехню! — накинулась она на сноху. — У Ли Да всего девять му под пшеницей! Откуда там взяться тридцати шести даням?! Меньше слушай эту брехуху из семьи Чжан! У неё что ни слово — то враньё. Это Ли Да со своим зятьком опять пыль в глаза пускают!

Сноха покорно сносила брань. Ей и самой не верилось: услышала краем уха громкий вопль госпожи Тянь про тридцать шесть даней да прибежала уточнить.

— Подумать только, глупость какая! — продолжала ворчать тётушка Ван. — Ихний суходол веками никому нужным не был! Когда земли нарезку делали, Ли Да отдали самое бесплодное каменистое место. В сухие годы там и пучка соломы не росло! Откуда бы у него урожаю взяться?

Ей до судорог не верилось в успех соседей. С чего бы это Ли Да так фартило?!

Поворчав, она вернулась к стряпне. Но вот каша допрела, а муж со старшим сыном так и не явились. Затаив глухое раздражение, тётушка Ван велела снохе:

— Сходи-ка на улицу, глянь, где этих двух черти носят! Время ужинать, а они шатаются бог весть где!

Сноха вытерла руки о фартук, да едва переступила порог стряпной, как столкнулась с возвращавшимися свёкром и мужем.

— Девять му... и тридцать шесть даней! Задался же урожай, ума не приложу, как у него вышло! — Захлебываясь от восхищения и изумления, качал головой хозяин дома. — Выходит, та вонючая жижа и впрямь душу из почвы вынимает! Какого зятька-гэсюя Ли Да подхватил — книжный человек, а как в полеводстве смыслит!

Сноха так и застыла с разинутым ртом.

Выскочившая на шум тётушка Ван и вовсе опешила. Лицо её пошло пятнами, выражая дикую смесь досады и неверия. Наконец, с трудом выдавила она:

— И впрямь... тридцать шесть даней?!

— А то! Я сам в амбар заглядывал, трижды мешки пересчитывал! Горой лежат, ровно башни! Эх, зависть берёт... — вздохнул муж.

У тётушки Ван язык присох к нёбу. Она не нашла, что ответить.

Из-за этих споров время ушло, и стемнело окончательно. Чтобы сэкономить дорогое масло в светильниках, домочадцы разобрали миски и уселись ужинать прямо во дворе. Вечер стоял тёплый, приятная прохлада ласкала кожу, а сияние луны да россыпи звёзд освещали двор так ярко, что мимо рта никто не проносил.

Семья Ван молча хлебала жидкую похлёбку из грубого зерна, наблюдая, как за плетнём снуют тени. Сначала шли мужики, затем потянулись бабы с гэ'эрами — и все в сторону соседской усадьбы. Муж тётушки Ван заёрзал. Хоть он и видел мешки своими глазами, желание приобщиться к всеобщему ажиотажу пересилило. В три глотка ополоснув миску, он сгрёб парную паровую булочку и рванул за ворота.

В холодном лунном свете лицо тётушки Ван исказилось жёлчной миной, но до её обид никому не было дела — все домашние, вытянув шеи, ловили каждый звук, доносившийся со двора Ли Да.

***

А в соседской усадьбе кипела жизнь.

Стол и скамьи после ухода старосты так и остались во дворе: вечер выдался светлым, и семья Ли с удовольствием поужинала на свежем воздухе. Когда Ли Чжоучжоу унёс грязную посуду, а Ли Да с Гу Чжао взялись за мебель, Гу Чжао успел занести в главный зал лишь одну лавку, как ворота снова скрипнули.

На пороге возник дядя Ван с сыном.

Оценив обстановку, Гу Чжао решил оставить стол на месте. Он принёс назад скамью и захватил ещё несколько низких табуретов, сработанных минувшей зимой. В чутье ему не отказали: гости шли сплошным потоком.

Ворота усадьбы более не закрывались. Ли Да сегодня просто сиял от гордости и счастья. Вооружившись пузатой глиняной кружкой с горячим чаем, он с широкой улыбкой встречал каждого нового односельчанина. Под конец реплики его отточились до автоматизма. Не успевал посетитель переступить порог, как Ли Да уже выкрикивал:

— Заходи, заходи! Дверь в амбар настежь, сам пересчитай!

— Всё наш Чжао'эр придумал!

— Как мы землю подкармливали — вся деревня видела! И дело именно в той самой жиже!

Первыми пожаловали деревенские мужики. Народ суровый, прямой: похвалить — пару слов бросят, да и только. Больше от изумления столбенели. Заглянут в амбар, окинут взглядом горы тугих мешков, глаза выкатят, а после поворачиваются к хозяину и молча выкидывают вверх большой палец:

— Я за всю жизнь не видал, чтоб с девяти му такой куш срывали...

— Это ж вышло по четыре дани с каждого му!

Ли Да расплывался в белозубой улыбке, да так, что лучики морщинок у глаз сходились в радостные веера.

Следом за мужиками подтянулись тётушки да дядушки-гэ'эры. Эти за словом в карман не лезли — их речи текли гладким ручьём, совсем не то что скупые мужицкие восхищения «земля хороша» да «хозяин умелец».

— Ой, Ли Да! Я ж ещё когда Чжоучжоу родился, говорила: благословенное дитя! Вы только гляньте на него: и по хозяйству ловкач, и лицом пригож, а статный какой — ножки точёные, талия тоненькая, просто загляденье! А уж какого мужа отхватил — Учёного Гу! Как там в книгах пишут? — Тётушка скрестила вместе два больших пальца. — Вылитая пара, суженые от века!

Слушая это, оставалось лишь диву даваться такой бесстыдной лести. Прежде-то деревня совсем иные песни пела!

Сплетничали, будто Ли Чжоучжоу — сущий сглаз, папеньку своего сгубил да несчастья в дом зазывает. А уж про внешность и подавно язвили: мол, вымахал жердью сухопарой, ни бёдер, ни задницы — такого замуж отдашь, так он и первенца родить не сможет.

— И то правда! У кого ещё в Сипине найдётся такой счастливый гэ'эр? Ли Да для сынка ничего не пожалел: восемнадцать лянов серебра за зятя отвалил — первым в округе стал! А уж сам Учёный Гу — и личиком статен, и к наукам прилежен, и Чжоучжоу на руках носит. Так теперь ещё и в земледелии смыслит! Душа радуется!

Эти похвалы звучали уже складнее, хоть и память всё хранила. Ведь прежде те же кумушки в один голос причитали: мол, выкинуть восемнадцать лянов на зятя-чжуйсюя ради какого-то гэ'эра — деньги на ветер! Попомните наше слово, Ли Да ещё локти кусать будет, когда этот дохляк его по миру пустит!

Ли Чжоучжоу от таких речей чувствовал себя неловко. И вовсе не от смущения: просто прошлые злые языки он помнил слишком хорошо. Ни на грош не верил он, будто деревенские тётушки с дядюшками вдруг разглядели в нём красоту да удачливость. Всё дело было в зерне. В налитых мешках.

Земля в деревне — это жизнь. Из неё берутся и еда на каждый день, и медяки на мелкие расходы. Почва — единственная опора крестьянина.

Чжоучжоу всё отлично понимал. Его впервые вознесли на небеса — даже на свадьбе никто не расточал столько елея. Однако, глядя, как сянгун с непринуждённой улыбкой беседует с односельчанами, с лёгкостью парируя любые дифирамбы, Чжоучжоу и сам сбросил остатки скованности.

Какая разница, что болтают чужие люди? Не ради их словечек он живёт на этом свете.

И он со спокойным достоинством занялся делом: с улыбкой подносил чай прибывающим односельчанам, спокойно снося лавину похвал. Лишь изредка кротко вставлял: «Да что вы...», «Всё благодаря сянгуну», «Отец тоже помог».

Народ охотно хлебал чай, расточая заздравные речи до тех пор, пока у самых красноречивых не пересохло в горле. Наконец, кто-то из деревенских тётушек аккуратно подобрался к сути:

—... Чжоучжоу, милый, ты ведь на моих глазах вырос, золотой ребёнок! Скажи-ка нам по-соседски... А как вы ту подкормку для суходола готовили?

Гул голосов, еще минуту назад сотрясавший двор Ли Да, сам собой утих. Разговоры не пресеклись вовсе, но соседи перешли на полушепот, то и дело бросая косые, вороватые взгляды на хозяина и его зятя. В воздухе повисло невысказанное, жгучее любопытство: что же это за чудесный рецепт такой?

Конечно, выпытывать подобные секреты считалось негласным нарушением всех приличий. Всё равно что допытываться у дяди Вана, делающего тофу на выезде из деревни, как у него получается такой нежный сыр. Сие кулинарное тайство питало всю его семью, и спроси кто о секрете закваски — мигом бы прославился на весь Сипин бессовестным нахалом. Даже дядя Ван с его кротким, словно замешанное тесто, характером, и тот бы грудью встал на защиту своего промысла, ибо выдать секрет — значит лишить себя куска хлеба.

Но тридцать шесть даней с девяти му... Эта цифра скребла по сердцу каждого земледельца, лишая сна и покоя. «А что, если предложить серебро? Неужто за деньги не откроют тайну?» — вертелось в голове у кумушек и мужиков.

Никто из собравшихся и помыслить не смел, что на этот полунамек-полувопрос семья Ли ответит с абсолютной искренностью, выложив всю подноготную от начала до конца. И о деньгах — ни полуслова!

Задаром. Отдали даром!

А ведь эта тайна могла озолотить любого!

—... Там и тратиться-то не на что, — с мягкой улыбкой пояснял Ли Чжоучжоу. — Сянгун еще сказывал, что пшеничные остатки на поле после жатвы вовсе не обязательно перепахивать. Достаточно пустить пал, чтобы жнива прогорела и зола ушла в землю — она тоже силы почве прибавит. Вы только, дядечки да тётушки, смотрите в оба, когда жечь будете, чтобы огонь на чужие межи не перекинулся.

— Ой, да неужто?! Запомним, обязательно запомним! — закивали бабы, а мужики согласно загудели.

На сей раз похвалы, полившиеся на семью Ли, звучали от самого сердца, без капли фальши. Кто бы мог подумать, что Ли Да окажется настолько великодушным и незлобивым человеком!

Поболтали еще немного, но разговор неизменно сворачивал к вознесению хвалы семье Ли. Гу Чжао наслушался такой елеем изошедшей лести, что хватило бы на десяток чиновников, но лишь сдержанно и вежливо улыбался. Когда же ночь окончательно вступила в свои права и народ потянулся к воротам, Ли Да неожиданно повысил голос:

— Вы вот что еще послушайте! Нынче староста к нам заходил, так мой зять и для заливных полей подкормку придумал. А уж как да что — староста сам всем скажет, когда время придёт!

Гости, уже занёсшие ноги над порогом, мгновенно хлынули обратно во двор. Толпа всколыхнулась, зашумела на сотни ладов:

— Это какой такой способ?! Неужто за медяки?!

— Да ежели и за деньги — не грех заплатить! Мы для суходола секрет за просто так получили, совесть надо иметь, чтобы и про рисовые чеки даром выведывать!

— А делать-то когда?! И что, с заливных тоже урожай вдвое поднимется, как с вашей пшеницы?!

Ли Да взглянул на зятя — ведь именно Чжао'эр попросил его заикнуться о заливных полях. Гу Чжао выступил вперед с мягкой, располагающей улыбкой. Стоило молодому учёному сделать шаг, как гомон во дворе мгновенно стих. Крестьяне, затаив дыхание, воззрились на Учёного Гу, готовые ловить каждое его слово.

— Батюшка правду молвит, — ровным, приятным голосом произнес Гу Чжао. — Семья Ли и за этот способ ни монеты с вас не возьмет. Вот только для заливных полей требуется кое-какое снадобье, которое придётся закупать. Дядюшка-староста сам составит списки: кто захочет попробовать подкормку в первую очередь, а кто решит обождать второй. Но сперва нужно полностью расплатиться с государевым налогом — с этим делом мешкать нельзя. А уж после — всё по слову старосты.

Гу Чжао изложил всё четко и толково. Крестьяне, осознав, какая удача вновь валится им в руки, захлебнулись благодарностями. Из двора Ли Да они выходили чуть не со слезами на глазах, и ещё долго по деревенским улочкам эхом разносились их возбужденные пересуды.

Наконец тяжелые деревянные ворота захлопнулись, засов встал на место.

Ли Да повернулся к зятю и в недоумении спросил:

— Чжао'эр, а зачем ты меня заставил про заливные поля обмолвиться?

— Батюшка, рассудите сами, — ответил Гу Чжао. — Дядьки, что притиснулись к нам днем вместе со старостой, едва за порог ступили, как об урожае знала уже вся деревня.

Ли Да согласно кивнул: тут уж не поспоришь, соседи первыми на разведку прибежали.

— Днём мы со старостой и почтенными дядьями обмолвились, что денег за рецепт не возьмём. Да только людской язык — что дырявое весло: пока от одного к другому весть доплывет, весь смысл исказится. Не ровен час, через пару дней по Сипину поползет сплетня, будто семья Ли за рецепт для заливных полей дерёт с каждого двора по две сотни медяков!

За деревенскими языками не заржавеет: переврут, перекрутят, припишут чужие слова — и глазом не моргнут.

— А нынче вечером у нас полдеревни побывало. Если кто один и вздумает соврать или ослышится, другие его быстро на место поставят. К тому же, не заставь мы их услышать правду из первых уст, на днях к нам бы каждая изба ломилась с расспросами! А теперь народ всё понял. Кому терпится — пускай идут к старосте. Мы всю заботу и почет переложили на его плечи.

И старосте уважение оказали, и себя от лишней головной боли избавили.

Ли Да понятия не имел, как устроены мозги у этих грамотеев, но зять говорил настолько толково и ладно, а мыслил на три шага вперед, что старый крестьянин лишь молча восхищался.

«А ведь и впрямь ладно! Восемнадцать лянов серебра ушли не впустую!»

В стряпной уже шумела закипающая вода. Ли Чжоучжоу натаскал ушаты, позвав отца и мужа умыться да парить уставшие ноги перед сном. Занося вместе со свекром тяжелый стол обратно в главный зал, Гу Чжао не удержался и тихонько спросил:

— Батюшка... Я отдал секрет без гроша выгоды. Вы не в обиде на меня?

— Эх, парень, худо же ты своего тестя знаешь! — добродушно ухмыльнулся Ли Да, с теплотой глянув на Гу Чжао. А после, чуть вздохнув, предался воспоминаниям: — Когда мы от родительской избы отделились, я с маленьким Чжоучжоу на руках остался. За один день вот эту мазанку поставил... Тихонько помню каждого мужика, кто тогда бескорыстно пришел подсобить.

— А уж в самый голодный год, перед новым урожаем, когда в сусеках ни зернышка не осталось, мне пришлось через гордость переступить и идти к Чжу Лаосы — просить полгуаня медяков взаймы. Деньги-то я ему вернул до последнего цека, а доброту его по сей день помню.

— Насчет подкормки ты всё единомысленно рассудил. Запроси за секрет высокую цену — так односельчане за спиной тебя же последними словами изругают! Будут тыкать: мол, зола из печи бесплатная, вода из речки бесплатная, да и навоз нипочем! За что деньги платить?! За пару сказанных слов?! А ну как у кого урожай не удвоится — так на тебя же всех собак и спустят! «Ты ж у нас целое состояние сгреб, так отчего земля не родит?!»

— А возьми ты с них символические медяки — и того хуже, вовсе обесценишь дело, — продолжал Ли Да, легко, словно пушинку, внося тяжеленный стол в горницу. — Земля — это наша жизнь, наш единственный хлеб. Разве такую милость можно за десяток-другой монеток продавать?

— В Сипине сотен дворов наберется. Ясное дело, что все до единого благодетелями нас не признают — народ разный бывает. Но если хотя бы половина запомнит наше добро...

Ли Да скользнул взглядом по тонкому запястью Гу Чжао, державшему табурет. Учёный, тонкая кость, силач из него никакой. Пройдет время, сам Ли Да обессилеет от старости... И коли деревенские будут помнить о той подкормке, хоть у кого-то проснется совесть! В страду придут, подсобят, помогут со сбором зерна.

А иначе — каково придется одному Чжоучжоу?!

— Батюшка? — Гу Чжао заметил, как тесть осекся на полуслове.

— Да так, ни к чему это... Главное — задарма отдали, и ладно, — тряхнул головой Ли Да.

Гу Чжао не стал докучать расспросами. Мысли тестя полностью совпадали с его собственными: бессребреничество открывало куда больше дверей, чем жалкие медяки. Возьми денег — хоть много, хоть мало — потом не оберешься хлопот.

Ополоснувшись теплой водой, семья Ли улеглась спать.

Но Сипин в эту ночь так и не уснул. Люди ворочались на канах, вздыхали, шептались. Особенно те, кто побывал во дворе у Ли Да. Тётушка Ван из принципа за оградку не выходила, зато муж её, вернувшись, проел ей всю плешь: то Ли Да у него золотой человек, то Ли Чжоучжоу — идеальный хозяин, то Учёный Гу — светлая голова! Тётушку Ван от этих дифирамбов едва не тошнило.

Не верила она! Ни на грош не верила в даровой секрет!

Неужто Ли Да совсем из ума выжил, чтобы отдавать такую ценность бесплатно?!

***

Следующие несколько дней прошли в суматохе: деревенские мужики снаряжали подводы и мешки, собираясь везти государственную подать в городок. От семьи Ли отправлялся сам Ли Да. В этом году из-за небывалого урожая ему надлежало сдать целых сто восемьдесят цзиней зерна — вдвое больше прежнего! В прошлые годы он спокойно взваливал мешок на загривок и топал в городок один-одинешенек, никого не беспокоя. Нынче же ноша выходила куда увесистее, да только Ли Да лишь крякал от радости, не чувствуя тяжести.

Ли Чжоучжоу, тревожась за отца, предложил разделить зерно на два мешка: мол, половину понесет он, а половину — отец. Однако не успели они завязать горловины, как в ворота постучал младший внук старосты. Воспитанный восьмилетний пацаненок звонко отчеканил с порога:

— Дядюшка Ли Да! Дедушка велел передать: у вас нынче подать великая, так что завтра погрузите мешки на нашу воловью повозку! Дядюшке Чжоучжоу с вами тащиться не надо!

Староста отлично понимал расклад в семье Ли. Ли Чжоучжоу — сын почтительный, ни за что не позволит отцу тащить сто восемьдесят цзиней на собственном горбу. Гу Чжао — книжный червь, у которого от тяжестей кости затрещат. Выходит, гнуть спину придется Чжоучжоу. Вот староста и отправил шустрого внука заранее предупредить соседей.

— Ладно, дружок, передай деду наш глубокий поклон! — Не стал жеманиться Ли Да. Когда сам староста проявляет уважение, отказываться — значит нанести смертельную обиду.

Он щедро отсыпал мальчугану горсть сушеных орехов. Зажав угощение в кулачке, пацан весело крикнул: «Спасибо, дядюшка Ли Да!» — и припустил во весь дух обратно.

На следующее утро, едва теплился рассвет, деревенские мужики потянулись к выезду из Сипина. Из каждого двора выходили хозяева с набитыми мешками. В зажиточных семьях, где и народа много, и наделы обширные, налог исчислялся солидными объемами. Взять хотя бы семейство Син-гэ'эра: Ван Шитоу вместе с братом и отцом выступали чинно, втроем подпирая плечами тугие кули.

Порядок повелся издавна: у кого земля приносит богатый намолот, у тех и рабочих рук хватает. А у кого скотины нет — те делят зерно между братьями да сыновьями и тащат на загривках. Издолели те, у кого в семье подмога слабая. Вот взять хотя бы дядю Вана, того, что тофу делает: сынок его, Ван Эргоу, вечно где-то шлындал, а муженек притворялся немощным — мол, руки не поднимаются, мочи нет. Вот и приходилось бедному дяде Вану самому скрипеть одноколесной деревянной тачкой всю дорогу до городка.

Путь неблизкий, на собственном хребте много не натаскаешь. Да только и дорога до городка разбита в пух и прах: яма на яме, ухаб на ухабе. Одноколесная тачка то и дело застревала в рытвинах, выматывая последние силы, так что иные крестьяне махнули рукой — на горб взвалить и то сподручнее да спорее выходило.

На окраине, у самого выезда из деревни, стояли две воловьи повозки — старосты и Ли Эра. На телегах уже возвышались их собственные мешки с налогом.

Прежде Ли Эр при встрече со старшим братом Ли Да искренне воротил нос, словно перед ним пустое место. Разговаривая с односельчанами, он с пренебрежением процеживал «этот Ли Да» да «наш старший», и отродясь не называл брата уважительным «Дагэ».

Нынче же, завидав Ли Да с увесистым мешком за плечами, Второй Ли чуть не бегом кинулся навстречу. Лицо его расплылось в медовой улыбке:

— Дагэ! Тебе нынче эвона сколько сдавать привалило, ноша-то какая тяжелая! А ну давай сгружай ко мне на телегу! К чему жилы рвать?

Староста стоял подле своей повозки и лишь молча наблюдал за этой картиной. Хоть братья Ли давно жили как чужие люди, да только кровь — не водица, один род, одна фамилия. В кои-то веки Второй Ли решил заискивать перед старшим — теперь всё зависело от того, сменит ли Ли Да гнев на милость. Старосте вмешиваться в семейные дела не полагалось.

Кто ж знал, что Ли Да даже взгляда не удостоит Второго Ли? Он прошёл прямо к повозке старосты. Староста, увидав это, сам подал голос — мол, давно уже приберёг место для мешков старшего брата и уложил всё как надо. Улыбка на лице Ли Эра тут же скисла, превратившись в неловкую гримасу.

Заметив это, староста решил сгладить неловкость:

— Я ещё вчера внука к Ли Да посылал уговориться. Урожай у него нынче великий, не тащить же такую ношу на собственном хребте всю дорогу до городка.

Мужики поблизости подхватили: и то верно, староста дело говорит! И снова обступили Ли Да, принимаясь наперебой допытываться про удобрения для заливных полей — как готовить да насколько урожай поднимется. Застрявший подле Ли Эр тоже вытянул шею, жадно ловя каждое слово.

— Тут уж как староста решит, — басовито ушёл от прямого ответа Ли Да.

Разгладились глубокие морщины на лице старосты, расплылся он в довольной ухмылке:

— Не спешите, мужики! Вот сдадим государев налог, вернёмся в деревню — и я всех на Дабабе соберу. Позову Ли Да с Учёным Гу, они вам всё от и до разложат, ни одного вопроса не останется.

Крестьяне закивали: правильное дело, оптом объяснять спорее, путаницы меньше. И хоть о заливных полях разговор утих, с суходольным удобрением ни у кого терпежу не было: заливные-то подкормки ещё не пробовали, а вот пшеница с суходола родила — да ещё как!

Вы только гляньте на повозку старосты: у Ли Да одного налога аккурат под два даня набралось!

Вот и липли к нему со всех сторон, расспрашивали без конца. Ли Да об удобрении для суходола рассказывал охотно и во всех подробностях: хоть тысячу раз повтори, ему только в радость! А как слушатели затягивали хвалы Чжоучжоу да Гу Чжао, так старик вовсе сиял. Языком почесать не жалко, коли душу тешит!

Ли Эр мнулся на самом краю толпы, напрягая уши.

Когда собрались все — кто волов за недоуздки держит, кто с кулем на загривке, — двинулись в путь. Дядя Ван, тот, что тофу варганит, нынче на сбор не вышел, зато родители Ван Эргоу приплелись с одноколёсной тачкой. Старики без умолку чесали языками, ругая Ван Сюэ: мол, лентяй, в страду палец о палец не ударил, благо хоть дожди урожай не сгубили, а как зерно везти — так «мне неудобно»! Какое там неудобно, просто кость ленивая, работать не желает!

— Зерно везти одни мужики собрались. С какой стати вашей овдовевшей невестке среди нас мешаться? — нахмурился староста, прерывая бабьи наветы.

Совсем страх потеряли, эдакую непотребщину на человека возводить.

Родители Эргоу прикусили языки, а не то б ещё долго помоями Ван Сюэ поливали.

Вышли зачерно, но на полдороге тачка у стариков застряла — колесо в колдобине заклинило. Завидев, что на повозке Ли Эра есть свободное местечко, они принялись канючить, чтобы тот подбросил их куль. Да только Ли Эр с малых лет был хитрованом да флюгером: на словах меды сочит, а как до дела дойдёт — хрен у него хоть медяк выгадаешь. Разве что ради семьи Третьего Ли из штанов выпрыгнет.

Вот и отрезал старикам: мол, телок ещё молодой, перегружать нельзя, вы уж сами поднажмите, дядька с тёткой, тут до городка рукой подать...

Ни в какую не соглашался.

В Сипине все до единого знали гнилое нутро Второго Ли. Прежде он родного старшего брата за человека не считал, отворачивался при встрече. Как отделились да купил он бычка, так каждый год один зерно в городок возил. Нынче в кои-то веки сам к Ли Да подскочил, «братом» звал, повозку предлагал!

