На второй день по возвращении домой Ли Маосянь поставил стол в восточной светлице. Ли Цинвэнь со старшими уселись рядышком — учиться грамоте да читать.
Ли Цинчжо же вместе с Ли Цинжуем отправились в уездный город.
***
Делалось к весне, и на улицах уездного центра заметно прибавилось народу. Прохожие, бывавшие прежде в «Зале Возвращения Весны», узнавали Ли Цинчжо, приветствовали его, а тот раскланивался в ответ, поздравляя горожан с праздником.
Цинчжо пришёл рано, лекарственная лавка ещё не отперла дверей, так что он свернул к заднему входу. Войдя во внутренний дворик, парень застал Чжао Яна и двоих младших учеников за утренним умыванием.
Не успел Цинчжо вымолвить и слова приветствия, как Чжао Ян подхватил таз с водой и со всего маху плеснул прямо в его сторону, закричав во все горло:
— Это ещё кто к нам пожаловал?! Вломился, ишь, в чужой двор! Вот позову стражу, быстро тебя за решётку упекут!
Хоть Цинчжо и успел отшатнуться, ледяные брызги всё же вымочили ему штанины. Двое младших при виде Цинчжо робко выдохнули: «Старший брат...», но, пасуя перед злым нравом Чжао Яна, прийти на помощь не отважились. Они лишь повисли на его локтях, умоляя успокоиться.
Чжао Ян же смерил их свирепым взглядом и рявкнул:
— Предатели! Что, тоже из лавки вылететь захотели?!
Ученики тут же прикусили языки, лишь испуганно взглянули на Цинчжо и тихонько прошелестели:
— Старший брат...
— Кого это вы так величаете?! — вытаращился Чжао Ян. — Наш «Зал Возвращения Весны» подобрал этого нищеброда из милости, а он, вместо благодарности, бросил всё и сбежал на полгода! Захотел — ушёл, захотел — явился! Нашёл, тоже мне, постоялый двор!
Цинчжо не стал поддаваться на провокации и спокойно произнёс:
— Я лишь хочу повидаться с учителем...
— Да хоть с кем! — во весь голос орал Чжао Ян. — Дядя ясно сказал: таким неблагодарным тварям в лавке не место! Выметайся отсюда, пока цел!
Лекарь Люй во дворике не ночевал. Цинчжо всего лишь хотел проститься с младшими, но никак не ждал от Чжао Яна подобной наглости. Раз уж решение уйти было принято окончательно, устраивать склоку значило лишь навлечь лишние хлопоты на почтенного наставника. Цинчжо молча развернулся и пошёл к выходу.
Чжао Ян же бесновался вслед:
— Теперь хоть на колени перед нами стань — не примем!
***
Цинчжо обогнул здание и остался ждать у парадного входа. Горожане и соседи, пришедшие с утра за снадобьями, то и дело окликали его, с интересом допрашивая, куда же парень запропастился и отчего его так долго не было видно. Цинчжо вежливо отвечал, что отлучался в дальние края, и осведомлялся, как поживают их недужные домочадцы.
Посетители втихомолку жаловались:
— Ох, малый лекарь, кабы ты знал, как мы тебя ждали! Остальные ученики в лавке — мазилы да недотёпы: снадобья скрутить толком не умеют. Мне один раз такой свёрток дали, что он посреди дороги едва не рассыпался, всё перепутают, перекосят...
Цинчжо лишь сочувственно кивал, обещая непременно замолвить слово перед учителем и прося горожан проявить ещё немного терпения.
Вскоре показался и сам лекарь Люй. Внезапно увидав у дверей любимого ученика, старичок сперва расплылся в счастливой улыбке, затем строго нахмурил брови, но радость взяла своё:
— Жив-здоров вернулся — и слава богу!
У Цинчжо защипало в глазах, в горле встал ком:
— Ученик заставил учителя изволноваться...
Догадавшись, что парню у порога пришлось наслушаться колкостей от наглого племянничка, лекарь Люй сочувственно похлопал его по плечу:
— Не бери в голову. Пойдём со мной в лавку, поможешь сначала отмерить снадобья соседям.
Старик шагнул через порог, Цинчжо последовал за ним. Чжао Ян, увидав эту картину, едва не лопнул от злости и смерил Цинчжо свирепым взглядом.
