×
⚠️ Внимание! Если вы оплатили через Payoneer, получили на почту второе уведомление о доставке средств по инвойсу, но баланс на сайте не пополнился — пожалуйста, напишите мне в ЛС. Сейчас уведомления об успешном поступлении средств до нас не доходят.
💳 Написать мне в ЛС ↗
Важно: обращайтесь после получения именно второго письма — о доставке средств, а не первого подтверждения оплаты.

Готовый перевод The Grand Secretary Who Married Into His Husband's Family / Первый советник: Зять в доме своего мужа: Глава 46

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Помещение, выходившее воротами на оживлённую улицу, оказалось весьма просторным — оно занимало целую лицевую комнату основного строения. Когда Ли Чжоучжоу вместе с мужем наводили порядок во дворе, они, разумеется, не обошли вниманием и эту часть дома: выгребли весь мусор и набело побелили стены, отчего в комнате теперь пахло свежестью и стояла безукоризненная чистота.

Прежний жилец держал здесь тканевую лавку, используя переднее помещение для торговли, а смежную комнату — под склад. Теперь этот бывший склад превратился в уютную спальню Гу Чжао и Ли Чжоучжоу.

Из-за того что окно лавки выходило на глухую боковую стену кухни и отличалось скромными размерами, света внутри слегка не хватало, отчего комната до поры до времени пустовала. Однако со стороны Гранатовой улицы стену закрывали широкие деревянные щиты-ставни, вставлявшиеся в глубокие пазы под самым потолком — точь-в-точь как в лавках городка Нинсун. Стоило вынуть эти ставни, как в помещение хлынул бы сплошной поток яркого дневного света. Для торговли место подходило идеально.

Ли Чжоучжоу ненадолго задержался в пустой лавке. Из-за стены доносились зазывные крики соседей и звон медяков. В душе юноши вспыхнула лёгкая, белая зависть: пока он стоял здесь, за паровыми булочками успело прибежать уже пятеро покупателей!

Отправившись на рынок за овощами, Ли Чжоучжоу стал внимательнее присматриваться к заведениям Гранатовой улицы. Общепит здесь чётко делился по размаху. Совсем маленькие заведения вроде соседской лавки баоцзы занимали всего одну комнату и обходились без громоздких печей в торговом зале. А вот заведения, где подавали вонтоны или горячую лапшу, арендовали по два помещения: там ставили очаги, закупали столы со скамьями да нанимали людей мыть посуду.

"Торговать булочками да маньтоу куда удобнее, — рассудил Ли Чжоучжоу. — Покупатели забирают еду с собой, и никакой лишней волокиты".

Разумеется, порция вонтонов или горячей лапши стоила на две-три монеты дороже сухой булочки.

Семья Чжан, торговавшая уксусом, устроилась не менее ладно: в глубине двора стояли чаны, где бродило зелье, а в единственной передней комнате тянулись полки и ряды пузатых глиняных кувшинов. Вся работа хозяев сводилась к тому, чтобы зачерпнуть из чана нужный объём, принять медяки да протереть прилавок. Чисто и споро.

Ли Чжоучжоу всё больше склонялся к мысли, что если и начинать своё дело, то именно в таком духе — без беготни из одного конца усадьбы в другой. Чтобы один человек мог и за прилавком постоять, и деньги принять, и товар выдать. А если затеять лапшевню, придётся постоянно крутиться с мытьём посуды — в одиночку тут точно не справиться.

Отец вернётся из обоза лишь в конце седьмого месяца. Не сидеть же теперь два месяца сложа руки!

Глядя на неиссякаемый поток покупателей в соседних лавках, Ли Чжоучжоу невольно сравнивал уездную жизнь с деревенской. В Сипине каждая медяшка была на счету, и никому бы в голову не пришло покупать готовые булочки или лапшу — всё стряпали дома.

Но в окружном центре всё устроено иначе. За эти дни юноша успел заметить: на всякую стряпню здесь находился свой покупатель, и торговля уличных торговцев никогда не затихала.

В голове Ли Чжоучжоу созрел замысел. Однако, прежде чем принимать окончательное решение, следовало получше изучить окрестности и узнать, не торгуют ли неподалёку чем-то похожим.

На Гранатовой улице развернулся настоящий съедобный раут: здесь продавали зелень, мелкую снедь и сласти. Переулок у академии пестрел лавками с бумагой, тушью, румянами, готовым платьем и украшениями. Пройдя ещё дальше, Ли Чжоучжоу издали увидел величественные ворота с двумя каменными львами и хмурыми стражниками. Вглядевшись, он узнал уездную управу и поспешил обойти её стороной.

За управой потянулись заведения посолиднее: постоялые дворы, харчевни и двухэтажные рестораны. Двери одного из таких ресторанов были распахнуты настежь; у входа зазывали гостей юркие зазывалы-Сяо Лю, а к крыльцу то и дело подъезжали богатые экипажи, крытые дорогѝм шёлком.

Обойдя все съестные ряды, Ли Чжоучжоу не нашёл ни одной лавки, где продавали бы тушёные в пряном соусе потрошки — лувэй.

Замысел окончательно оформился в его голове: стоит попробовать!

В деревне, когда он варил котёл ароматных потрохов, и отец, и сянгун уминали их за обе щеки. Такое блюдо отлично подходило и к рису, и к пресным маньтоу, а на следующий день оставшуюся гущу можно было нарезать, смешать с тушёной капустой и подать как сытный навар к лапше. Готовить несложно, блюдо получается сытным, сочетается с любым хлебом да к тому же не создаёт прямой конкуренции соседям.

Раньше Ли Чжоучжоу просто не думал в этом направлении, рассуждая по-деревенски: субпродукты, как их ни заправляй, остаются дешевыми потрохами, которыми в деревне брезгуют даже бедняки, — где уж им прийтись по вкусу избалованным горожанам!

Но теперь он понял, что ошибался. Деревенские жители жалели медяков на покупку готовых булочек, а уездный люд охотно выкладывал за них деньги. Значит, и на тушёную требуху найдётся свой покупатель!

"Понравится им или нет — покажет время, а попробовать точно стоит, — размышлял юноша. — Помещение у нас своё, за аренду платить не надо. Потроха на рынке стоят копейки, времени у меня предостаточно. Затрат почти никаких! А о ценах посоветуюсь с сянгуном, когда тот вернётся с занятий".

На обратном пути Ли Чжоучжоу без стеснения останавливался у лотков и расспрашивал о ценах.

Овощные блюда стояли дешевле всего, а если в кушанье добавляли хоть каплю мясного жира, цена сразу подскакивала на пару монет. Впрочем, потроха — не чистое мясо, так что цену придётся рассчитать с особой бережливостью.

Погружённый в мысли, он и не заметил, как забрёл всё дальше от дома. Путь назад занял почти полчаса, и солнце уже перевалило за полдень. Проголодавшись, Ли Чжоучжоу решил не скромничать и переступил порог соседской лавки вонтонов.

— Мне, пожалуйста, пиалу мясных вонтонов, — попросил он, решив лично оценить стряпню соседей.

Заведением заправляла молодая супружеская пара. На вид им было лет по двадцать пять — чуть моложе тётушки Чжан из уксусной лавки. За всё время жизни в переулке Ли Чжоучжоу ни разу не видел у них детей.

— Мясные вонтоны — шесть медяков за пиалу. Желаете кунжутную лепёшку? По монете за штуку, — приветливо отозвалась хозяйка.

Ли Чжоучжоу на мгновение задумался и кивнул:

— Давайте и лепёшку.

— Сделай всё в лучшем виде! — крикнула женщина мужу, а сама отправилась опускать вонтоны в кипяток.

Пока клиентов было немного, они лепили заготовки про запас, а при заказе мгновенно бросали их в котёл. Муж тем временем занялся выпечкой.

— Лепёшки хороши, пока с пылу с жару! — с улыбкой заговорила хозяйка, раскатывая тесто. — Вы ведь наши новые соседи, верно? Переехали недели две назад?

— Мы въехали в середине четвёртого месяца, — с улыбкой ответил Ли Чжоучжоу. — Сначала устраивали двор, постоянно туда-сюда с вещами сновали, а окончательно обосновались только недавно. Моя фамилия Ли, а зовут Чжоучжоу.

— А мы из семьи Ма, — подхватила женщина. — Можешь звать меня просто невесткой Ма.

Вывеска над входом гласила: «Вонтоны и лепёшки семьи Ма».

— Очень приятно, невестка Ма, — вежливо отозвался юноша. — А моего сянгуна зовут Гу Чжао.

— Это я знаю! В нашем Гранатовом переулке теперь живёт настоящий учёный-сюцай, господин Гу! Вся улица гордится таким соседством, — с искренней радостью защебетала женщина.

Пока они разговаривали, вонтоны уже сварились. В глубокую глиняную пиалу хозяйка щедро добавила пряностей и зачерпнула большой поварёшкой бульон из соседнего котла.

Тесто на вонтонах было настолько тонким, что сквозь него просвечивала сочная мясная начинка размером с фалангу пальца. От пиалы исходил упоительный, свежий аромат, а сам бульон казался мутновато-белым.

Ли Чжоучжоу мгновенно понял: бульон сварен на мозговых косточках, не иначе!

— Осторожно, горячо! А вот и лепёшечка подоспела, — хозяйка поставила перед ним пиалу и небольшую плетёную корзинку.

Ли Чжоучжоу насчитал десяток пышных вонтонов. Румяная, щедро присыпанная кунжутом лепёшка манила хрустящей корочкой. Взяв бамбуковую ложку, юноша зачерпнул первый вонтон.

Вкусно!

Он пригубил бульон и прислушался к ощущениям: в мясном фарше угадывался сочный зелёный лук, хрустящая капуста и мелкая крошка жареного арахиса. Бульон выгодно отличался от домашнего — никакой тяжести или неприятного запаха, только чистый, наваристый вкус.

Кунжутная лепёшка размером с ладонь оказалась слоистой и невероятно хрустящей. При первом же докусе корочка осыпалась мелкими крошками. Ли Чжоучжоу и сам умел печь пресные лепёшки, но добиться такой слоистой, тающей во рту текстуры ему никогда не удавалось. Начинки внутри вроде бы не было, но тесто пропиталось приятным мясным соком и умеренной солью, а кунжут придавал ему восхитительный ореховый аромат.