Хоть Ли Да его и отвадил.

Мужики в веренице отлично понимали: Второй Ли пронюхал, что старший братец на ногу встал с этой подкормкой, вот и виляет хвостом, подлизаться норовит.

В городке у амбаров выстроились очереди из соседних деревень. Пока толкались да взвешивали, стемнело. Обратный путь впотьмах для деревенских дело привычное, да только родители Ван Эргоу опять запричитали: мол, руки отсохли, мочи нет тачку толкать.

— Ноги-то целы, не переломились! — буркнул с повозки Ли Эр, понукая бычка.

Старуха притиснулась к тачке, заходясь надрывным кашлем: ой, не могу, умираю, ноги не держат! В конце концов староста пожалел её и велел залезть на свою повозку, а то б до самого рассвета по дороге плелись.

А отец Эргоу остался скрипеть тачкой дальше.

Хребет не сломан — дойдёт.

В Сипин вернулись уже глухой ночью, вымотанные до предела. Староста объявил у въезда:

— Завтра отдохнём, а послезавтра соберёмся на Дабабе. Я как раз всё обдумаю да порядок установлю.

Деревенские споро разошлись по дворам — умыться да завалиться спать.

Вернувшись домой, Ли Да смыл с себя дорогу, пропарил гудящие ноги в горячей воде и с аппетитом умял большую пиалу риса:

— Нынче лёгкая дорога вышла, староста зерно довёз. Ладно, идите и вы спать, поздно уже.

— Вы тоже отдыхайте, батюшка, — отозвался Гу Чжао.

В соседней избе тётушка Ван подала мужу ужин, налила взвар да подставила ушат для ног, а сама давай допытываться про удобрение.

— Ли Да опять всё по полочкам разложил, я теперь накрепко запомнил, — отдуваясь, проговорил мужик. — Вот засеем пшеницу, сразу так и сделаем. И жниву после жатвы трогать нельзя, всё на поле оставим!

— А с заливными-то что? Про них что сказывали? — не отставала тётушка Ван.

Про суходол-то она уже пронюхала. Днём, едва мужики с зерном ушли, деревенские бабы да замужние гэ'эры потянулись к Ли Чжоучжоу с разговорами. Чжоучжоу-то с виду — пенёк пеньком, о чём с ним лясы точить? Тётушка Ван прислушивалась к шуму за плетнём: бабы у Ли долго не засиделись, быстро высыпали во двор.

Тётушка Ван лишь скривилась: ну точно, как она и думала!

Выйдя от Ли, соседки домой не спешили: мужики всё равно в городе, стряпать рановато, вот и завернули к тётушке Ван посудачить — благо двор под боком.

Вот тётушка Ван и наслушалась про секрет для суходола — выложили во всех подробностях. Даже госпожа Тянь поддакивала.

— Слыхали, вроде и для заливных полей рецепт есть? Нынче б как раз пригодился! — заметил кто-то из баб.

— Мой-то сказывал, семья Ли и за рисовое удобрение денег не просит! Всё задарма отдают, — подхватила другая.

— Да уж, Ли Да с сыном — золотые люди, слов нет!

— И не говори: душой широки, обид не помнят.

И ведь от чистого сердца хвалили! Каждая помнила, как прежде за глаза язвили про Ли Чжоучжоу. А Ли Да с сыном, да и Учёный Гу — никто зла не затаил, со всеми ласково да по-человечески.

А тётушку Ван от этих похвал аж корёжило — точно иголками под ногти кололи! Прошлой зимой история с печкой вроде и пустяковая была, да только обида колом в горле встала: и лицо потеряла, и перед людьми опозорилась. Не заартачься тогда Ли Чжоучжоу, ей бы не пришлось валежник за бесценок отдавать! А после ещё муж с сыном проели всю плешь — мол, из-за её скупости дети в холоде сидели, пожалела какие-то десять медяков!

Легко им рассуждать! Десять медяков — не деньги, что ли?! С какой стати другие за двадцать медяков печку берут, а с неё все тридцать драли?!

А ведь прежде она за этого Ли Чжоучжоу заступалась! И что, дождалась от него хоть капли благодарности?!

Волчье сердце, собачья печень! Учила его и обувь ладить, и одежу шить, суровой зимой помогала тяжеленные простыни отжимать... И каков итог? Простейшей милости зажлобил!

Но нынче весь Сипин молился на секрет семьи Ли. Тётушка Ван дурой не была: ляпни она сейчас худое слово про Чжоучжоу — никто её не поддержит, только пальцами затычут. Пришлось сцепить зубы да терпеть.

Едва гостьи разошлись, тётушка Ван, зная, что госпожа Тянь тоже недолюбливает Ли Чжоучжоу, закинула удочку:

— И не знаю, правда ли про то удобрение для заливных полей... Ежели денег не надо, чего сразу не выложили, тянут чего-то...

Госпожа Тянь повела бровью и с усмешечкой подхватила:

— А ты гляди да жди! Калякали-то, что даром, а ну как потом денег затребуют — так я... — Она не договорила, лишь крутнула бёдрами и уплыла в хату.

Тьфу!

Нашла дуру! Вздумала выудить словечко да её же чужими руками загрести!

Поглядев на озлобленную госпожу Тянь, тётушка Ван чуть перевела дух — злоба, давившая её весь день, слегка улеглась. Ага! Стало быть, фальшь Ли Чжоучжоу не одной ей в глаза бросается!

Вот и принялась тормошить отмякшего мужа:

— Слышь, а что там про заливные-то поля?

— Староста молвил, поздно нынче. Завтра отдохнём, а послезавтра на Дабабе всё скажет.

— Ну нынче ночер, ладно. Так завтра б и собрал! На кой ещё день тянуть? — проворчала тётушка Ван.

— Почём я знаю? Староста сказал послезавтра — значит, послезавтра! Эка спешка, день обождёшь. Всё, я поел, спать пора, ноги отваливаются... — И, взобравшись на кан, мужик тут же захрапел.

Тётушка Ван осталась сидеть в одиночестве, озабоченно хмурясь. Нечисто тут! Ой, нечисто!

С чего бы это Ли Да расструбил про рецепт, славу подгрёб, а теперь попятную дал? Неужто денег захотелось? Или вовсе решил скрыть таинство?!

Она силой толкнула храпящего мужа в бок:

— А Ли Да старосте-то рецепт открыл или нет?!

Мужик лишь что-то промычал спросонья и отвернулся.

Делать нечего. На следующий день, сплетничая с бабами на улице, тётушка Ван как бы между прочим заронила мысль о подкормке для заливных полей...

— Ой, да и ты пронюхала? — перебила её соседка. — А я только сказать хотела! Завтра на Дабабу вся деревня сойдётся, староста при всех объявит!

И бабы снова затянули заупокойную хвалу:

— И как только Учёный Гу додумался?! Сразу видать — книжный человек, голова работает!

— Прежде-то мы только навоз в землю валивали, кому б в голову пришло золу добавлять!

Тётушка Ван, слушая эти ахи да охи, с ядовитой миной небрежно роптала за работой:

— А чего б не сегодня созвать? День теряем — день без удобрения! Успеем ли до заморозков-то?

— Так я знаю! — подхватила одна из кумушек. — Учёный Гу сказывал, что для заливных полей снадобье нужно покупать за деньги. А раз дело касается медяков...

— Ещё и денег просят?! — Руки тётушки Ван мгновенно замерли. «Ага! Вот оно, вылезло шило из мешка!» — восторжествовала она. — И сколько же ломят?!

— Слыхала я, вроде неслабо — сотни две с лишним медяков!

Деньги немалые!

Глаза у тётушки Ван так и загорелись. Сама ядом брызгать не стала, вместо этого повернулась к госпоже Тянь:

— Две сотни медяков, Сяо Тянь! Ваша изба выложит эдакую кучу?!

— Выложим или нет — не твоего собачьего ума дело! — отрезала госпожа Тянь, моментально перекосив харю. — Дорого тебе — так не бери, никто не навязывает!

«Думает, я опять на её удочку попадусь? Нашла идиота!»

http://bllate.org/book/15349/1421887

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Обсуждение главы:

Всего комментариев: 1
#
Так деньги нужны для прокорма, господи дождитесь уже один день
Развернуть
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь

Инструменты
Настройки

Готово:

100.00% КП = 1.0

Скачать как .txt файл
Скачать как .fb2 файл
Скачать как .docx файл
Скачать как .pdf файл
Ссылка на эту страницу
Оглавление перевода
Интерфейс перевода