Ощущения от гонок и правда были потрясающими. В лицо бил тугой, пахнущий бензином и разогретым асфальтом ветер, свистел в ушах, заглушая все остальные звуки, мотоцикл под ним ревел, вибрируя всем корпусом так, что дрожь отдавалась в пальцах, а адреналин зашкаливал — то самое чувство настоящего, животного кайфа, от которого перехватывало дыхание, слёзы выступили на глазах и хотелось кричать в голос.
Сюаньсюань, сидя на деревянной скамейке и болтая ножками в ярких кроссовках, неистово хлопал в ладоши и кричал звонким, захлёбывающимся от восторга голоском: «Папуля, как круто! Папуля — самый крутой!»
Остальные парни ушли с Лу Тинфэном гонять на мотоциклах, оставив Чэнь Инаня присматривать за ребёнком. Тот сидел рядом, лениво потягивая из пластиковой бутылки прохладную, пахнущую лимоном воду, и с тёплой, чуть грустной улыбкой наблюдал за малышом. Чэнь Инаню этот ребёнок искренне нравился: в нём слились гены Хэ Яна и Лу Тинфэна, он был необычайно хорош собой — большие, ясные глаза, пухлые щёчки с ямочками, — а ещё очень воспитанный и вежливый. Первые три года его растил Хэ Ян, и, глядя на этого чудесного малыша, Чэнь Инань невольно думал о том, как нелегко тому пришлось — одному, без поддержки, в нищете и унижении. «Он справился. Вырастил такого сына. Не сломался», — с невольным уважением думал он.
— Братец, я хочу покататься на машинке, — Сюаньсюань повернулся к Чэнь Инаню и посмотрел на него огромными, влажными от ветра, умоляющими глазами.
Чэнь Инань погладил его по мягким, пахнущим детским шампунем волосам, чувствуя под ладонью живое тепло детской макушки:
— Подожди, когда папуля вернётся, спросишь у него, можно или нет. Хорошо?
Сюаньсюань послушно кивнул, но глаз с трассы не сводил, и его маленькие пальчики нетерпеливо теребили край лёгкой курточки. Любовь мальчиков к машинам сродни любви девочек к красивым платьям и туфелькам — врождённая, необъяснимая, всепоглощающая, идущая откуда-то из глубины существа.
Сюаньсюань был просто одержим машинками. Когда Лу Тинфэн, раскрасневшийся, взъерошенный, с ещё горящими после гонки глазами и прилипшими ко лбу мокрыми волосами, наконец вернулся, малыш сорвался с места и подбежал к нему, обхватил его ногу обеими руками и, задирая голову, требовательно спросил:
— Папуля, я тоже хочу покататься на машинке! Пожалуйста-пожалуйста!
Лу Тинфэн наклонился, подхватил Сюаньсюаня на руки, и тот тут же обвил его шею пухлыми ручонками, прижимаясь всем телом. Лу Тинфэн чмокнул его в пухлую, пахнущую детством щёчку и сказал:
— Хорошо, папуля покатает тебя. Только держись крепко.
Эта прогулка затянулась до десяти вечера. Солнце давно село, на трассе зажглись фонари, и их резкий, мертвенный свет заливал асфальт, а Сюаньсюань всё не хотел слезать с мотоцикла, капризно мотая головой.
Когда они вернулись домой, Лу Тинфэну показалось странным, что в гостиной горит свет. Мягкий, тёплый, жёлтый свет лился из окна на лужайку, и от этого уютного зрелища у него потеплело на душе. «Наверное, я сам забыл его выключить, когда уходил», — подумал он, глуша мотор, и тишина, наступившая после рёва двигателя, вдруг показалась ему оглушительной.
Но как только он открыл дверь, его встретила гнетущая, давящая тишина. В воздухе витал густой, домашний запах — тушёного мяса, пряных трав, свежего риса, — но сейчас, в этой тишине, он казался не уютным, а зловещим, словно немой укор.
Хэ Ян сидел на диване, скрестив руки на груди, выпрямив спину так, что, казалось, позвоночник сейчас хрустнет, а каждая мышца была напряжена до предела. Его взгляд, холодный и острый, как осколок льда, был устремлён на стоящих в дверях — большого и маленького.
Увидев любимую жену, Лу Тинфэн просиял. «Вернулся! Сюрприз!» — пронеслось в голове, и он широкими шагами направился к дивану, готовясь заключить его в жаркие объятия и вдохнуть родной запах. Но Хэ Ян вытянул руку, упёршись твёрдой ладонью ему в грудь, и жестом, не терпящим возражений, велел обоим встать прямо перед ним. Лу Тинфэн замер, чувствуя, как радость, только что бурлившая в крови, медленно уступает место липкой, холодной тревоге.
— Ну, рассказывай. Где вы были сегодня? — голос Хэ Яна прозвучал ровно, слишком ровно, и от этого спокойствия у Лу Тинфэна по спине побежали мурашки.
— Да так, вывел сына прогуляться, только что вернулись, — Лу Тинфэн попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, а глаза забегали по сторонам, не находя места, куда бы спрятаться.
— И где же вы гуляли? — Хэ Ян даже не моргнул.
— В соседнем парке, на детской площадке... — Лу Тинфэн почесал затылок и переступил с ноги на ногу, чувствуя, как под рубашкой выступает холодный пот.
— Да? Правда? — Хэ Ян приподнял бровь, и в его голосе зазвенел лёд. Он откинулся на спинку дивана и медленно, очень медленно скрестил руки на груди.
Лу Тинфэн уже заподозрил, что Хэ Ян, возможно, что-то знает. «Но мои друзья умеют держать язык за зубами, они бы меня не сдали... Или сдали?» — он нервно сглотнул.
Подумав, он решил стоять на своём и уверенно кивнул, хотя внутри всё сжалось. Тогда Хэ Ян медленно, очень медленно повернулся к Сюаньсюаню и спросил мягким, но от этого не менее страшным голосом:
— Сюаньсюань, скажи папе, куда тебя сегодня водил папуля?
— ...Я... папуля... братец... не знаю, — малыш опустил голову и принялся теребить край курточки.
Хэ Ян с детства учил Сюаньсюаня не врать. Малыш не смел лгать, но и признаться не мог, поэтому только качал головой, повторяя: «Не знаю», и его нижняя губа предательски дрожала.
— Господин Леопард, — Хэ Ян перевёл взгляд на мужа, и в голосе его зазвучала горечь, — я хотел сделать тебе сюрприз. Специально сел на последний рейс, летел несколько часов, чтобы порадовать вас. Думал, приеду — а вы дома, ждёте, скучаете... А вы, оказывается, развлекались до самой ночи.
— Прости, жена, я был неправ, — Лу Тинфэн поник. — Ты голоден? Давай я сварю тебе лапшу...
Увидев это заискивание, Хэ Ян только больше разозлился. «Лапшой он меня решил задобрить? Серьёзно?»
— Я-то голоден, — процедил он. — А ты спроси у сына, голоден ли он?
Сюаньсюань отчаянно закивал, и живот его предательски заурчал. «Не может быть, я же кормил ребёнка! — мысленно взвыл Лу Тинфэн. — Когда он успел проголодаться?» Видя, что Лу Тинфэн всё ещё мнётся и не признаётся, Хэ Ян медленно, с театральной неспешностью достал телефон, открыл WeChat и зачитал вслух пост из ленты друзей, растягивая слова:
— «Сегодня с пацанами гоняли на мотоциклах полдня — одно слово: КАЙФ!» — Он поднял глаза на мужа, и в его голосе зазвучала ядовитая насмешка. — Интересно, кто бы это мог быть?
Затем он увеличил фотографию — Лу Тинфэн на мотоцикле, а перед ним сидит Сюаньсюань, вцепившись ручонками в бак, оба в своих ярких шлемах, — и сунул светящийся экран ему под нос. Лу Тинфэн в ужасе уставился на фото, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Его зрачки сузились до точек. «Кэ Цзюньцзе! Вот же гад! Выложил пост и даже не догадался скрыть его от Хэ Яна?! Да я тебя убью!» — мысленно взвыл он, чувствуя, как к горлу подступает комок паники.
— Ну что? — Хэ Ян склонил голову набок. — Мысленно проклинаешь своего братца за то, что он не скрыл от меня этот пост?
«Он что, мысли читает?! Или у меня на лбу всё написано?» — Лу Тинфэн почувствовал, как по спине пробежал холодок.
Поняв, что пришло время сдаваться, он с грохотом рухнул на колени. Колени больно ударились о твёрдый пол, и острая боль прострелила вверх, но он даже не поморщился. На лице его расцвела самая жалобная, самая заискивающая улыбка, на какую он только был способен:
— Прости, жена, я был неправ! Я просто давно не садился за руль, хотел прокатиться с ребёнком... Это всё Кэ Цзюньцзе! Он меня подбил!
— Ах, просто прокатиться? — Хэ Ян прищурился. — Катался до восьми вечера, пока не покормил сына, и думал, что если упадёшь с мотоцикла, ничего страшного? А если бы что-то случилось? Ты об этом подумал?
Теперь Лу Тинфэн точно понял: среди них завёлся предатель. И этот предатель, судя по всему, выложил в WeChat не только фото, но и все подробности.
— Прости, я был неправ! — повторил он, опуская голову ещё ниже.
А маленький пройдоха Сюаньсюань, мгновенно сообразив, что к чему, и видя, что папа зол, а папуля на коленях, тут же подбежал к Хэ Яну, вскарабкался на диван, обхватил его за шею, звонко чмокнул в щёку и выдал, глядя на Лу Тинфэна с видом победителя:
— Это всё папуля виноват! Папуля плохой! — Сюаньсюань выпалил это так быстро и так громко, что Лу Тинфэн вздрогнул.
— Пф-ф-ф... — Хэ Ян не выдержал и прыснул, прикрывая рот ладонью. Плечи его затряслись, а в глазах, полных слёз, заплясали озорные искорки.
Лу Тинфэн уставился на сына с видом преданного пса, который только что получил удар в спину от лучшего друга. «Вот так союзник! Сдал с потрохами!» Он открыл рот, чтобы возмутиться, но не смог — от этой выходки оба чуть не лопнули от смеха, и даже сам Лу Тинфэн, несмотря на всю трагичность своего положения, едва сдерживал улыбку, чувствуя, как предательски дрожат уголки губ. Хэ Ян, всё ещё с каменным лицом, хотя уголки губ предательски подрагивали, велел Сюаньсюаню встать обратно и продолжил допрос:
— Юный господин Лу Хаосюань, я слышал, ты упрашивал папулю катать тебя на мотоцикле круг за кругом? А когда папуля остановился, чтобы отвезти тебя ужинать, ты плакал, топал ножками и кричал, что не хочешь есть, а хочешь кататься дальше. Так?
Сюаньсюань опустил голову, его пухлые щёчки покраснели, а нижняя губа задрожала:
— Папа, я был неправ.
И тут же, подражая папуле, с грохотом — «БАМ!» — опустился на колени рядом с ним, и звук этот эхом разнёсся по притихшей гостиной. Даже позу скопировал: руки по швам, голова опущена, взгляд в пол. Отец и сын, понурив головы, стояли на коленях, уткнувшись лицом в стену и размышляя о своём поведении. Две пары коленей, две поникшие спины, два взъерошенных затылка — комичная и одновременно трогательная картина.
А Хэ Ян на кухне готовил им лапшу. Он стоял у плиты, помешивая лапшу в кастрюле, и от воды поднимался густой, влажный пар, запотевая холодные стёкла окон. Из кухни доносилось уютное шипение масла, бульканье закипающей воды и умопомрачительный, сводящий с ума запах — жареного до золотистого цвета лука, острого чеснока и пряных трав, — от которого у обоих наказанных текли слюнки, а в животах предательски урчало. В гостиной стояла напряжённая тишина, нарушаемая лишь этими аппетитными звуками и ароматами.
Лу Тинфэн, не поворачивая головы и едва шевеля губами, прошептал:
— Лу Хаосюань, почему ты меня предал?
Сюаньсюань, тоже не поворачивая головы, прошептал в ответ, и его тёплое, пахнущее молоком дыхание защекотало холодную стену:
— Папуля, прости, но я не хочу, чтобы меня ругали. Папа страшный, когда злится. У него глаза такие... такие... — он не нашёл слов и только поёжился, поведя плечами.
— Хм! А теперь ты стоишь здесь на коленях вместе со мной и думаешь о своих грехах. — Лу Тинфэн покосился на сына. — И кто в этом виноват? Кто меня сдал?
— Хм! — Сюаньсюань надул губы и демонстративно отвернулся, так что его взъерошенный затылок теперь смотрел прямо на отца. — Я с тобой больше не разговариваю!
— И я с тобой не разговариваю! — Лу Тинфэн тоже отвернулся, и теперь они сидели спиной к спине, как два нахохлившихся, обиженных воробья.
Крепкая дружба отца и сына в один миг разбилась вдребезги. Они сидели на коленях, отвернувшись друг от друга, и демонстративно молчали, хотя животы обоих уже урчали от запаха лапши. Лу Тинфэн украдкой покосился на сына — тот сидел, надув губы, но тоже явно хотел есть, и его носик то и дело втягивал воздух. «Ладно, — подумал он, чувствуя, как собственный желудок сжимается от голода. — Минут через пять помиримся. Всё-таки вместе страдаем».
http://bllate.org/book/16098/1611508