И вонтоны, и лепёшка разительно отличались от простой деревенской стряпни — вкус был богаче, тоньше и изысканнее. Ли Чжоучжоу ел и думал: неудивительно, что люди готовы отдавать за это свои деньги!

Будь всё так просто, никто бы не стал тратиться на уличную еду.

Паровые булочки у тётушки Сюй тоже выглядели куда аккуратнее домашних — ровные, защипнутые один к одному ровными складочками.

— Ну как, вкусно? — с улыбкой поинтересовалась невестка Ма.

— Очень вкусно! — искренне похвалил Ли Чжоучжоу.

Он заметил, что все тамошние торговцы — и тётушка Чжан, и тётушка Сюй, и невестка Ма — встречали покупателей со светлой улыбкой на лице, источая радушие. Это тоже следовало мотать на ус.

В лавке царила образцовая чистота. Выдав заказ, хозяйка тут же принялась протирать свободные столы, правда, подметать пол не стала — пока в зале сидели люди, поднятая пыль могла испортить им обед.

— Твой сянгун ведь учится в академии Цинпин? — между делом спросила невестка Ма.

Гу Чжао ходил на занятия в форме ученика Цинпин уже с десяток дней, и соседи из дома Ма прекрасно всё видели. Хозяйка просто искала предлог завязать душевный разговор.

— Да, — подхватил тему Ли Чжоучжоу. — Сянгун сдал экзамен только в третьем месяце этого года.

— Твой муж выглядит совсем юным. Должно быть, сдал с первого раза? — полюбопытствовала женщина.

Не успел Ли Чжоучжоу ответить, как из кухни вышел её муж, выпекавший лепёшки. Он был среднего роста, на полголовы ниже самого Чжоучжоу, и отличался худощавым телосложением.

— У нас в семье есть младший деверь, он тоже учится грамоте, — пояснила невестка Ма. — Мы ведь сами из пригородной деревни...

— Моему сянгуну девятнадцать, — ответил Ли Чжоучжоу. — Он сдал экзамен с третьей попытки.

— Всё равно каков молодец! — восхитилась хозяйка. — Стать сюцаем в столь молодые лета — великая честь! Впереди его ждёт большое будущее. А нашему деверю нынче исполнилось десять, он проучился в деревенской школе три года и весной пошёл пробовать силы на экзаменах... как бишь его... на туншэна!

— На экзамен первой степени — туншэна, — мягко подсказал Ли Чжоучжоу.

— Вот-вот, на туншэна! Да только срезался, — со вздохом заново опечалилась женщина.

— В учении спешка не нужна, — успокоил её Ли Чжоучжоу. — В следующий раз у него обязательно всё получится.

— Твоими бы словами да мёд пить! — просияла невестка Ма. Её муж тоже просветлел лицом, и оба супруга повеселели. Чтобы не мешать гостю обедать, хозяйка вернулась к заготовкам, приговорив, что остывшие вонтоны потеряют весь вкус.

Доьев вонтоны и выпив бульон до последней капли, Ли Чжоучжоу расплатился и спросил:

— Невестка Ма, не подскажешь, где поблизости продают свежую и недорогую свинину?

По дороге на рынок мясных лавок ему как-то не попалось.

— Тебе нужно идти на запад, — с живостью принялась объяснять невестка Ма. — Видишь переулок напротив? Если срезать через него, выйдешь прямиком на Главную улицу. А там на запад шагать ещё ли три-четыре, не больше. Мы всё мясо только там и берём: забой каждый день свежий, туши чистые, мясо на загляденье!

— Понял, спасибо большое, невестка Ма, — поблагодарил Ли Чжоучжоу, подхватил корзинку и выбежал из лавки, направляясь к дому.

Семь медяков не принесли полной сытости, но ведь и тяжёлым трудом юноша сегодня не занимался. Вернувшись, Ли Чжоучжоу оставил овощи на кухне, ополоснул руки и лицо, после чего прошёл в спальню и уселся за письменный стол выводить иероглифы.

Вчера сянгун учил его писать знак «Чжао».

Юноша аккуратно прописал иероглиф несколько десятков раз в тетради, которую для него сшил муж. Лишь когда рука перестала дрожать, он перешёл к прописи с водяными знаками, выводя черты поверх образца, оставленного Гу Чжао. Первый иероглиф вышел кособоким, зато второй — куда ровнее и аккуратнее.

***

Академия Цинпин

Гу Чжао вернул роман Чжэн Хуэю.

Тот изумлённо вскинул брови:

— Неужто всю ночь за чтением просидел? Да ну, я и сам ночами сиживал, а так быстро прочесть не ухитрялся!

— Не сидел я ночью, — Гу Чжао с лёгким стуком коснулся пальцем обложки с надписью «Сборник стихов Бессмертного Журавля». — Просто книга... не понравилась.

Чжэн Хуэй аж всплеснул руками:

— Да как же не понравилась?! Такие искренние, глубокие чувства! А сколько драматических поворотов! Неужели тебя совсем не тронула сцена, где избивают Чжоу-лана?

Гу Чжао промолчал.

«Мне что, признаться, что я в тот момент искренне радовался?» — подумал он.

Видно, выражение лица Гу Чжао оказалось настолько красноречивым, что Чжэн Хуэй моментально уподобился торговцу, чей хвалёный товар забраковали. В нём со всей страстью вспыхнуло желание разобрать роман по косточкам и истолковать другу каждую строчку.

Сидевший рядом Янь Цзиньсинь строго заметил:

— Скоро прозвенит колокол.

— Ещё не прозвенел! Мне нужно срочно кое-что объяснить Гу Чжао! — впопыхах возразил Чжэн Хуэй, от волнения даже забыв свое привычное «Чжао-ди».

«Вот она, цена нашей фальшивой дружбе», — мысленно усмехнулся Гу Чжао.

Впрочем, тут как раз ударил колокол.

Чжэн Хуэю ничего не оставалось, кроме как с досадой спрятать книжицу в бумажной обёртке и чинно усесться на место. Гу Чжао облегчённо вздохнул: по крайней мере, до полудня в его ушах будет царить тишина.

Едва прозвенел колокол к полуденному отдыху и наставник переступил порог класса, Чжэн Хуэй с праведным видом подскочил к Гу Чжао, сжимая в руках роман:

— Идём быстрее обедать! Я буду рассказывать тебе по дороге. Ты наверняка читал невнимательно, наискосок, вот и не разглядел всей глубины!

Гу Чжао подозревал, что Чжэн Хуэй всё утро на занятиях вместо лекций только и делал, что сочинял в уме убедительные доводы для своей пламенной проповеди.

— Пойдём, — со вздохом смирился он.

Янь Цзиньсинь шагал подле них с преувеличенно суровым видом. Похоже, ему крайне не нравилось, что товарищи тратят драгоценное время на бульварное чтиво.

«Если они и дальше продолжат маяться этой дурью, нам с ними не по пути. Такие люди мне не друзья», — мысленно рассудил он.

Взяв еду, троица устроилась за одним столом.

Гу Чжао первым начал разговор, заговорив вполне серьёзно:

— Вчера я прочёл начало, пролистал середину и глянул развязку. Признаю, читал поверху и не углублялся.

— Вот! Я же говорил! — обрадовался Чжэн Хуэй. — Ничего, я тебе всё по порядку растолкую!

Янь Цзиньсинь молча уплетал свой обед, намереваясь сразу после трапезы вернуться к занятиям.

— Брат Чжэн, я скажу тебе честно, как родному другу, — Гу Чжао не собирался отмахиваться от него пустыми отговорками. Даже если из-за этого их приятельские отношения дадут трещину, лгать он не хотел. — Я не стану читать тебе нотации о том, что мы пришли сюда учиться, что чтение романов — это пустая трата времени и неуважение к учителям и родителям.

Все здесь были взрослыми людьми и прекрасно понимали простые истины. К тому же у каждого имелись свои причины и жизненные обстоятельства. Сам Гу Чжао считал покупку книжонок пустой тратой денег, ведь над ним довлели финансовые трудности. А для Чжэн Хуэя, возможно, это был способ снять душевное напряжение. У каждого своя правда.

Улыбка на лице Чжэн Хуэя померкла, но он не стал перебивать и лишь кивнул. Где бы он ни учился — в деревенской школе или в уездной академии — история всегда повторялась: стоило завести друзей, как через пару дней те начинали читать ему мораль, обвиняя в мотовстве, лености и пустом препровождении времени. А те, кто добрее, просто говорили, что он не оправдывает надежд семьи. Были и вовсе дрянные людишки: заглядывали ему в рот, гуляли за его счёт, а за спиной насмехались, считая набитым дураком.

Видимо, и Гу Чжао сейчас заведёт ту же песню, разве что выразится помягче.

— Вы оба знаете, что у меня есть фулан, верно? — спросил Гу Чжао.

Чжэн Хуэй озадаченно замер. При чём тут его фулан, если речь шла о наставлениях?

Янь Цзиньсинь же занес палочку и замер. «Похоже, Гу Чжао ещё не совсем потерян. Если бы он и дальше попусту тратил время с Чжэн Хуэем, нам точно не о чем было бы говорить», — подумал он.

— Я вошёл в семью Ли как муж-зять, — спокойно выложил Гу Чжао.

— Ч-что?! — выдохнул Чжэн Хуэй.

Не только Чжэн Хуэй, но даже вечно сдержанный Янь Цзиньсинь обомлел. Оба в упор уставились на Гу Чжао, ожидая увидеть на его лице смущение, стыд или неловкость. Но их ждало разочарование.

Гу Чжао скинул прежнюю серьёзность и заговорил совершенно непринуждённо:

— Вы только ничего не подумайте. Моя семья... то есть семья Ли... вовсе не богачи, как у брата Чжэн. Обычные деревенские жители. Разве что чуть покрепче остальных на ноги стоят, да и то — благодаря собственному поту, труду и продаже урожая.

— Моя семья... в смысле, родня со стороны мужа... — продолжал Гу Чжао.

Сам он к этим словам относился проще некуда, а вот Чжэн Хуэй едва не подавился. На его лице отразилась такая сложная гамма чувств, в которой сквозь полное ошеломление пробивалось... восхищение?!

Гу Чжао невольно опешил.

«Это ещё за что восхищение?»

Раньше Чжэн Хуэй искренне считал себя человеком, пренебрегающим условностями и чуждым суетной славе. Но, услышав откровения Гу Чжао, понял: до этого парня ему расти и расти! Сам бы он ни за что в жизни не признался прилюдно, что вошёл в чужой дом на правах «невестки» — это же несмываемый позор!

— В общем, родня моего фулана живёт нормально. Обычные крестьяне, с голоду не пухнут, одежда есть, а большего им и не надо. Брат Янь, думаю, понимает, о чём я, — кивнул на него Гу Чжао.

Янь Цзиньсинь подтвердил его слова молчаливым кивком.

— Что до того, почему я пошёл в мужья-зятья... история эта долгая и запутанная, так что не будем отвлекаться от сути, — Гу Чжао постучал пальцем по роману, лежавшему на столе. — И я, и мой фулан выросли в бедноте. Я вошёл в чужой дом как гэсюй. А о чём пишется в этой книжке? Бедный книжник соблазняет знатную барышню, зарится на славу и богатство, пытаясь срезать путь. И как, по-твоему, я должен к этому относиться? Мне такое противно.

Чжэн Хуэй хотел возразить, мол, герой книги вовсе не искал выгоды, а всего лишь жаждал чистой любви.

Но Гу Чжао опередил его:

— Если он не искал выгоды, то откуда узнал, что отец девицы — чиновник второго ранга? Когда знатные дамы приезжают в монастырь помолиться, настоятель закрывает от посторонних весь задний двор, тем более для мужчин! Каким образом этот «нищий бессребреник» совершенно случайно забрёл именно в женские покои? В тексте сказано, что он отправился на столичное испытание молодым и пригожим. Но посмотри на нас: мы сдали уездные экзамены, нам уже за двадцать, и мы ещё даже не доехали до столицы, но у каждого из нас есть семья — кто-то женился, кто-то вошёл в чужой дом. Значит, тот школяр был далеко не мальчиком. У него наверняка оставалась жена в родной деревне?

Прочитавший книгу до конца Чжэн Хуэй виновато пробормотал:

— Жена у него была... Но когда он сошёлся с барышней, то не стал прогонять законную супругу, а взял молодую вторую равную жену — никого не обидел!

— Вот даже как! — скривился Гу Чжао с безграничным отвращением.

Прежде Чжэн Хуэю эта история казалась вполне романтичной, но под суровым взглядом Гу Чжао он и сам начал сомневаться. И правда... поведение этого книжника отдавало откровенной гнильцой, а вовсе не возвышенным бескорыстием.

— Пишут, что он не прогнал первую жену. Но разве деревенская сирота может сравниться красотой и знатностью с дочерью министра? Разве великий чиновник потерпит, чтобы его дочь делила права с неотёсанной бабой? Не знаю, как там у вельмож плетутся интриги, но у нас в деревне человека можно заклевать одними только злыми языками. Первой жене от рождения предназначалось место единственной хозяйки, а её сдвинули на край лавки! Вся слава досталась «благородной» барышне да подлецу-мужу. Все поют оды великодушию богатой семьи и небесной любви красавца-учёного! А что досталось той, бедной? Насмешки да презрение! «Твой сянгун тебя не прогнал — вот и молись на него!» Какая бы нормальная женщина это вытерпела? Будь я на её месте, я бы сама бросила такого муженька и ушла, оставив этих «голубков» наслаждаться их «идеальным союзом»!

— Но... там служанки пытались её обидеть, а барышня их даже отругала! — слабым голосом попытался вступиться Чжэн Хуэй.

— Кабы в том доме был порядок, служанки бы и рта не смели открыть при хозяйке! — Гу Чжао махнул рукой, окончательно теряя интерес к нелепой книжонке. — В общем, брат Чжэн, скажу прямо: я, Гу Чжао, с подобными проходимцами даже на одной улице не встану, не то что в друзья к ним набиваться.

Чжэн Хуэй сидел абсолютно раздавленный. Ему хотелось найти хоть какой-то аргумент, но каждое слово Гу Чжао било точно в цель. Потеряв всякий аппетит, он листал книгу с видом человека, чей мир только что рухнул.

Янь Цзиньсинь поднял пиалу с водой и с редким уважением произнёс:

— Чжао-ди! Отныне ты — мой истинный друг!

Гу Чжао только глазами хлопал.

«Ну... ладно, чокаемся».

Они скрестили пиалы, подняв тост водой, пока Чжэн Хуэй погружался в глубочайший экзистенциальный кризис.

Лишь позже Чжэн Хуэй окончательно отмяк и поделился наболевшим. Выяснилось, что и Янь Цзиньсинь был женат на гэ'эре. Тот заявил, что настоящий муж должен служить престолу и Отечеству, не опускаясь до постыдных интриг и не копошась в любовных блуднях. Однако даже Янь Цзиньсинь признал: он бы не смог с такой лёгкостью и гордостью говорить о своём фулане и открыто признавать чужой дом своим очагом.

Гу Чжао в его глазах предстал истинным благородным мужем.

Проще говоря, Янь Цзиньсинь считал себя праведником, который никогда не предаст своего фулана, однако хвастаться им перед товарищами стеснялся, считая это уроном для собственного достоинства. И в тот вечер, вернувшись домой, он долго раскаивался за свою гордыню.

Гу Чжао, узнав об этом позже, лишь неопределённо пожал плечами.

Он-то просто хотел ненавязчиво похвастаться своим счастьем, не задумываясь о высоких материях.

Его Чжоучжоу — лучше всех на свете. С какой стати он должен молчать о нём?

После обеда занятия возобновились. Чжэн Хуэй ходил сам не свой: весь остаток дня он молчал, избегал взгляда Гу Чжао и глубоко ушёл в себя. Даже когда наставник вызвал его к доске, он ответа так и не дал, витая где-то далеко в своих разрушенных иллюзиях.

«Похоже, нашей дружбе с братом Чжэн приходит конец», — подумал Гу Чжао.

Когда занятия закончились, он попрощался с Янь Цзиньсинем. Заметив Чжэн Хуэя, всё же помахал ему рукой и бросил ненавязчивое: «До завтра». Тот заметно побледнел, открыл было рот, будто хотел что-то сказать, но так и не вымолвил ни слова.

Гу Чжао махнул рукой — будь что будет.

Толкнув калитку, Гу Чжао увидал Чжоучжоу, который кормил кур из миски.

— Ну что, ученик Чжоучжоу, повторил сегодня пройденное?

Завидев сянгуна, Ли Чжоучжоу просиял. Поставив миску на полочку, он подскочил к мужу, забрал из его рук сумку с книгами и похвастался:

— Я во второй половине дня целый шичэнь проучился, всё-всё запомнил!

— Умница, — Гу Чжао наклонился и поцеловал супруга в щёку, после чего с довольным видом добавил: — Это тебе награда от учителя!

Глаза Ли Чжоучжоу изогнулись полумесяцами от улыбки:

— Сянгун, умывайся скорее, всё уже готово.

— Сейчас, только переоденусь.

Гу Чжао ушёл во внутренние покои сменить длинный халат на короткую куртку-дуаньда. Середина пятого месяца уже дышала жарой. В академическом халате, под который полагалось поддевать нижнюю рубаху и штаны, было душно.

И ведь это ещё май! В июле и августе пекло начнётся такое, что хоть святых выноси, но придётся терпеть. Попробуй явись в академию в короткой куртке — дальше ворот не пустят. А если скинуть нижнее бельё под халатом и остаться в коротких исподних штанах — заклеймят бесстыдником и смутьяном. В лучшем случае со скандалом выгонят, в худшем — лишат учёной степени сюцая и запретят сдавать государственные экзамены. Рисковать так никто бы не стал.

На ужин Ли Чжоучжоу приготовил жидкую машевую кашу, нажарил сочных мясных лепёшек величиной с ладонь и накрошил миску освежающего салата из огурцов.

— Каша из маша! Как раз то, что нужно, я как раз пить хотел, — обрадовался Гу Чжао, выходя в обновке, и сам наложил еду в пиалы.

Сянгун в последнее время заметно окреп, кровь в нём кипела, а потому жару он переносил тяжело. Ли Чжоучжоу опасался, как бы муж не подхватил солнечный удар, вот и сварил освежающую кашу, а чтобы ужин не вышел чересчур постным, докрасна подрумянил на сковороде мясные лепёшки.

Вышло и сытно, и полезно.

Супруги уселись за стол. Ли Чжоучжоу с тихой радостью наблюдал, как Гу Чжао с аппетитом уплетает стряпню: выпил две пиалы каши, в мгновение ока умял лепёшки вприкуску с хрустящими огурцами. На душе у юноши потеплело — значит, ужин удался на славу.

Покончив с едой и уборкой, они вышли во двор. Сумерки ещё не сгустились, и Гу Чжао потянул супруга за стол — учиться. Сначала он проверил вчерашний иероглиф «Чжао». Черты вышли ровными, хоть рука ещё слегка подрагивала, да и правильной формы знак пока не обрёл. Но ничего, не спеша, потихоньку.

— Ученик Чжоучжоу сегодня молодчина! Ну а раз так, выучим сразу два новых знака.

Он вывел на бумаге кистью:

— Первый — «Гу», второй — «Чжоу».

Гу Чжао лукаво прищурился и с ехидной ухмылкой спросил:

— А ну-ка, ученик Чжоучжоу, скажи учителю, что же значат эти два иероглифа вместе?

«Меня и сянгуна», — мысленно ответил Ли Чжоучжоу, чувствуя, как к щекам приливает жар. Прекрасно понимая, что муж над ним подшучивает, он всё же смущённо произнёс это вслух. Гу Чжао тут же звонко поцеловал его в щёку, а отсмеявшись, принял серьёзный вид и принялся за урок.

За учёбой незаметно пролетел целый шичэнь. Около семи вечера небо потемнело. Масляных ламп жгли много, боясь испортить глаза — в те времена ослепнуть было хуже всего. Раннее умывание, лежание в постели позволяли повторить «Троесловие» или «Сотню фамилий», или просто поболтать о чем-нибудь.

Ополоснувшись под навесом во дворе, Гу Чжао тихонько пробормотал себе под нос:

— Эх, была бы у нас настоящая купальня...

Возвращаясь с пустым ведром мимо сарая для дров, примыкавшего к кухне, он задержал взгляд на его двери. Две боковые пристройки вышли довольно просторными, вытянутой прямоугольной формы. В сарае лишь в углу ютилась охапка дров да кое-какой инвентарь, а добрая половина помещения пустовала. «Пропадает же добро!» — подумал он.

— Сянгун, ты чего у сарая застыл? — спросил высунувшийся из кухни Ли Чжоучжоу.

Гу Чжао смерил помещение взглядом и провёл рукой по воздуху:

— Послушай, а что если перегородить его пополам? В одной половине оставим дрова, а из второй сделаем купальню. Прорубим отдельную дверь — и мыться станет куда удобнее!

Сам-то Гу Чжао мог свободно обливаться водой прямо во дворе, а вот Ли Чжоучжоу приходилось плескаться на кухне. Прежде Гу Чжао относился к гэ'эрам как к обычным мужчинам, но после свадьбы мысль о том, что его Чжоучжоу может умываться во дворе, вызывала у него глухую ревность. Не то чтобы он считал супруга нежной барышней, просто собственническое чувство брало своё: а ну как кто чужой заглянет через забор?

— Дело нехитрое, я завтра же за перегородку возьмусь, — охотно отозвался Ли Чжоучжоу.

— Не спеши, давай дождёмся возвращения отца. Чтобы сложить стену, понадобятся кирпичи, а мула у нас пока нет — на себе таскать замучишься.

Гу Чжао взял супруга за руку и увлёк в дом. Заперев входную дверь, они прошли в спальню, скинули одежду и улеглись на кровати.

Гу Чжао с полчаса напевно цитировал строки из «Троесловия», растолковывая их смысл и перебирая точёные пальцы Ли Чжоучжоу. Заметив, что тот притих, он решил, что супруг уже засыпает. Но, повернув голову, столкнулся с приподнятым, полным невысказанных мыслей взглядом блестящих миндалевидных глаз.

Он лукаво улыбнулся и запустил пальцы ему под рёбра — прямо в самое щекотливое место на талии. Стоило коснуться этого уголка, как Ли Чжоучжоу тут же обмякал и превращался в послушный пластилин.

Так вышло и в этот раз: едва Гу Чжао слегка сжал его бок, юноша тихонечко пискнул, умоляя перестать, потому что ужасно щекотно. От этого нежного, сдавленного голоса у Гу Чжао пересохло в горле. Впрочем, забывать о главном он не собирался:

— Чжоучжоу, ты мне кое-что сказать хочешь, верно? Колись, а не то снова щекотать стану!

— Скажу, всё скажу! — сжимаясь в калачик в объятиях мужа, взмолился Ли Чжоучжоу.

Гу Чжао сжалился, перестал шалить и мягко погладил супруга по спине, крепче прижимая к себе.

— Сянгун, я хочу заняться торговлей. Что скажешь?

— Замечательная идея, — искренне отозвался Гу Чжао и чуть наклонил голову, внимательно слушая дальше.

Почувствовав поддержку, Ли Чжоучжоу окончательно отмяк. Он весь день размышлял об этом и знал, что муж не станет возражать. Однако знать — это одно, а слышать искреннее одобрение и доверие — совсем другое. На душе у юноши стало легко и тепло.

— Я подумал... почему бы нам не открыть в той лавке с фасадом торговлю тушёным мясом в соусе? Утром я прошёлся кругом: от нашей Гранатовой улицы до книжной лавки и дальше на восток, даже уездный ямень видел. Ни в одной из лавок по пути тушёного мяса не продают. Про рестораны, правда, не знаю...

Ситуация напоминала историю с алебастровой пудрой. В деревне стен не белили вовсе, в городке ограничивались ровной обмазкой из жёлтой глины и знать не знали про алебастр. А вот в уездном центре у зажиточных горожан стены внутри домов были ослепительно белыми — поверх глины их покрывали тонким слоем каменной пудры.

Вот Ли Чжоучжоу и усомнился: в деревне и городке тушёного мяса с пряностями не сыскать, а вдруг в окружном центре это обычное дело? Пошёл утром проверить — и не нашёл ничего похожего! А ведь он заранее решил: даже если в уезде есть такие лавки, главное — не открываться с ними под одной крышей, а на соседней улице продавать вполне можно.

— Какая превосходная мысль! — искренне восхитился Гу Чжао. — И как только голова моего Чжоучжоу до такого додумалась?

— Сянгун, ты опять надо мной смеёшься...

— Ничуть! Мне и впрямь в голову не приходило, что можно торговать тушёным мясом.

Одобрение мужа окрылило Ли Чжоучжоу, от прежней неуверенности не осталось и следа. Он сразу перешёл к подробностям:

— Завтра я схожу в мясную лавку на западе, про которую говорила невестка Ма. А потом, когда ты будешь уходить на занятия, я стану выходить вместе с тобой за мясом. Вернусь, заложу всё в большой котёл тушиться — и буду торговать в обед да ближе к вечеру. Соседи смогут приходить со своими мисками. Нам даже столы с лавками ставить не придётся — берут мясо с собой и едят дома с рисом!

— Отличный план, — поддержал Гу Чжао.

Ему нравилось, что Чжоучжоу не сидит без дела в четырёх стенах, а находит себе занятие по душе. Поглаживая ладонь супруга, он добавил пару деталей:

— Всё же стоит сбить хотя бы один прилавок или приличный стол, чтобы ставить миски и чаны с мясом. Начнём с малого, а там поглядим, как пойдёт.

— Я тоже об этом думал! — просиял Ли Чжоучжоу.

— Через пару дней у меня выходной, так что тяжёлые работы в лавке оставь мне, — предупредил Гу Чжао.

— Зачем тебе пачкаться, сянгун? Я и сам стол дотащу...

Не успел Ли Чжоучжоу договориться, как Гу Чжао, точно липучий дух, со сдавленным писком ткнулся носом ему в грудь и принялся капризничать:

— А я хочу помогать! Чжоучжоу что, не хочет моей помощи? Я так мечтал, что мы будем обустраивать лавку вместе!

Ли Чжоучжоу едва удержал раскачавшегося мужа и с некоторым замешательством выдохнул:

— Сянгун... А ты, часом, не подрос?

Крупногабаритный Гу Чжао замер.

«Чёрт... Неужели образ маленького и милого котика больше не работает?»

Тогда он снизу вверх взглянул на супруга святыми, наивными глазами и состряпал самую жалостливую мину:

— Это потому, что твой Чжао'эр стал слишком большим? Чжоучжоу меня больше не любит, да?

— Что за глупости ты говоришь, сянгун! Ты вытянулся, окреп, я только радуюсь! Как я могу разлюбить тебя из-за того, что ты взрослеешь?

— Не верю, — продолжал канючить Гу Чжао с несчастным видом. — Вот покажешь мне свою любовь, поцелуешь — тогда, может, и поверю!

Уши Ли Чжоучжоу вспыхнули кумачом. Он отлично помнил, как сянгун понимал слово «покажешь любовь».

— Хорошо... — тихо прошептал юноша.

После бурных любовных утех Ли Чжоучжоу обессиленно откинулся на подушки. Поясницу ломило так, что не подняться. Укрывшись одеялом, он украдкой приложил ладонь к плоскому животу. Эх... когда же у них с сянгуном появится малыш?

Вроде бы в него попало уже столько... Отчего же ребёночек никак не завяжется?

Гу Чжао ласково погладил супруга по плечу:

— Засыпай, мой хороший. Завтра утром не вставай, не готовь ничего. Я сам сбегаю за свежими пампушками.

Ли Чжоучжоу хотел было возразить — мол, зачем тратить лишние медяки, он ничуть не устал и сам всё сварит. Но при слове «устал» юноша спохватился. А что, если он не может понести именно потому, что прежде слишком изнурял себя работой в поле? Если так, то сейчас ему нужно побольше отдыхать и беречь силы.

Потому он лишь тихонько ахнул в знак согласия.

— Вот и умница, — Гу Чжао поцеловал супруга в лоб, поправил одеяло и, крепко обняв его, погрузился в сон.

На следующее утро Гу Чжао поднялся ни свет ни заря. Облачившись в короткую куртку, он отправился на Главную улицу за завтраком, дав Ли Чжоучжоу ещё немного поспать. К его возвращению супруг уже проснулся и умылся. Они неторопливо позавтракали, после чего Гу Чжао облачился в академический халат, накинул на плечо сумку и ласково напутствовал:

— Я пошёл на занятия. Если почувствуешь усталость или недомогание — сразу ложись отдохнуть.

— Понял, сянгун.

Гу Чжао чмокнул его в щёку и быстрыми шагами вышел со двора.

Нынче он слегка запаздывал, так что к академическим воротам пришлось спешить во весь опор. Стоило ему положить вещи на стол, как ударил колокол к началу уроков. Заходя в класс, Гу Чжао заметил Чжэн Хуэя, но тот сидел с каменным лицом и даже не глянул в его сторону. Гу Чжао кивнул ему и окликнул по имени, однако товарищ сделал вид, будто ничего не услышал.

«Ну и ладно, в обед разберёмся», — решил Гу Чжао.

Утренние занятия пролетели незаметно. Наконец прозвенел долгожданный колокол, извещая о полуденном отдыхе.

Гу Чжао только собрался позвать Чжэн Хуэя и Янь Цзиньсиня в столовую, как заметил, что Чжэн Хуэй уже вскочил с места и вихрем устремился к выходу.

— Брат Чжэн! Постой! — Гу Чжао едва ли не с картинным драматизмом вытянул руку ему вслед.

И хотя он насмешливо окрестил их приятельство «картонной дружбой», ему совсем не хотелось рвать отношения из-за какой-то глупой книжонки. Нужно было обязательно расставить все точки над «i».

http://bllate.org/book/15349/1428099

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь

Инструменты
Настройки

Готово:

100.00% КП = 1.0

Скачать как .txt файл
Скачать как .fb2 файл
Скачать как .docx файл
Скачать как .pdf файл
Ссылка на эту страницу
Оглавление перевода
Интерфейс перевода