Лекарь Люй принимался въедливо осматривать каждого недужного и отдавать распоряжения по взвешиванию снадобий. Чжао Ян же, перепугавшись, что под крылом учителя Ли Цинчжо вернётся на прежнее место как ни в чём не бывало, тихонько юркнул в задние покои — наплести каверз управляющему Чжао Дахао.
Лишь когда последний больной покинул лавку и выдалась свободная минута, лекарь Люй прошёл во внутренний придел, опустил плотную завесу и, опустившись на стул, проговорил:
— Цинчжо, не тревожься. Всю историю с твоим отбытием я подробно изложил управляющему. Ты поступил как верный и благородный человек, вины твоей тут нет ни капли, и обижать тебя никто не станет.
Цинчжо пал на колени и трижды земно поклонился, с чувством произнеся:
— Ученик виноват пред вами: не сумел стать опорой, да ещё и накликал на ваши седины лишние заботы.
— Ох, полно тебе, полно! Что за церемонии, вставай скорее! — Старик поспешно подхватил его под локти. — Не береди душу. Ты у нас в лавке самый радетельный да старательный. Даже кабы я молчал, управляющий и сам не слепой, всё прекрасно видит...
Не успел старик договорить, как за пологом раздался сухой, показной кашель. Лекарь Люй сдержанно опустил веки:
— Управляющий Чжао? Коли пришли — милости просим!
Нашептанный племянником Чжао Дахао отдёрнул завесу и вальяжно шагнул в комнату. Смерив Цинчжо прохладным взглядом, он безразлично проронил:
— Обрисовался?
— Прибыл вчерашним днём, господин управляющий, — ровно отозвался Ли Цинчжо.
Чжао Дахао сделал пару шагов по комнате и скроил претяжёлую, озабоченную мину:
— Учитель твой мне всё поведал. Оно, конечно, по-человечески понять можно, да только из-за твоих личных дел дело в лавке встало. Кабы я вот так, без разбора, кивнул да принял тебя обратно, завтра остальные тоже начнут образ жизни менять: один пойдёт благодетеля провожать, другой ещё куда на полгода сбежит... Это же не аптека будет, а проходной двор!
Лекарь Люй гневно насупился: этот пройдоха Чжао Дахао ведь давал чёткое обещание, а теперь заводит совсем иные речи! Никак на попятный решил пойти?!
Видя, что Цинчжо хранит молчание, управляющий свысока продолжал:
— Впрочем, коли охота продолжить службу, так и быть. Только подпиши сперва кабальную запись лет этак на тридцать, чтобы сидел в лавке безропотно и мыслить не смел о побегах...
— Управляющий Чжао! — у старика Люя от ярости затряслись губы, он вскочил с места. — Цинчжо пришёл учиться ремеслу, а не продаваться к вам в крепостные!
Цинчжо осторожно придержал взволнованного учителя за локоть и, подняв спокойный взгляд на Чжао Дахао, ровным голосом произнёс:
— Господин управляющий, этому не бывать. Признаться, я пришёл вовсе не проситься назад, а откланяться. Сердечно благодарю вас и дорогого учителя за все благодеяния и науки. Мне глубоко жаль, что не оправдал ваших надежд.
Управляющий Чжао прекрасно ведал, что среди молодёжи Цинчжо не было равных. Лекарь Люй давно просил позволить парню самостоятельно вести приём под его присмотром, но Дахао всячески тянул время. Он опасался: стоит Цинчжо встать на ноги как врачевателю, и старик Люй тут же уйдёт из лавки. На сей раз управляющий возомнил, будто поймал удачу за хвост и сможет долговой записью навечно приковать талантливого юношу к аптекарскому столу. Кто бы мог подумать, что после стольких лет усердной учёбы Ли Цинчжо лёгким росчерком откажется от всего!
Испугавшись, что вожделенная добыча выскользнет из рук, Чжао Дахао поспешно сменил тон:
— Экий ты горячий! Вообще-то заведенье требует строгости, но за тебя непрестанно заступался учитель, да и прежняя твоя служба была беспорочной... Так и быть, на сей раз прощаю! Раз уж вернулся — ступай за дело, нечего прохлаждаться.
Лекарь Люй уже занёсся было для бранной речи, но, видя, как управляющий пошёл на попятный, лишь тяжело задышал, сдерживая кипевший гнев.
Ли Цинчжо же поклонился:
— Благодарю за милость, господин управляющий. Однако мне придётся огорчить вас обоих...
С этими словами парень обратился к старому лекарю:
— Учитель... Мне выпало счастье получить рекомендательное письмо в столичную академию. Вы ведаете, с каких пор я мечтал о книжном учении, и пренебречь таким перстом судьбы я просто не в силах... — Он вновь опустился на колени. — Я предал ваши многолетние труды и заботы, и вина эта навек останется на моей совести!
Лекарь Люй на мгновение замер, поражённый, но в то же мгновение лицо его озарилось неописуемой радостью:
— Да ведь это счастье какое! Дорогой мой ученик, да ведь это великое благословение небес! Пробиться к книжной мудрости — таковое даётся лишь за великие добродетели предков! — Старик, сияя от гордости, бережно подхватил Цинчжо под руки и поднял с колен. — Излилось на тебя благословение, и я радуюсь всей душой! Жаль только... столица-то за тридевять земель. Вряд ли мы с тобой ещё свидимся на этом свете...
У Цинчжо покраснели глаза:
— Учитель...
Пришедший в себя Чжао Дахао побурел от ярости. Ткнув дрожащим пальцем прямо в лицо парню, он взревел:
— Ах ты, тварь неблагодарная! Припёрся сюда с голой пятой, порты от нищеты трещали! Учитель тебя пестовал, лавка кормила да поила, крышу над головой давала! Набрался ума-разума — и драпать?! Волк паршивый, сколько его ни корми — всё в лес смотрит!
Слова управляющего были чистой воды наветом. Безусловно, лавка дала Цинчжо приют, однако за все эти годы, за вычетом редких отлучек домой, парень гнул спину на господина Чжао задарма, не получив ни единой медной монеты жалования. Единственным, перед кем Цинчжо чувствовал истинную вину, оставался старый лекарь Люй — ведь тот вложил в него не только мастерство, но и надежды всей своей жизни.
Заранее предвидя подобную сцену, Цинчжо выудил из сумы аккуратную шкатулку и тихо произнёс:
— Ведаю о вине своей, и искупить её нечем. Побывав в пограничных краях, я сумел добыть немного грибов линчжи...
По правде говоря, развернись Цинчжо и уйди прочь — управляющий всё равно ничего не смог бы ему сделать. Однако сам парень вырвался бы на волю, а вот оставившему в лавке учителю наверняка пришлось бы терпеть непрестанные притеснения да брань от злопамятного Чжао Дахао. Именно ради мира над головой наставника Цинчжо сдерживал себя и не переходил на брань.
Зная, что семья Ли нища как церковные мыши, Чжао Дахао со злобным фырканьем выхватил шкатулку из рук парня. От этого грубого рывка крышка слетела, и редкое снадобье вывалилось прямо на пол.
У лекаря Люя от такой убогой дикости едва седые усы не встали дыбом. Поспешно нагнувшись, старик бережно поднял целебный гриб. Едва окинув его профессиональным взглядом, старик одобрительно заметил:
— Хорош гриб, стать знатная! И обработан по всем правилам, сбережён на совесть.
Управляющий Чжао Дахао в тонкостях аптекарского дела смыслил слабо. Буркнув что-то невнятное, он цапнул шкатулку и выметнулся за дверь — не иначе, пошёл показывать находку знающим людям.
Едва управляющий удалился, Ли Цинчжо достал из сумы ещё одну шкатулку — совсем крошечную — и тихонько подал учителю:
— Поглядите, учитель, хорошо ли ученик обработал снадобье?
Лекарь Люй принял её, откинул крышку и увидел аккуратно уложенные ломтики пантокрана — свежих оленьих рогов. Внимательно всмотревшись в них, старик одобрительно молвил:
— Хорошо!
Чжао Дахао между тем уже показал добычу знающим людям в лавке и прикинул, что редкий гриб стоит немалых денег. Хотя злость его не улеглась, досада утихла: всё же не с пустыми руками остался.
Завидев лекаря Люя и Цинчжо, выходящих из внутренних покоев, управляющий сдвинул брови и сурово проронил:
— Вы с братьями ради благодетеля аж в Пограничный город мчаться готовы! Смотри же, коли выбьешься в люди благодаря книгам, не забывай, сколько добра тебе наша лавка да учитель сделали. Человеком надо быть, а не неблагодарной тварью!
Цинчжо чинно поклонился ему, ответил несколькими вежливыми словами, после чего вышел на улицу и распрощался со старым наставником.
Ли Цинжуй дожидался брата неподалёку. Лишь убедившись, что аптекарские служащие ушли внутрь, он окликнул Цинчжо.
Глаза и нос у Цинчжо совсем покраснели.
— Старший брат... — тихо позвал он.
Цинжуй сочувственно похлопал его по плечу:
— Не убивайся так. Вернёшься — первым делом проведаешь лекаря Люя. Чай, не навек прощаетесь.
Слова-то правильные, да только от провинции Бинчжоу до столицы путь неблизкий. Бог весть, через сколько лет удастся навестить родные края, а уж делиться с учителем каждой радостью да печалью, как прежде, и вовсе не придётся...
***
Пока старшие братья возвращались домой, Ли Цинвэнь в восточной светлице еле слышно, без всякого задора бубнил книжные строки.
Учили они «Тысячесловие». С самого утра мальчишки надсаживали горла: чем громче звенели их голоса, тем больше радовался отец.
В своё время Ли Маосянь сам начинал грамоту с этого канона и теперь учил сыновей дедовским способом — заставлял зазубривать текст до автоматизма, зачитывая его сотни раз, и лишь потом позволял взяться за кисть.
У Цинвэня же имелась одна особенность: заучивая наизусть, он мысленно представлял начертание иероглифов. Местные полные знаки давались ему с трудом, мысль двигалась медленно, отчего младший четвёртый брат Ли Цинфэн принялся безжалостно над ним насмехаться.
Впрочем, за свои подколки Цинфэн тут же получил от матушки пару увесистых подзатыльников.
Бумага и тушь стоили немало, так что ради экономии выводить иероглифы на бумаге во время заучивания не разрешалось. К тому же братья делили одну-единственную книгу на всех, что было ужасно неудобно. В очередной раз Цинвэнь острым чувством ощутил, как семье необходимы деньги.
В семье Ли по давнему обыкновению привыкли готовиться к любым важным событиям заранее.
Вот и теперь, как ни тяжело было расставаться, едва Ли Цинчжо вернулся из «Зала Возвращения Весны», госпожа Чэнь и Ли Маосянь тут же принялись собирать его в дальнюю дорогу до столицы.
Матушка считала, что отправлять сына в академию нужно достойно, и порывалась сшить новое постельное бельё да перину. Однако Цинчжо отговорил её: мол, едет за знаниями, а не за роскошью, да и старые одеяла ещё вполне сгодятся.
Ли Маосянь согласился с сыном: путь предстоит долгий, лучше дать с собой побольше серебра. В чужих краях без монеты в кошеле и шагу не ступишь.
Сгребли все домашние сбережения — вышло сорок с небольшим лянов. Почти всё это были деньги, вырученные в городе Фанъян за проданные припасы.
Сумма по деревенским меркам немалая, но Маосяня всё равно точила тревога. Как человек бывалый, он знал, сколько неожиданностей подстерегает путника в дороге. А ведь в столице предстоит оплачивать жильё, пропитание, покупать книги, кисти и тушь... На круг может и не хватить.
Отец уже раздумывал, у кого бы разжиться займом, когда Цинвэнь предложил:
— Может, продадим мула?
Лошадь, подаренную Цзян Цуном, мальчик продать ни за что бы не решился — уж больно привязался к ней, да и в будущей поездке в Пограничный город без неё запрячь повозку не во что.
— Не нужно! — остановил его Цинчжо и выложил на стол ещё несколько серебряных слитков. — Это дал учитель на дорожные расходы.
Цинчжо поднёс наставнику панты лишь в знак глубокой признательности за годы учения. Но старый лекарь Люй, ведая про бедность семьи Ли и опасаясь, как бы любимый ученик не потерпел нужды в столице, насильно всучил ему деньги. Парню ничего не оставалось, кроме как принять дар.
Теперь набралось около пятидесяти восьми лянов. Прежде от такой суммы у домочадцев глаза бы засияли от счастья, но сейчас, при мысли о том, что Цинчжо отправляется в столь дальний путь один-одинёшенек, всё равно казалось, будто серебра маловато.
— Этого вполне хватит, не стоит занимать у соседей — в деревне и так мало у кого водится лишний грош, — проговорил Цинчжо. — Коли придётся притуго, я пришлю весточку из столицы.
Цинвэнь закивал:
— Второй брат, будь спокоен! Как только окажемся в Пограничном городе и сработаем немного денег, мы тут же отошлём всё тебе в столицу!
С деньгами уладилось. Госпожа Чэнь и госпожа Цзян принялись укладывать сумы, а Цинчжо тем временем уселся переписывать купленные книжки. Благодаря его стараниям младшим братьям больше не приходилось вырывать единственную тетрадь из рук друг у друга.
Почерк Цинчжо перенял у отца, а позже, в учениках у лекаря Люя, тот всячески подталкивал парня к занятиям грамотой и каллиграфией, даже покупал ему тушь и бумагу. Потому из всей семьи Ли именно Второй брат выводил иероглифы красивее и точнее всех.
Крестьянам частые упражнения с кистью были не по карману, да и нужды в письме в быту почти не возникало. Старшие братья, Цинжуй и Цинхун, знали немало знаков, но вот с каллиграфией у них не ладилось.
Науки не терпят промедления, а потому, едва пожитки были собраны, Цинчжо решился не затягивать с отбытием.
Узнав о скором отъезде парня от Ли Маоцюня, глава клана Ли Бэньшань принёс три сотни медяков и пару корзин со свежими яйцами.
Для деревенских родов учение плотника или пахаря грамоте считалось событием чрезвычайной важности, и сородичи по мере сил старались поддержать будущего учёного.
Цинчжо следовало добраться до города Фанъян и примкнуть к купеческому каравану. В день отбытия Ли Бэньшань вместе с деревенскими старейшинами вышел проводить его к самой околице.
— Сынок, береги себя на чужбине, — с глубокой надеждой в слезящихся глазах молвил старый Ли Бэньшань. — Ты ращен отцом, так что Второй дедушка за тебя спокоен. Главное — храни здоровье!
Цинчжо воздал почести старейшинам, пал на колени прямо на пыльной дороге, трижды земно поклонился и, распрощавшись со всеми, забрался на телегу.
Госпожа Чэнь и невестка Цзян стояли обнявшись, и слёзы неудержимо катились по их щекам.
Раздался громкий окрик возницы, повозка тронулась. Цинчжо не отрываясь смотрел на уплывающие вдаль деревенские избы, и в груди его разрасталась щемящая тоска.
Путь предстоял далёкий, но в родной деревне пробиться к знаниям было невозможно, а потому, как ни рвалось сердце, следовало идти вперёд.
***
Проводить Второго брата от деревни Тополиной до самого города Фанъян вызвались мужчины семьи Ли.
Поверх поклажи Цинчжо в телегу погрузили два полена — те самые, что Цинвэнь заботливо притащил из Пограничного города.
Ещё в городке Лунбэй, пересаживаясь с волокуши на колёсный транспорт, мальчик бережно перенёс их с полозьев. Он ни на миг не забывал о своём обещании смастерить настоящие лук и стрелы для Цзян Цуна.
На сей раз младшему четвёртому брату, Цинфэну, удалось упросить отца взять его с собой. Сгорая от восторга, он бежал впереди телеги, обгоняя лошадь.
На телеге места всем не хватало: Ли Маосянь правил лошадью, рядом сидел Цинчжо, а остальные трое братьев шагали подле колёс.
Прежде при мысли об обычной пешей прогулке вёрст этак под триста Цинвэнь скривился бы от ужаса. Но после сурового похода на север, когда за плечами остались тысячи вёрст, путь до Фанъяна казался ему пустяковой забавой.
Маосянь тоже подметил эту перемену: сыновья отшагали не один десяток вёрст, а всё болтали да смеялись, ни капли не устав. Отец мысленно отдал им должное: испытания закалили парней, даровав им силу и выносливость.
Поездка на дальний рубеж перевернула жизнь семьи Ли. И Ли Маосянь всё отчётливее чувствовал: эти перемены — лишь самое начало великого пути.
Поначалу Цинфэн ворчал, что тяжеленные деревяшки только занимают место в повозке. Но едва Цинвэнь поведал ему предание о древних стрелах из дерева ху с каменными наконечниками, как глаза у младшего четвёртого брата загорелись:
— Цзай-эр, и мне срисуй такое! Я непременно обучусь стрельбе и буду разить без промаха, ничуть не хуже старшего брата Цзян Цуна!
Цинвэнь в глубине души не слишком верил в стремительные успехи брата в воинском деле, но с улыбкой кивнул:
— Ладно, будет тебе.
Старший брат Цинжуй лишь покачал головой:
— Эх, Четвёртый, ты просто не видел, как разит Цзян Цун! Я бок о бок с его отрядом провёл не один месяц и ни единого раза не замечал, чтобы его стрела прошла мимо цели. Если захочешь сравняться с ним — придётся пролить немало пота!
— И пролью! — с готовностью отозвался Цинфэн и, устремившись вперёд, подбежал к телеге: — Отец! Я хочу учиться ратному делу, а книги читать не желаю!
Ли Маосянь натянул вожжи и смерил сына строгим взглядом:
— Умник какой выискался! Другие мечтали бы о грамоте, да не имеют возможности, а ты нос воротишь! А ратное дело — думаешь, без наставника освоишь, наобум да от ветра? Покуда нет учителя, сиди да зубри книги!
Не добившись своего, Цинфэн притормозил и пристал к Цинжую:
— Старший брат, а каков Цзян Цун да его товарищи в бою?
— В настоящей сшибке я их не видел, — ответил Цинжуй. — Но дело своё они знают крепко: всё-таки военные люди, а некоторые из них не один бой прошли.
— Вот и замечательно! Как приедем в Пограничный город, попрошусь к ним в ученики! — оскалился Цинфэн. — Только сперва испробую их силу в схватке: коли кто не сможет меня одолеть, перед тем я колени склонять не стану!
Цинвэнь задорно рассмеялся — неукротимая уверенность Младшего четвёртого брата всегда вызывала у него искреннее восхищение.
По пути в Фанъян заметно потеплело, весна вступала в свои права, и придорожные деревья уже наливались соком, распуская нежную зелень.
Самое благодатное время для дальнего странствия — весна да осень.
Очутившись в Фанъяне, отец с сыновьями первым делом отправились искать купеческий караван, идущий в столицу. Торговля между городами процветала, обозы подряжались в путь постоянно, по несколько раз за месяц, и надо же было такому случиться — очередной караван выступал как раз наутро. Разыскав старшего, они потолковали с ним и, оценив прямую, открытую натуру купца, со спокойной душой доверили ему Цинчжо.
Взглянув на их скромную одежду, караванщик поначалу удивился, узнав, что этот юноша едет в столицу за знаниями, однако отнекиваться не стал — ударил себя в грудь и пообещал доставить парня в целости и сохранности.
Поскольку Цинчжо отправлялся завтра, семья решила остаться на ночь в Фанъяне. Быстро перекусив чем Бог послал, Ли Маосянь и сыновья погрузили берёзовые брусья на тележку и отправились искать оружейные лавки, где делали луки да стрелы.
Фанъян был городом большим, ремесленников тут хватало на любой вкус и лад, да и оружейных мастерских имелось не одна и не две. Однако, едва услышав от Ли Цинвэня мудрёное «стрелы из дерева куши с каменными наконечниками», мастера лишь качали головами — дескать, отродясь про такое не слыхивали.
Цинфэн не сдавался и допытывался, неужто и впрямь нет на свете стрел, способных расколоть камень. Мастера лишь посмеивались в усы:
— Стрел таких не сыщешь, а вот кувалдой попробовать можно.
Присмотревшись к привезённым брусьям, ремесленники похвалили древесину и спросили, не продаётся ли она. На юге луки делали иначе, на севере же для стрел пускали в ход преимущественно дерево. Местные мастера разбирались в породах получше простого люда, но, пощупав эти стволы, засомневались и спросили у Цинвэня, что это за дерево да откуда взялось.
Цинвэнь честно ответил, что это берёза, доставленная из самого пограничья. Простые ремесленники понятия не имели, где именно лежит та граница, зная лишь, что это где-то на диком севере. Они переглянулись и хохотнули:
— Ишь ты! Такой маланец, а врёт — глазом не моргнёт! Потащился бы ты в такую даль ради двух деревяшек!
Ли Цинжуй вступился за брата:
— Придержали бы вы языки, почтенные. Мы ездили туда вместе, и брат мой не соврал ни единым словом. Коли разбираетесь плохо — мы в другом месте спросим.
— Погодите-ка, — подал голос старик, сидевший в глубине лавки. — Пождите меня минуту.
С этими словами он поднялся и ушёл в задние помещения.
Старик этот был самым искусным и опытным мастером в мастерской. Его внезапное вмешательство озадачило подмастерьев; они наспех извинились перед братьями и попросили разрешения отпилить от бруса небольшую плашку на пробу. Цинвэнь, хоть и пал духом от такого недоверия, всё же согласился.
Отрезав ломтик шириной с палец, ремесленники сгрудились над ним, рассматривая спил.
Вскоре вернулся старик. В руках он держал обломок старой деревянной стрелы. Подав его Цинвэню, он промолвил:
— Слыхал я, будто её как раз из берёзы выточили. Мой прадед в давние времена воевал на севере. Эта стрела вонзилась ему в голень. Когда её вытащили, оказалось, что она-то его и спасла. С тех пор её хранили как семейную реликвию и передавали из поколения в поколение.
— Какое же это спасение, если человека ранили? — недоуменно нахмурился Цинфэн.
— Древко у этой стрелы было гладкое, точно кость. Когда её выдернули, в ране не осталось ни единой щепки или занозы. Присыпали снадобьем — и рана затянулась в мгновение ока, — пояснил старик. — Из-за этого ранения прадеда комиссовали с бойни и отправили домой. Нога потом даже не хромала! Чем же не спасение жизни?
Цинфэн поцокал языком:
— Эдак выходит, эта древесина для стрел как раз и не годится.
Цинвэнь взял обломок. Засохшая кровь на нём почернела от времени, и разглядеть что-либо было трудно.
Ли Маосянь сложил руки в уважительном поклоне, прося мастера просветить их.
Старик вздохнул:
— Древесина эта, видать, растёт только в северных краях, у нас в здешних местах её не сыскать. Особых чудес в ней нет — для стрел годится, но той волшебной силы, о которой толкует малец, в ней точно не водится. Впрочем... — Он сделав паузу, прищурился. — Слыхали ли вы о племени Усун? Прежде это была великая сила на севере. Мой прадед, служа в войсках, слышал легенду: у сильнейшего полководца того племени был чудесный лук. Поговаривали, выпущенная им стрела пробивала даже кованые железом городские ворота...
Цинвэнь широко распахнул глаза от изумления:
— А... а тот чудесный лук...
— Никто его в глаза не видел, одни разговоры, — качнул головой старик. — Семья моя веками вытачивает стрелы, и молву о дивном оружии я слыхивал не раз. Всё это басни да хвастовство. Чтобы пробить камень, даже цельножелезному наконечнику нужна невиданная силища духа и рук, а уж деревянному древку и подавно не снести такого удара.
Но Цинвэнь не желал отступаться:
— И всё же я хочу попробовать. Сделайте, пожалуйста, из этих брусьев древки для стрел.
Старик смерил дерево взглядом и прикинул:
— Деревяшек хватит тридцати древков, тридцать штук выйдет. Работа обойдётся в один лян серебра, половину можно отдать сразу.
Цинвэнь онемел. Он совсем забыл, что за работу мастера надо платить...
Цинчжо уже потянулся за кошельком, но Цинвэнь вовремя остановил брата и с умоляющей миной обратился к мастеру:
— Почтенный мастер, а нельзя ли расплатиться деревом? Сделайте стрелы из одного бруса, а второй заберите себе в счет оплаты!
— Что за дерево такое, чтобы за него столько серебра отваливать? — проворчал один из подмастерьев.
Однако старик неожиданно согласился:
— Пойдёт. Приходите за работой через три дня.
Семья Ли направилась к выходу, но Ли Цинфэн застыл как вкопанный. Ткнув пальцем в луки, развешанные по стенам, он спросил:
— А за эти деньги нужны?
Подмастерья уставились на него, словно на дурачка:
— А ты как думал?
Цинфэн стиснул зубы:
— Серебра у нас больше нет. Давайте я останусь у вас в подмастерьях и отработаю! Мне очень нужен лук.
Четвёртый брат с самого детства бредил воинским искусством: махал палками, даже сочинил собственную «технику боя на шестах». Деревенские мальчишки сперва поднимали его на смех, но Цинфэн кулаками заставил каждого проявить уважение. Наслушавшись героических сказаний от дяди Циня и дяди Чэна, он и во сне видел себя с клинком в руках.
Раньше, когда семья перебивалась с хлеба на квас, приходилось укрощать свои порывы. Но едва старшие братья вернулись из пограничья с рассказами о дальних дорогах и воинской жизни, в его душе с новой силой вспыхнула неудержимая страсть: он рвался учиться верховой езде, стрельбе и фехтованию.
Подмастерья опешили. Сколько стояла их мастерская, они впервые видели человека, который, не имея за душой ни гроша, требовал лук и предлагал отрабатывать его своим трудом!
— Я сильный! — добавил Цинфэн. — Спуску себе не дам, не пожалеете, что взяли!
Ремесленники уже собрались выгнать нахала прочь, но старый мастер перебил их:
— Ладно, оставайся. Но предупреждаю: будешь лениться — выставлю за ворота без разговоров.
Остальные члены семьи Ли уже вышли на улицу, когда заметили пропажу. Обернувшись, они услышали крик Цинфэна из глубины лавки:
— Отец! Идите без меня, я остаюсь работать!
Ничего не понимая, Ли Маосянь с сыновьями вернулись. Узнав, в чём дело, отец препятствовать не стал, лишь велел Цинфэну работать на совесть и не срамить семью.
Цинвэнь рассудил, что и сам бы сгодился на какую-нибудь работу, но не успел он и рта открыть, как старик смерил его прищуром:
— Ручонки тонкие, ножонки слабенькие... Силы в тебе — кот наплакал.
Цинвэнь лишился дара речи.
Так Четвёртый брат добился своего и остался в мастерской, а остальные отправились за покупками — купили промасленные зонты, непромокаемую ткань и прочие нужные в дороге вещи.
Этой ночью Ли Маосянь и Ли Цинжуй без устали давали Цинчжо последние напутствия. На следующее утро отец и братья проводили его к купеческому обозу. Повозки тронулись, и семья Ли со слезами на глазах попрощалась с уезжающим сыном.
До готовности стрел оставалось ещё два дня. Проводя время в Фанъяне, они бродили по улицам, но, не имея лишних денег, лишь глазели по сторонам. С тех пор как Цинвэнь сменил имя, Ли Маосянь редко выезжал далеко из деревни, так что в эти дни только и твердил, до чего же тут шумное да людное место.
Три дня спустя они вернулись в оружейную лавку. Из предложенного бруса мастера выточили пятнадцать стрел с железными наконечниками. На вид они ничем не отличались от тех, что продавались в лавке.
Цинвэнь тут же отдал десять из них в обмен на простой лук — ведь без него от одних стрел толку мало.
Руки Цинфэна были сплошь покрыты ссадинами и мозолями, но тот лишь сиял от счастья, сжимая в ладонях заветное оружие.
Прощаясь, старик напутствовал их:
— Если когда-нибудь вы и впрямь наткнётесь на дерево, из которого выходят сказочные стрелы, обязательно несите его мне. Ни медяка за работу не возьму — распилю всё в лучшем виде.
Цинвэнь кивнул и пообещал вернуться. Мысль о легендарных стрелах куши с каменными наконечниками не давала ему покоя, и он чувствовал, что ещё не раз побывает в этих краях.
Когда семья Ли удалилась, подмастерья обступили старика:
— Учитель, ну вы и добряк! Зачем вы с ними возитесь?
Старик не ответил. Много ли на свете людей, которые, зная о несбыточности мечты, всё равно отчаянно цепляются за неё?
Едва они перешагнули порог мастерской, Цинфэн сгорающим от нетерпения голосом шепнул:
— Сынок, я опробовал те стрелы. Никакой чудо-силы в них нет. Если приложить чуть больше мощи — переломятся как спички.
Цинвэнь вздохнул и кивнул. Теперь и он понял: будь легендарные стрелы из дерева куши и впрямь так могущественны, вряд ли их мастерили из обычной северной берёзы. Он всё слишком упростил.
Но Цинфэн, заполучив долгожданный лук, всё равно сиял от восторга и без умолку хвастался, что, вернувшись домой, покажет всем свою меткость. На людных городских улицах пустить стрелу было негде, и от этого ожидания Четвёртого брата просто распирало.
http://bllate.org/book/15828/1440289
Готово: