Глава 45
С завершением весеннего сева у Ли Цинфэна не осталось оправданий, чтобы отлынивать от учебы. Теперь он целыми днями просиживал над книгами с таким скорбным видом, что даже госпожа Чэнь начала сомневаться: неужели учение — и впрямь столь невыносимая мука?
Больше всего Четвёртый брат ждал гостей. Стоило кому-то постучать в ворота, как он тут же нырял в западную комнату под предлогом помощи, лишь бы скрыться с глаз. А вот Ли Маосяню визиты в последнее время приносили одну лишь головную боль. В деревню Ивовую зачастили не только свои, но и люди из соседних селений — все хотели разузнать побольше о Пограничье.
Хоть это и были чужаки, но в этих краях все так или иначе приходились друг другу роднёй, а некоторые и вовсе знались ещё с покойным дедом Цинвэня. Отцу семейства приходилось проявлять ангельское терпение, раз за разом объясняя одно и то же. Он понимал: люди здесь хлебнули лиха и каждый ищет способ выбиться из нужды. Маосянь сочувствовал им, а потому неустанно растолковывал положение дел, хотя и понимал, что не в его власти решать за других.
Ли Цинхун как раз выносил ведро с кормом для свиней, когда заметил у ворот рослого человека с тележкой. Увидев знакомую могучую фигуру, он радостно крикнул:
— Второй дядя!
Чэнь Шаньхэ, только что поставивший тележку и вытиравший пот со лба, вскинул голову:
— Ох, Хун-эр!
Услышав этот крик, госпожа Чэнь в доме чуть не выронила миску. Бросив тряпку, она вихрем вылетела во двор. Увидев брата, она расплылась в широкой улыбке:
— Второй брат приехал!
Цинхун и матушка подхватили гостя под руки, увлекая в дом, но Чэнь Шаньхэ замахал свободной рукой:
— Погодите, тележка... там же груз!
Третий брат тут же отпустил гостя и поспешил к воротам.
Войдя в комнату, Шаньхэ первым делом увидел Ли Цинфэна и Ли Цинвэня. Его лицо озарила добродушная улыбка:
— Четвёртый племянник! Сынок!
Второй дядя был частым гостем в их доме, и Цинвэнь искренне ему обрадовался:
— Здравствуйте, дядя.
Мужчина подошел ближе, сияя от счастья:
— Мать твоя весточку прислала, так я всё гадал, когда же выберусь поглядеть на нашего младшенького!
Не успел Сынок и слова вымолвить, как дядя подхватил его под мышки и легко поднял:
— Ишь, вымахал! А ведь раньше я тебя легко над головой поднимал!
Он с силой качнул юношу вверх-вниз ещё несколько раз. Ли Цинвэнь от неожиданности вытянулся в струнку и замер. В его возрасте подобные проявления нежности вызывали лишь растерянность.
В этот миг в комнату влетел Ли Чжэнлян и вцепился в ногу гостя:
— Двоюродный дедушка, и меня подними!
Малыш, точно обезьянка, принялся карабкаться по спине родственника. Опасаясь, что Лян-лян сорвется, Шаньхэ поспешно опустил Цинвэня на пол и пересадил внучатого племянника себе на шею. Оказавшись так высоко, мальчишка тут же потянулся к потолочным балкам, заливаясь восторженным смехом.
Поскольку в восточной комнате всё ещё сидели просители, госпожа Чэнь провела брата в западную часть дома. Когда гость уселся на кан, Чжэнлян и не подумал слезать.
— Гляди, как бы ты дядю не обмочил, — поддразнил его Ли Цинфэн.
— Я же не дурачок какой! — пыхтя, отозвался малец.
Цинфэн тут же обернулся к младшему брату:
— Слыхал, Сынок? Племянник тебя дураком назвал.
— Четвёртый брат, по-моему, он ничего такого не говорил... — с сомнением произнес Цинвэнь.
— Неужто забыл? — Четвёртый брат злорадно усмехнулся. — Ты в детстве на дядю столько раз нужду справлял, что и не сосчитать.
Цинвэнь лишился дара речи.
Чэнь Шаньхэ, слушая их перепалку, громогласно расхохотался:
— Младенческая роса — дело благое! Не каждому такая честь выпадает.
Ли Цинвэнь впервые подумал, что амнезия — это великое благо.
— А чего вы дома-то? — спросил гость. — Неужто со всеми полями управились?
— Всё засеяли, — кивнула матушка. — В этом году и рук было в достатке, и помощники нашлись. Брат, как вы там в Лаонювани поживаете?
— Да помаленьку, — улыбнулся Шаньхэ. — Прошлогодний урожай риса и пшеницы вышел на славу. Хотел пораньше завезти вам гостинцев, да дела всё не пускали.
— Брат, нам теперь еды хватает, — мягко упрекнула его сестра. — К тому же рис — продукт дорогой, лучше бы продали. А ты такую даль его на тележке пер...
— Да ведь у вас такое не растет, — добродушно отмахнулся Шаньхэ. — Племянники всё гомонили, что рис вкусный. Многого я дать не могу, но на несколько обедов хватит — пусть порадуются.
Не заметив в доме Ли Цинчжо, дядя спросил о нем, думая, что тот всё ещё постигает врачевание в уезде. Узнав же, что Второй брат отправился в саму столицу, он пришел в неописуемый восторг. Шаньхэ в шутку пожурил сестру за то, что не прислала весть — мол, родственники бы обязательно приехали проводить юношу в добрый путь.
Шум в западной комнате заставил гостей Ли Маосяня понять, что приехали близкие. Они поспешили откланяться. Проводив их, отец семейства вошел к шурину.
Чжэнляна пришлось снимать с дядиных плеч силой. Малыш дулся, но уходить не хотел. Он крутился рядом и вдруг схватил Шаньхэ за его огромную ладонь.
— Двоюродный дедушка, а чего у тебя руки такие... в болячках? — спросил ребенок.
В комнате мгновенно воцарилась тишина. Все взгляды обратились к рукам гостя.
— Да ерунда это, на работе стер... — мужчина попытался спрятать руки в рукава, но госпожа Чэнь оказалась быстрее. Она перехватила его за запястья и ахнула: ладони брата были покрыты лопнувшими волдырями и красным мясом.
— Брат, как же так? — хозяйка дома нахмурилась и велела невестке Цзян принести мазь.
— Пройдет само, не впервой, — отмахнулся Шаньхэ. — Мы люди деревенские, нам не привыкать.
— Это не от мозолей, — отрезала сестра, внимательно осматривая раны. — Похоже на ожоги. Говори прямо: где ты так пострадал?
Невестка принесла снадобье, Ли Цинвэнь осторожно придержал дядю за руку, а матушка принялась бережно наносить мазь.
— Зря переводите дорогое лекарство, — качал головой гость.
Вернувшийся Ли Маосянь тоже нахмурился:
— Брат, что случилось? Чем ты так обжегся?
Под пристальным взглядом зятя Шаньхэ уже не мог отнекиваться.
— Кирпичи обжигал... — нехотя признался он. — Случайно задел раскаленный свод, пустяки.
— Кирпичи?! — всполошилась госпожа Чэнь. — Неужто Динсинь наконец обучился мастерству и открыл в деревне обжиговую печь?
Чэнь Динсинь был единственным сыном Шаньхэ и двоюродным братом Цинвэня.
Дядя горько усмехнулся:
— Куда там... Извели десятки замесов, сожгли гору дров — и ни одной целой плинфы.
Госпожа Чэнь замерла:
— Как же так? Динсинь ведь пять или шесть лет в учениках ходил. Может, опыта не хватает? Позвал бы наставника своего, пусть глянет. В таком деле рука набиться должна.
— Какой там наставник! — Шаньхэ впервые за день позволил себе крепкое слово. — Старый пройдоха он, а не мастер! Набрал себе десятки учеников — кто по семь-восемь лет у него спину гнет, кто по два-три года в кабале ходит, а мастерству ни один не обучился. Я сыну твердил: не просто вкалывай, а в корень зри! Сразу видно было — у того человека душа нечистая. Каждый праздник такие подношения требовал... Я за всю жизнь не видел, чтобы учитель так нагло с учеников подарки вымогал!
Услышав о беде племянника, матушка лишилась дара речи. Несколько лет назад, когда поползли слухи, что на севере обучают обжигу кирпича, Динсинь, мечтавший о настоящем деле, подхватил скарб и ушел в ученики. Все эти годы он не разгибал спины, дома почти не бывал, а его жена и дети только слезы лили, вспоминая о нем. Сестра тогда утешала невестку: мол, потерпи, выучится — и поставит свою печь у дома, больше не придется ему по чужбинам скитаться.
Кто бы мог подумать, что годы каторжного труда пойдут прахом!
— Вы в ямэнь обращались? — хмуро спросил Ли Маосянь.
— Толку-то, — в сердцах ответил Шаньхэ. — Тот старый лис комар носа не подточит. Когда учеников брал, разливался соловьем: мол, только самым преданным да усердным открою все тайны. Ребята и старались, жилы рвали. Кирпич у него выходит ладный, возами увозят, серебро он в карман гребет, а учеников только честит на чем свет стоит — у каждого изъян найдет. Я теперь ясно вижу: он с самого начала и не думал секреты отдавать!
Ли Цинвэнь слушал это с тяжелым сердцем. В таких делах, где всё строится на устном уговоре, закон бессилен. Наставник никого не принуждал — люди сами шли в кабалу, надеясь на крохи знаний.
Чэнь Шаньхэ, видя сочувствие близких, наконец дал волю обиде:
— И ведь сам виноват... Твердил сыну с детства: не бойся трудностей, делай всё на совесть. Вот он и слушал. Столько издевательств вытерпел, а дома ни словом не обмолвился. Если бы не Лю Дагуан, что с ним вместе учился, я бы до сих пор ничего не знал...
Голос дяди дрогнул, глаза покраснели от сдерживаемой горечи.
— Старый зверь, — процедила сквозь зубы госпожа Чэнь. — Чтоб у него на голове чирьи вскочили, а ноги гнилью пошли!
Увидев, что сестра задыхается от гнева, гость попытался сменить тему:
— Ладно, чего уж там... Будем считать — споткнулись. Главное — подняться и дальше идти. Не бери в голову.
В комнате повисла тяжелая тишина. Каждый переваривал услышанное. Наконец Ли Цинвэнь подал голос:
— Второй дядя, а ваши руки...
— Да это мы с Динсинем и Дагуаном решили — не бывать тому, чтобы нас так просто сломали. Вырыли за деревней печь, пытаемся сами обжиг наладить. Вот я помогал, да не углядел... — Шаньхэ потрепал племянника по голове, выдавив улыбку. — Ты, Сынок, расти смышленым, не давай таким псам себя вокруг пальца обвести.
Цинвэнь понимал, что сейчас не время для расспросов, иначе матушка с дядей совсем расстроятся. Он сдержался, решив позже обсудить свои мысли с отцом.
Ли Маосянь заметил странное выражение на лице младшего сына, но промолчал, лишь велел жене собрать на стол — ему хотелось выпить с шурином, чтобы тот хоть немного развеялся. За стол сели и глава семейства, и Ли Цинжуй.
Когда мужчины заняли свои места, Ли Цинвэнь вышел во двор. Четвёртый брат как раз целился из лука в деревянную плаху у стены. Стрела с белым оперением вонзилась в дерево.
— Сынок, — шепотом спросил Ли Цинфэн, — ты слышал, что дядя говорил? Из какой деревни тот старый пройдоха?
— И что ты задумал, брат? — Цинвэнь внимательно посмотрел на него. — Уж не мстить ли собрался? Остынь. Если кого покалечишь — под суд пойдешь. Не стоит такая мразь того, чтобы жизнь из-за неё ломать.
Цинфэн уставился на него, вытаращив глаза.
Цинвэнь, решив, что Четвёртый брат обиделся, продолжил убеждать:
— Можно и без кулаков проучить. Пустить слух о его подлости, чтобы честное имя прахом пошло и никто больше в его ловушку не попался. А еще лучше — делом его придавить. Если кузен Динсинь научится кирпич жечь, монополия того старика рухнет. Одному прибудет, другому убудет...
— Сынок! — перебил его Ли Цинфэн. — Ты где таких слов-то набрался? Я и не слыхал никогда.
Цинвэнь осекся. Помолчав, он негромко ответил:
— В Хунчжоу так говорят... Слышал от старшего брата Цзяна и его людей.
— А-а, — протянул Цинфэн. — Только твои способы больно долгие. От них на душе не легчает. Лучше бы он на своей шкуре почувствовал, каково это — людей обманывать.
— Только не натвори глупостей! — с тревогой воскликнул Сынок.
— Да я и места-то не знаю, что я сделаю? — фыркнул брат. — Вечно ты как матушка — всего боишься.
Ли Цинвэнь, дитя правового общества двадцать первого века, мог лишь промолчать.
«Прости, брат, — подумал он, — за десять с лишним лет учебы я привык чтить закон и твой нрав мне не всегда понятен»
Обед выдался богатым. Маосянь и Цинжуй составили компанию Шаньхэ, и вскоре все трое уже сидели с раскрасневшимися глазами. Госпожа Чэнь в конце концов припрятала кувшин, наотрез отказавшись подливать, и только тогда мужчины принялись за еду. После обеда гостя, который заметно пошатывался, Ли Цинжуй уложил спать на кан в западной комнате.
— Знали ведь, что у брата на сердце кошки скребут, а всё равно столько вина ему дали, — ворчала госпожа Чэнь. — Хмельная тоска — самая горькая.
— Пусть выпьет, — ответил Ли Маосянь. — Если в себе всё держать, еще хуже будет.
Старший брат, у которого тоже голова пошла кругом, ушел прилечь в пристройку.
Отец подозвал младшего сына:
— Сынок, ты ведь что-то хотел спросить у дяди?
Ли Цинвэнь, как раз пристраивавший табурет, замер.
— Я хотел узнать, почему у них обжиг не задается...
— Ты смыслишь в кирпичах? — удивился отец.
— Не то чтобы очень... — замялся юноша. — Видел когда-то, как это делают. Думал, вдруг и здесь так же.
Госпожа Чэнь, услышав это, просияла:
— Сынок, если знаешь способ — помоги брату! Дядя твой к нам всегда со всей душой, а их так жестоко обманули.
— Матушка, я и сам не уверен, — осторожно ответил Цинвэнь. — Боюсь обнадежить дядю, а если ничего не выйдет — только соль на рану посыплю.
— Попытка не пытка! — горячо возразила мать. — Они и так столько раз пробовали, одной неудачей больше, одной меньше — невелика разница.
Ли Маосянь кивнул:
— Рассказывай всё, что знаешь.
В прежней жизни Цинвэня, неподалеку от городка, где он жил, стоял старый кирпичный завод. Хозяева звали родню, друзей, платили мастеру — и обходилось это куда дешевле, чем покупать готовый кирпич. Его дед всегда брал внука с собой на обжиг. Так мальчик и запомнил весь процесс. Он даже помнил, как старый мастер вылепил ему из глины свинку и обжег вместе с партией кирпича...
Ли Цинвэнь знал все шаги — от замеса до закалки, но понимал: знать и уметь — разные вещи. Потому-то он и не спешил с советами. Теперь же он подробно изложил отцу всё, что помнил, деликатно умолчав о том, что сам только в грязи ковырялся.
Рассказ его звучал убедительно. Госпожа Чэнь слушала, затаив дыхание, и всё поглядывала на мужа, ожидая решения. Наконец Ли Маосянь произнес:
— Цинвэнь давно не был у дяди. Пока мы не ушли в новый поход, пусть поживет там немного. И ты, жена, съезди в родной дом на пару дней.
Госпожа Чэнь расплылась в улыбке:
— Тогда я мигом соберу вещи!
— Куда ты спешишь? — осадил её муж. — Отправитесь завтра. Дай брату выспаться.
Сестра уже была на пороге, когда Маосянь добавил:
— И про дела Чэнь Шаньаня при шурине — ни слова.
Шаньхэ и так было несладко, новости о подлости ещё одного родственника только прибавили бы ему горечи.
Вечером, когда дядя проснулся, ему сообщили, что сестра с зятем и племянниками собираются к нему в гости. Он искренне обрадовался:
— Вот и славно! Велю жене каждый день рис варить.
— И не вздумай! — тут же возразила госпожа Чэнь. — Ты не представляешь, сколько эти сорванцы едят. Твой ларь с зерном опустеет быстрее, чем ты моргнуть успеешь!
На следующее утро в доме остались только Ли Цинжуй и госпожа Цзян. Остальные, от мала до велика, отправились вслед за Чэнь Шаньхэ в Лаонювань. Кони и мул семьи Ли были заняты на пахоте у соседей, поэтому мешки с зерном и маленького Ли Чжэнсина погрузили на тележку, которую пришлось толкать самим.
Чэнь Шаньхэ отнекивался, не желая брать гостинцы, но сестра не могла явиться в отчий дом с пустыми руками. Путь в Лаонювань по большой дороге был долгим и кружным, поэтому решили срезать через балку.
Дно оврага, выстланное слоем намытого песка, было ровным и удобным для тележки. Однако Ли Чжэнлян вдруг испуганно закричал:
— Нельзя в балку! Вода придет — всех унесет!
Взрослые во всех деревнях строго-настрого запрещали детям играть в оврагах: стоило в верховьях пройти ливню, как по сухому руслу сносил всё на своем пути стремительный поток. Но, несмотря на крик, глаза мальчишки азартно блестели — страха в них не было и в помине.
— С нами ничего не случится, — успокоила его госпожа Чэнь. — А вот если ты один сюда сунешься, отец тебе так всыплет, что сидеть не сможешь. И я еще добавлю, чтобы неповадно было.
Чжэнлян смешно высунул язык:
— Бабушка у нас грозная!
Шаньхэ, глядя, как племянники по очереди сменяют Ли Маосяня у тележки, вздохнул:
— Хорошо, когда детей много. И в доме весело, и в деле всегда опора... А у меня только Динсинь.
— Ой, ли! — фыркнула сестра. — Нас-то вон сколько было, и что толку? Когда Сынок болел, я в родную деревню как за подаянием ходила. Братья наши только и следили, как бы отец с матерью мне медяк втайне не сунули. Глядели, как на побирушку... Тьфу, до сих пор тошно вспоминать.
В семье Чэнь было семеро детей. Шаньхэ был вторым сыном, а матушка — самой младшей. Характеры у всех были разные, и ладили они плохо. Она была близка только со вторым братом, об остальных же и думать не хотела. Пока родители были живы, Второй дядя пытался их мирить, но после многих обид и сам охладел, навещая сестру лишь раз в пару лет.
— Брат, — мягко произнес Ли Маосянь, — у Динсиня ведь не один он. Вон сколько братьев двоюродных. Будем чаще видеться, помогать друг другу — чем не родная кровь?
Шаньхэ согласно закивал.
После долгих блужданий по извилинам балки, тропа наконец пошла в гору.
— Вон там, внизу, и есть Лаонювань, — указал Ли Цинхун.
С вершины холма открывался вид на большое поселение. Множество домов теснились друг к другу, и среди одинаковых крытых соломой лачуг выделялись несколько добротных строений из синего кирпича под черепицей — видать, там жили самые зажиточные хозяева. Деревня была огромной, раза в три больше их родной Ивовой.
Спускаться было легче, тележка катилась сама, и её приходилось придерживать. В Лаонювани земель было больше, и многие ещё не закончили сев. Завидев путников, работающие в поле люди разгибали спины:
— Ой, неужто это младшая дочка семьи Чэнь? Сколько лет тебя не видели! Если бы не Шаньхэ рядом, и не узнали бы...
— Да всего-то несколько лет прошло, тетушка, — с улыбкой отозвалась госпожа Чэнь. — А вы совсем не изменились, я вас сразу признала!
Так, переговариваясь с односельчанами, они дошли до окраины. У входа в деревню сестра вдруг нахмурилась и отвела взгляд, сделав вид, что не заметила знакомую фигуру. Второй дядя тоже промолчал, ведя гостей прямо к своему дому.
Госпожа Лу вышла за ворота, высматривая мужа, когда её перехватила госпожа Ван. Та всё донимала её расспросами про обжиг, а Лу, не желая ссориться при людях, только отмахивалась, мол, ничего не знает.
Госпожа Ван заглядывала во двор:
— К Динсиню-то люди зачастили, небось, вместе кирпич жечь собираются? Столько лет в учениках пробыл, пора бы и научиться. Чего же вы за лесом месяцами возитесь, а кирпича всё не видать?
— Сноха, мужскими делами я не ведаю, — хмурилась госпожа Лу, пытаясь закрыть калитку. Но Ван придержала дверь рукой: — Уж не правду ли в деревне болтают, что Динсинь твой годы зазря профукал и ни черта не умеет?
Лу уже хотела ответить покрепче, как вдруг увидела мужа и идущих за ним гостей. Её лицо мгновенно преобразилось:
— Утром сорока на заборе стрекотала, я и знала — добрые гости будут!
Госпожа Чэнь шагнула вперед и взяла невестку за руки:
— Вторая тётушка! — ласково позвала она.
Ли Цинвэнь с братьями слаженно поклонились. Ли Чжэнлян тоже раскрыл рот, чтобы поздороваться, но тут же получил легкий подзатыльник. Цинфэн строго произнес:
— Какая она тебе тётушка? Дедушкина жена — значит, величать её должен «бабушка».
Сидящий на тележке Ли Чжэнсин тут же обхватил голову руками и робко исправился:
— Здравствуйте, бабушка!
Пока все обменивались приветствиями, госпожа Ван наконец узнала золовку и криво усмехнулась:
— Ой, сестрица вернулась! Устали, небось, с дороги, идите отдыхать. А мне пора обед варить.
— Ступай, невестка, — крикнула ей в спину госпожа Чэнь. — Не бойся, к тебе обедать не придем! Иди поосторожнее, не споткнись!
Когда гости вошли в дом, госпожа Лу тихо заметила:
— Язык у неё вечно как бритва. Помяни мое слово, она теперь за глаза еще долго тебя честить будет.
— Да когда я от неё пряталась, она тоже молчала редко, — фыркнула матушка. — Пускай болтает, отсюда я её всё равно не услышу.
http://bllate.org/book/15828/1441221
Готово:
