Когда Цзи Цюхань вышел из управления, его взгляд неожиданно наткнулся на Цзян Чжаня, поджидавшего на противоположной стороне улицы.
Они не виделись почти месяц.
Там, в отдалении, за бурлящим потоком машин, Цзян Чжань стоял, опершись о дверцу своего автомобиля, и прикуривал. Его стать в ладно скроенном пальто — подтянутая, мужественная, даже хищная — невольно приковывала взгляды проходящих мимо девушек.
Ветер шевельнул его волосы. Цзян Чжань убрал непослушную прядь, поднял глаза и, встретившись взглядом с Цюханем, чуть расслабил сведенные брови.
Машина Цюханя сломалась и стояла в ремонте, так что добираться домой ему предстояло на метро — для чего нужно было перейти через дорогу. Начищенные до зеркального блеска туфли качнулись в одну сторону, потом в другую. И с какой стати, собственно, он должен уступать дорогу?
Стянув форменную куртку и перебросив ее через руку, он решительно зашагал через проезжую часть.
— Эй! Ты куда? — донеслось вслед.
Не оборачиваясь, он бросил через плечо:
— Домой.
— Садись, подвезу.
Видя, что тот и не думает останавливаться, Цзян Чжань в два шага нагнал его и схватил за руку, мгновенно смяв бледно-голубую ткань рубашки на локте.
Цзи Цюхань свел брови к переносице и холодно обронил:
— Отойди. От тебя разит табаком.
Цзян Чжань ничуть не обиделся, только примирительно пробормотал:
— Ладно-ладно, тушу, тушу. — И, мягко подтолкнув Цюханя за талию, усадил в свой черный «Бентли».
Вообще-то Цзян Чжань редко садился за руль сам.
— Что будешь есть? — спросил он, заводя мотор.
За бортом стоял промозглый холод, но в салоне было тепло и уютно. Цзи Цюхань, все еще досадуя на себя за то, что так легко дал себя усадить, демонстративно отвернулся к окну.
— Ничего не хочу.
Цзян Чжань недовольно хмыкнул. На светофоре, выжидая зеленый, он повернул голову и впился взглядом в лицо своего давно не виденного любовника.
У Цзи Цюханя была очень светлая кожа — белая какой-то нездешней, мертвенной белизной. До какой степени? Пожалуй, он напоминал ту белоснежную фарфоровую вазу, что годами пылится в запертом стеклянном шкафу: тонкая, ледяная на ощупь, с холодным голубоватым отливом.
Сейчас же и без того острые скулы заострились еще сильнее, под глазами залегли синеватые тени, и весь он казался бледным, как бумага, — вид до крайности изможденный.
Гнев, который Цзян Чжань копил в себе всю дорогу, вспыхнул с новой силой.
— И в кого ты превратился? Я тебе что наказывал перед отъездом — в одно ухо влетело, из другого вылетело? Вот так ты о себе заботишься?
Цзи Цюхань, ничуть не дрогнув под градом обвинений, ледяным тоном отчеканил:
— Как я о себе забочусь — мое личное дело. Не извольте беспокоиться, господин Цзян.
На сердце у него скребли кошки, но он не собирался показывать слабость. Цзян Чжань же, напротив, сдерживал куда более сильный гнев. Спустя долгую минуту он глубоко вздохнул, беря себя в руки:
— ...Ладно, не будем сегодня вечером об этом. Давай в «Пинаньчжай» заедем, поедим каши. С рыбой, как ты любишь.
— Не хочу.
Оборвав разговор, Цзи Цюхань ледяным тоном добавил:
— Я домой хочу. Если не по пути — высади здесь, я сам доберусь.
Цзян Чжань угрюмо молчал, глядя, как усталость на лице Цюханя уже невозможно скрыть. В конце концов он уступил, крутанул руль и вырулил на Третье кольцо.
Черный «Бентли» нырнул в ворота вполне приличного жилого комплекса.
Едва машина остановилась, Цзи Цюхань, даже не думая приглашать спутника подняться, развернулся и направился к подъезду. Цзян Чжань же неторопливо припарковался и последовал за ним.
Квартира — просторная «трешка» под сто шестьдесят квадратов — была отделана со вкусом, но с налетом холодноватой отстраненности, в излюбленной манере хозяина.
Не успели они закрыть за собой дверь, как за стеной грохнуло так, что, казалось, стены содрогнулись: это с оглушительным треском захлопнулась соседская дверь. Следом раздалась перебранка — мужчина и женщина самозабвенно слали друг друга по матери и к чертовой бабушке, — а затем затихающая барабанная дробь каблуков, словно вбивающих гвозди прямо в бетонные перекрытия.
И как здесь только люди живут с такой звукоизоляцией? Цзян Чжань, хмурившийся с самого подъезда, свел брови к переносице.
— Сколько можно тебе говорить: переезжай в «Юньцзянь»! Там и до работы рукой подать, и тишина. Уперся же в эту развалюху! Ты же спишь как убитый, разве тут выспишься?
Цзи Цюхань пропустил его слова мимо ушей. Повесив куртку на вешалку, он принялся переобуваться в тапочки.
— Нравится — сам туда и переезжай. А мне и здесь неплохо спится.
«Неплохо спится? Под глазами такие круги — хоть к пандам сажай».
Цзян Чжань решил не зацикливаться на этом. Закатав рукава, он направился к холодильнику. Сам он готовил редко, почти никогда, но по сравнению с этим своим любовником, который и к плите-то боялся подойти, молодому господину Цзян пришлось снизойти до того, чтобы взять все в свои руки.
— Ладно, будь по-твоему. Что будешь? Я тебе...
Дверца холодильника распахнулась, явив миру девственную пустоту и хирургическую стерильность полок.
А, нет. Четыре банки пива и две бутылки минералки все же присутствовали.
Цзи Цюхань молча выудил из шкафа коробку с лапшой быстрого приготовления и швырнул ему:
— Только это. Хочешь — ешь, нет — дело твое. Я в душ, отчет писать.
Сжимая в руке коробку с сомнительным содержимым, Цзян Чжань помрачнел еще больше.
— Цзи Цюхань!
Он ворвался в спальню и перехватил его запястье. Голос его, казалось, сочился сквозь стиснутые зубы:
— Ты что, только этим и питаешься?!
Цзи Цюхань, застигнутый врасплох в момент переодевания, стоял с голым торсом. Краска бросилась ему в лицо, но не от смущения — от злости.
— Ты с ума сошел?! Пусти! Какое тебе дело до того, что я ем?!
Цзян Чжань впился в него взглядом и вдруг усмехнулся — той самой усмешкой, когда бешенство уже перехлестывает край и человек скалится, перетирая злость на коренных зубах.
— Какое мне дело? Ты спрашиваешь — какое мне дело?! Я, видно, слишком распустил тебя в последнее время? До того распустил, что ты уже забыл, кто ты такой и где твое место?
Когда Цзян Чжань включал свое «обаяние» хищника, даже у Цзи Цюханя что-то холодное и липкое на мгновение сжималось внутри. Однако языком он продолжал молотить:
— Я отлично помню, что я Цзи! Можешь не напоминать!
— Ну что ж, — процедил Цзян Чжань, — видно, без порки не обойтись.
Не тратя больше слов, он рванул Цюханя за запястье и с силой швырнул на кровать.
Будь Цзи Цюхань в хорошей форме, он, возможно, и не уступил бы Цзян Чжаню, во всяком случае, сумел бы пару раз увернуться и дать сдачи. Но сейчас он был подобен тряпичной кукле — ни сил, ни воли к сопротивлению.
Последние дни он вымотался до предела, отслеживая финальную стадию операции по поимке банды торговцев детьми. К тому же вечером, при задержании, поранил руку. И теперь, когда его дернули за больное место, он не сдержал глухого стона:
— А...!
Хватка на запястье тут же ослабла.
Цзи Цюхань этого даже не заметил. Он рухнул на кровать, и в глазах у него вспыхнули и погасли звезды. В голове билась одна мысль: спросить, по какому праву Цзян Чжань с ним так обращается, кто они друг другу в конце концов? Но рука нестерпимо ныла, боль прошивала насквозь, будто сверлила кость, и сил не осталось ни на вопросы, ни на гнев.
Однако ожидаемой боли не последовало.
Цзян Чжань разжал пальцы. Кровать прогнулась рядом — он лег сзади и притянул Цюханя к себе, укрывая в крепком и горячем кольце рук.
Свет погас. В темноте теплая и сильная ладонь Цзян Чжаня легла ему на ноющее предплечье — осторожно, словно невзначай.
— Хватит. Посмотри на себя, на кого ты похож. Зайка, давай сначала поспим, а? — Голос Цзян Чжаня, полный бессильной нежности, вдруг обволок Цюханя со всех сторон, проник под кожу.
Цзи Цюхань замер на миг, а потом обмяк. Нервы, натянутые как струна целый день, наконец сдали, и он позволил себе утонуть в этой властной ласке, сдаться без боя.
Тихо, еле слышно, он выдохнул:
— Хорошо.
Эту ночь Цзи Цюхань спал крепко. Вернее, он уже давно так хорошо не спал.
Встроенные часы сработали безотказно: ровно в половине седьмого он открыл глаза. Рядом было пусто — Цзян Чжань исчез.
Цзи Цюхань с раздражением плеснул в лицо ледяной водой. Даже после ночи отдыха зеркало отражало изможденное лицо человека, загнанного в угол.
Дело о межрегиональной торговле детьми было из ряда вон выходящим. Наверху подписали «военный приказ»: раскрыть за двадцать дней и доложить результатами прессе. Цзи Цюханя назначили руководителем опергруппы. Месяц он практически не бывал дома: круглосуточная концентрация, работа на износ, без сна и отдыха — это было испытание и для тела, и для духа.
Это изнурение шло с двух сторон: с одной стороны, его собственное беспощадное отношение к долгу, с другой...
Ледяная вода стекала с мокрых волос на лбу, срывалась в раковину. Всегда собранный и невозмутимый офицер Цзи вдруг закрыл лицо ладонями.
Кто он для Цзян Чжаня?
Или, вернее, кто он в его сердце? Любовник, с которым видятся, когда есть свободная минута, и который исчезает с горизонта, когда минуты этой нет? А сам он... за этот бесконечный месяц впервые почувствовал: это ожидание стало особенно невыносимым.
От этого чувства становилось тошно. Цзи Цюхань вытер лицо полотенцем и решил пойти на утреннюю пробежку.
В этот момент в замке входной двери повернулся ключ. Цзи Цюхань, стоя в гостиной, не подал вида, что удивился.
Дверь открылась. На пороге стоял Цзян Чжань с пакетами из ресторана.
Увидев Цюханя, он слегка опешил:
— Ты чего так рано? Сегодня без пробежки. Сначала завтракать, потом еще поспишь.
— Откуда у тебя ключи? — вместо ответа спросил Цюхань.
— Из твоего кармана взял.
Цзян Чжань поставил пакеты на стол, снял пальто и прошел на кухню. Проходя мимо, Цюхань ощутил исходящий от его рубашки утренний холодок — тот, видно, давно уже на ногах.
Цзи Цюхань покосился на пакеты: «Пинаньчжай».
— Я же сказал, что не хочу есть, а ты все равно поперся...
— Все, хорош капризничать, — перебил Цзян Чжань, полушутя-полуугрожающе. Он достал из кухни две тарелки и палочки.
Цзи Цюхань пожал плечами, открыл холодильник, выудил минералку и, отвернув крышку, собрался пить прямо из горлышка.
— Совсем ополоумел? Ледяная же! — рявкнул Цзян Чжань, выхватывая у него бутылку. Холод, который он ощутил кончиками пальцев, лишь подлил масла в огонь. — Сядь за стол и поешь нормально, я тебе горячего налью!
Цзи Цюхань не шелохнулся. Цзян Чжань прищурился.
— Или садишься есть, или мы прямо сейчас с тобой посчитаемся за все. Выбирай, — в его голосе не осталось и следа утренней мягкости.
Быть объектом шантажа всегда унизительно, но сейчас этот шантаж подействовал безотказно: что-то подсказывало Цюханю, что лучше не доводить дело до разборок.
Он отвел взгляд от горящих глаз любовника и, стараясь держаться независимо, направился к столу.
— Давай быстрее, мне на работу. Опоздаю ведь.
Цзян Чжань выложил перед ним кашу с рыбным филе и невозмутимо произнес:
— Ешь не спеша. Я уже отпросил тебя.
Цзи Цюханя будто током ударило.
— Отпросил?! Ты по какому праву меня отпрашиваешь?! У меня сегодня важный доклад!
— Без тебя доклад не состоится? Что, в вашей группе, кроме тебя, никого нет? Неужели без товарища Цзи управление рухнет?
— Цзян Чжань! Какого черта ты решаешь за меня?!
Палочки для еды с громким стуком опустились на стол.
Цзян Чжань поднял на него тяжелый взгляд.
— А по праву того, что я прошу тебя: сядь и съешь эту чертову кашу. Тебя это устраивает?
Спросите, была ли атмосфера за завтраком гнетущей? Была. Но после тарелки ароматной, дымящейся каши с рыбой Цзи Цюхань вдруг почувствовал, как его измученный желудок, который последний месяц жил впроголодь, наконец-то согрелся и перестал ныть. За это время телефон Цзян Чжаня звонил дважды, он, хмурясь, бросал в трубку «угу», «понял» и тут же сбрасывал.
Поев, Цзи Цюхань переоделся и направился к выходу. Цзян Чжань нагнал его уже у двери и схватил за руку:
— Ты куда?
— На работу.
Цюхань потянулся за форменной курткой, висевшей на вешалке, но чья-то рука опередила его, припечатав куртку к месту.
— Не трогай. Раз уж тебе так неймется меня разозлить, давай-ка посчитаемся по-настоящему.
http://bllate.org/book/16525/1506042
Готово:
