Готовый перевод After the Divorce, I Became the Tycoon’s Sweetheart / После развода я стал любимчиком магната: Глава 51. Возвращение домой - 1

Утро принесло долгожданное облегчение: жар у Чжоу Жуйси спал, оставив после себя лишь лёгкую слабость и липкую сонливость. От его влажных, слипшихся волос исходил тонкий, кисловатый запах пота — последний, призрачный след ночной лихорадки. Но глаза уже блестели живо и ясно, и в них снова загорелся привычный детский огонёк любопытства, вытесняя остатки болезни.

Они быстро собрали скудные пожитки. Хэ Ян постучал в дверь соседней квартиры, чтобы вернуть ключи. Хозяйка открыла не сразу, а когда открыла, мельком скользнула по нему равнодушным взглядом, приняла холодную связку металла и тут же захлопнула дверь перед его носом. Ни «до свидания», ни кивка, ни даже тени вежливости. Щёлкнул замок, отсекая прошлое. Хэ Ян постоял секунду перед обшарпанной дверью, чувствуя, как холод чужого дома остаётся за спиной, и тихо выдохнул. Для неё он был пустым местом. Временным жильцом. Тенью, которая исчезла, не оставив следа.

Снег всё ещё шёл, превращая город в белое, безмолвное царство, и такси, направлявшееся в аэропорт, ползло черепашьим шагом. Дороги обледенели, сцепление шин с асфальтом было отвратительным, колёса то и дело норовили сорваться в занос, заставляя водителя, пожилого мужчину с усталыми, красными от бессонницы глазами, сквозь зубы чертыхаться и крепче сжимать руль побелевшими пальцами, а в салоне пахло табаком и дешёвым освежителем, но Хэ Ян почти не замечал этого — слишком много мыслей теснилось в голове.

Чжоу Жуйси, прильнув носом к холодному стеклу, не мог оторвать глаз от белого буйства за окном. Он впервые в жизни уезжал так далеко от родного дома, и вид падающего снега приводил его в совершеннейший, почти детский восторг — ему казалось, что это и невероятно красиво, и загадочно интересно. Жуйси то и дело оборачивался к Хэ Яну, тыкал пальцем в запотевшее стекло и восторженно восклицал:

— Брат, смотри! Опять снег! Как много снега!

В аэропорту царила гулкая, нервная суета. Из динамиков монотонно сыпались объявления о рейсах, воздух был густым от смеси запахов: дешёвого кофе, разогретой в микроволновке еды и того особого, электрического напряжения, которое всегда витает в местах расставаний. Хэ Ян, боясь, что брат потеряется в толпе, не выпускал его руку ни на секунду. Так они и шли сквозь людской поток: одной рукой он крепко держал ладонь Жуйси, другой тащил тяжёлый чемодан к стойке регистрации. Вокруг сновали люди, спешили по своим делам, говорили по телефонам, смеялись, но для Хэ Яна сейчас существовал только один человек — его младший брат, которого нельзя было потерять в этой безликой толпе. Это была его единственная опора, его семья.

Кека, конечно, летела с ними. Но перевозка собаки стала отдельным, изматывающим испытанием. Хэ Яну пришлось потратить последние силы и нервы, чтобы оформить срочные ветеринарные справки и найти подходящий бокс в круглосуточном зоомагазине. Каждое лишнее движение, каждая проверка документов казалась ему пыткой, словно весь мир сговорился против их побега. Но когда собака, дрожащая от страха, оказалась в надёжном контейнере рядом с их чемоданами, Хэ Ян почувствовал крошечное облегчение. Они были вместе. Все трое.

Но едва они получили посадочные талоны, как динамики разразились сухим, механическим объявлением, и зал ожидания наполнился разочарованным гулом, вздохами и тихими ругательствами. Причина банальна и жестока одновременно — непогода. Рейс задерживался на три часа, а это означало, что вылетят они только в шесть вечера, когда за окнами уже стемнеет.

Хэ Ян тут же набрал номер директрисы детского дома, объяснил ситуацию дрожащим от волнения голосом. Та успокоила его мягко, по-матерински: ничего страшного, она приготовит ужин и будет ждать их к возвращению. Главное — одеваться теплее, не простудиться в дороге!

Для Хэ Яна, давно уже не знавшего ничьей искренней заботы, эти простые слова тронули до глубины души. То тепло, с которым о нём говорили, то ощущение, что о нём кто-то думает, кто-то ждёт, кто-то беспокоится, — это было счастьем. Таким простым, таким забытым и таким необходимым.

Чжоу Жуйси всю дорогу не отходил от брата ни на шаг. Он знал, что он немного... не такой, как все, его разум работал иначе, медленнее, но чище. Он никогда не ездил на скоростных поездах один. В прошлый раз, когда он отправился в столицу искать брата, директриса сама провожала его до платформы и поручила заботам своей старой знакомой, чтобы та присмотрела за ним в пути. А на вокзале Пекина его встретил Хэ Ян, иначе он бы точно потерялся, испугался и заплакал. Лететь на самолёте одному он тем более не рискнул бы — страх перед неизвестностью парализовал бы его, поэтому он послушно, как верный пёсик, держался за руку брата и не рыпался, доверяя ему полностью.

Хэ Ян усадил Чжоу Жуйси в обычном зале ожидания. Ждать больше трёх часов — надо было где-то присесть, иначе ноги отвалятся от усталости. Да и он сам, с растущим животом, долго не простоит — сразу начнут болеть поясница и ныть ноги, отдаваясь тупой болью в спине.

— Брат, ты есть хочешь? Я куплю чего-нибудь, — Жуйси заглянул ему в глаза, готовый в любую секунду сорваться с места и бежать выполнять приказ.

— Не хочу. Посиди лучше, отдохни, — ответил Хэ Ян, стараясь улыбнуться.

— Но у брата же маленький! — Жуйси нахмурился, сосредоточенно наморщив лоб, как будто решал важнейшую мировую проблему. — Он тоже есть хочет. Малыш голодный. Давай я куплю поесть, хорошо? Для тебя и для него.

Чжоу Жуйси было всего девятнадцать, но он умел заботиться о себе и о других, пусть и по-своему, по-детски непосредственно. А уж о малыше в животе брата он пёкся особенно трепетно, словно это был его собственный ребёнок, его маленькое чудо.

— Ладно, — Хэ Ян улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается в груди от этой наивной заботы, и протянул ему купюру. — Вот сто юаней. Купи две порции. Что-нибудь горячее и вкусное. И смотри, не потеряйся, ладно? Никуда не уходи с третьего этажа.

Проводив взглядом брата, послушно поднявшегося на эскалаторе на третий этаж вслед за другими пассажирами, Хэ Ян с облегчением откинулся на спинку жёсткого пластикового кресла. Несколько минут тишины и покоя — то, что нужно его измученным нервам. Он закрыл глаза, прислушиваясь к гулу аэропорта и пытаясь заглушить тревогу, которая всё ещё пульсировала где-то под рёбрами.

Но за час до посадки неожиданно зазвонил телефон, и резкая, пронзительная трель разрезала тишину. На экране высветилось имя, от которого сердце пропустило удар, а кровь мгновенно отлила от лица. Лу Тинфэн.

Хэ Ян замер, чувствуя, как пальцы холодеют, и смотрел на мигающий экран, словно на бомбу замедленного действия.

— У родственников сегодня праздник, первый месяц малышу, — голос Лу Тинфэна звучал пугающе ровно, буднично, словно он обсуждал погоду или расписание встреч. — Где ты? Заеду, заберу тебя. Поедем вместе.

Эта обыденность была страшнее криков. Она стирала грань между реальностью и кошмаром, делая вид, что той ночи насилия, тех сломанных костей и того отчаянного побега в метель никогда не было. Будто они всё ещё были нормальной семьёй, а не жертвой и палачом.

Хэ Ян почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Страх, старый, липкий страх, попытался поднять голову, но он подавил его усилием воли.

— Я... у меня сегодня дела. Не поеду, — ответил он тихо, но твёрдо.

— Где ты? — настаивал Лу Тинфэн, и в голосе его послышались знакомые, властные нотки, не терпящие возражений. Тот самый тон, которым он приказывал, требовал, ломал.

Боясь проговориться, боясь, что голос дрогнет и выдаст его местоположение, Хэ Ян нажал отбой. Экран погас, и тишина вернулась, но теперь она была другой — напряжённой, звенящей. Когда человек твёрдо решил поставить точку, в нём просыпается невиданная смелость или безрассудство, кто знает? Но назад дороги нет.

По привычке, уже ставшей рефлексом, он погладил живот через ткань одежды. Там, внутри, билась крошечная жизнь.

«Сынок, теперь только папа будет растить тебя. Только мы вдвоём. Никто больше не посмеет нас обидеть».

Сдав багаж и Кеку в специальном боксе, Хэ Ян взял Чжоу Жуйси за руку и поднялся на борт самолёта. Он сел у окна и уставился в иллюминатор, за которым было всё так же серо и пасмурно, а облака тяжёлыми, свинцовыми глыбами нависали над землёй, скрывая горизонт.

Это был его второй полёт. Первый, два года назад, был полётом в сказку: тогда он летел к Лу Тинфэну, полный робких надежд и иллюзий, веря, что впереди — счастье. Теперь он летел прочь. Прочь из золотой клетки, прочь от человека, который стал для него источником боли, прочь от прошлого, которое душило и убивало. За иллюминатором тянулись свинцовые, безжизненные облака, и в душе Хэ Яна зияла такая же пустота. Но эта пустота не пугала. Она была холодной, стерильной, но чистой. Это была пустота свободы.

Чжоу Жуйси, кажется, уловил печаль и сомнения брата и неуклюже, но от всей души попытался его утешить, положив тёплую, шершавую руку ему на плечо:

— Брат, не грусти. Я буду защищать тебя и маленького. Обещаю. Я сильный.

— Пф-ф-ф! — Хэ Ян не выдержал и рассмеялся сквозь подступившие к горлу слёзы. Смех вышел хриплым, но искренним. — А с чего ты взял, что будет именно мальчик? Может, девочка?

— Нет, точно мальчик, — Жуйси был непреклонен, как скала, и в его глазах горела абсолютная уверенность. — Тогда мы вдвоём с ним будем тебя защищать. Вдвоём — это сильнее.

В посёлке Чжоу Жуйси считали дурачком, презирали, шушукались за спиной, называли неполноценным, но для Хэ Яна он был самым умным, самым родным и любимым братом на свете. Он умел заботиться без остатка, жалел, боялся, что брату будет больно или грустно. Его любовь была чистой, незамутнённой расчётом или лицемерием, и это было дороже всех богатств мира, дороже любых титулов и денег семьи Лу.

От столицы до южного Цзяннаня лететь было всего три часа. Время пролетело незаметно. Когда они вышли из самолёта, погода встретила их совсем иначе, чем в столице. Здесь тоже было холодно, пронизывающий влажный ветер забирался под одежду, холодило кожу, но снег не шёл. Небо было низким, серым, но воздух пах иначе — сыростью, землёй, чем-то родным и далёким одновременно. Всё было серым, но это была серость дома.

Директриса, одетая в скромное платье-ципао тёмного цвета и плотное однотонное пальто, стояла у выхода из аэропорта и взволнованно вглядывалась в толпу прибывающих пассажиров. Маленькая, сухонькая, с седыми прядями в волосах, но такая родная, такая настоящая. Её глаза искали их с тревогой и надеждой.

— Бабушка! — Чжоу Жуйси заметил её первым и, сломя голову, бросился к ней, повиснув на шее. Он обнимал её так крепко, словно боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, если он ослабит хватку.

Директриса расплылась в счастливой, морщинистой улыбке, легонько похлопывая его по спине и приговаривая дрожащим от волнения голосом:

— Вернулись... Слава небесам, вернулись, — шептала она, гладя Жуйси по спине дрожащими руками. От её одежды, от её кожи исходил тот самый, забытый запах дома: смесь древесного дыма, сушёных трав и старого, доброго дерева. Запах безопасности.

А когда увидела Хэ Яна в белом пуховике и сером шарфе, окинула его внимательным, пристальным взглядом с ног до головы. Вроде бы поправился немного, щёки округлились, исчезла та страшная, костлявая худоба, даже румянец появился на бледных щеках. Только вот взгляд... уставший, измученный, с какой-то затаённой, глубокой болью, которую он тщетно пытался скрыть за слабой улыбкой. Глаза выдавали всё. «Мальчик мой, — пронеслось у неё в голове, — что же с тобой сделали за эти два года?» Но вслух она ничего не сказала — только улыбнулась и раскрыла объятия.

— Бабушка, не узнаёте меня, что ли? — пошутил Хэ Ян, стараясь, чтобы голос звучал бодро и легко, хотя внутри всё дрожало.

— Ой, да как же не узнать! — всплеснула руками директриса, и глаза её заблестели от непролитых слёз радости. — Вырос-то как, Ян Ян, настоящий красавец! И похорошел-то как! Статный, видный.

Директриса знала об их приезде и специально приготовила обильный, домашний ужин, ждала, когда они вернутся, чтобы сесть за стол вместе. Хотя на часах было уже почти восемь вечера, и за окнами выл холодный ветер, но собираться всей семьёй за одним столом — от этого на душе становилось тепло и уютно. В печи уютно потрескивали дрова, отбрасывая на стены тёплые, янтарные блики, а со двора доносился тихий шелест ветра в кронах старых деревьев. Запах тушёного мяса, риса и трав наполнил маленький домик, вытесняя холод улицы. Это был запах дома, запах безопасности.

Хэ Ян привёз директрисе и всем ребятишкам из приюта кучу подарков: столичные лакомства, которых они никогда не пробовали, яркие игрушки, тёплую одежду. Малыши повисли на нём, обнимали за шею и наперебой чмокали в щёки от радости, их звонкий, искренний смех был лучшей музыкой, лечившей израненную душу. Они тянули к нему маленькие ручонки, смотрели большими, доверчивыми глазами, и в этом детском принятии не было ни осуждения, ни жалости, только чистая радость встречи.

Кека, всю дорогу смирно просидевшая в переноске, теперь была выпущена на свободу и тут же стала центром всеобщего внимания. Малыши, забыв о подарках, с восторженным визгом окружили собаку, гладили её по пушистой спине и наперебой угощали кусочками мяса со стола. Кека, никогда в жизни не видевшая столько людей сразу, растерянно виляла хвостом, перебегая от одного ребёнка к другому, и тихо поскуливала от переизбытка эмоций. Директриса, глядя на эту сцену, лишь улыбнулась и махнула рукой:

— Пусть живёт в доме. Где уж ей на улице — замёрзнет.

А директрисе Хэ Ян купил дорогое, качественное термобельё — в эти холода, когда зима вступает в свои права, здоровье было превыше всего. Она сначала отнекивалась, говорила, что не надо, что это слишком дорого, но Хэ Ян настоял, глядя ей прямо в глаза с такой любовью и благодарностью, что она сдалась, утирая украдкой набежавшие слёзы уголком платка.

— Спасибо тебе, сынок, — прошептала она, и в этом простом слове было больше тепла, чем во всех деньгах мира.

Хэ Ян сидел за простым деревянным столом, слушая звонкий смех детей и чувствуя тёплое плечо брата рядом. За окном выл ветер, но внутри было тихо и тепло. Пахло едой, жизнью, настоящим.

«Здесь, — пронеслось в голове, и эта мысль осела в груди тяжёлым, но приятным грузом. — Здесь нас не найдут. Здесь нет места страху».

Он посмотрел на свои руки — больше не дрожащие, не сжатые в кулаки от ужаса. Посмотрел на Жуйси, который смеялся, запрокинув голову. Посмотрел на директрису, которая с любовью смотрела на них обоих.

Это был не дворец. Здесь не было хрусталя и мрамора. Но здесь была любовь. Настоящая, живая, бескорыстная. И ради этого тепла, ради этого права дышать полной грудью, стоило пройти через ад. Стоило потерять всё, чтобы обрести себя.

http://bllate.org/book/16098/1507338