Готовый перевод Wu Chang Jie / В оковах непостоянства: Глава 32

— Цзун Цзысяо... ты... ты, животное... отпусти меня!

В ушах звенела унизительная брань, смешивающаяся с прерывистым дыханием. В нос бил густой, сладкий аромат орхидей, тело захлестывали непрекращающиеся волны возбуждения. Перед глазами — смятые простыни и густые, длинные чёрные волосы, рассыпавшиеся, словно тушь по холсту. А еще — фарфорово-белое лицо, алые губы и два влажных, как чистые озера, глаза. Невозможно было сказать, какой именно штрих стал завершающим [1], но эта картина не могла быть более живой. Тот, кто лежал под ним, жил в его сердце.

[1] 点睛 diǎn jīng — отсылка к идиоме 画龙点睛 (huàlóng diǎnjīng) — букв. нарисовав дракона, пририсовать ему зрачки. Выражение означает последний, решающий штрих, оживляющий картину.

— Дагэ... — он услышал собственный голос: дрожащий, сдавленный, неистовый и жадный.

— Не смей называть меня дагэ!

— Ты тоже недостоин им быть, — Он с силой толкнулся вперёд и, глядя на искаженное болью лицо под собой, испытал высшее, ни с чем не сравнимое удовлетворение — и телом, и душой.

— Мерзавец... ублюдок... — Тот был не в силах сопротивляться. В таком положении его гневные проклятия не только не несли в себе угрозы, но даже казались лишь капризами, отчего ещё больше разжигали желание.

Он схватил его за узкий подбородок:

— Почему ты так похудел? Опять плохо ешь? Хочешь, чтобы этот достопочтенный кормил тебя изо рта в рот?

— Пошёл вон!

Он наклонился, слизывая поцелуями слова с его уже покрасневших и припухших губ. Чарующим голосом, в котором сквозила лёгкая насмешка, он прознёс:

— Уже не выдерживаешь? Хочешь, чтобы я тебя отпустил?

— ...

— Назови меня сяо Цзю.

— Ты животное, а не сяо Цзю!

— А ты не тот дагэ, что живёт в моем сердце. Но кто виноват, что ты всё ещё носишь эту шкуру, которая так меня манит? — мужчина прижался губами к его покрасневшему уху и пригрозил: — Зови. Иначе не надейся, что я отпущу тебя до самого утра.

Тот до крови закусил губу. Казалось, он ни за что на свете не желал связывать это имя с мужчиной, который сейчас мучил и унижал его.

— Зови! Ну же, зови!

Ответом ему было лишь упрямое молчание, которое спровоцировало ещё более безумное вторжение.

Море горечи безбрежно — так давай же утонем в нём вместе...

***

Сон был глубоким, но внезапно Се Биань почувствовал, что очень душно и становится всё жарче. Казалось, к нему прижалось нечто обжигающе горячее, постоянно излучающее тепло, отчего всё тело бросило в жар. Нахмурившись, он открыл глаза.

Мешая дышать, на него давило что-то тяжёлое. Он вытянул шею и обнаружил, что поперёк его груди лежит чья-то рука, а на плече покоится черноволосая голова. Половина руки уже онемела, а дыхание сбилось. Но худшее ждало впереди: окончательно проснувшись, юноша осознал, что нечто твёрдое настойчиво трётся о его бедро.

Се Биань, всё ещё щурясь спросонья, в замешательстве уставился на эту голову. Когда до него наконец дошло, что именно в него упирается, в голову мгновенно ударил жар. В тот миг он почувствовал себя так, словно его сварили заживо. Он резко дёрнулся, пытаясь оттолкнуть Фань Ушэ, но никак не ожидал, что на его движение тот отреагирует ещё острее. Бессознательно он ещё крепче сжал его талию и, словно змея, обвил его тело руками и ногами. С его губ сорвалось невнятное бормотание — казалось, он кого-то отчитывал, но слова было невозможно разобрать.

У Се Бианя волосы встали дыбом, а уши покраснели до самых кончиков. Ему хотелось просто вышвырнуть Фань Ушэ из кровати, но он боялся потревожить его раненое плечо. Пока он колебался, горячее дыхание коснулось его шеи. Оно было нежным, как пёрышко, и в то же время дразнящим, словно прикосновение пальцев: жарко, щекотно, душно. Испытывая небывалую неловкость и панику, Се Биань, больше не в силах терпеть, с силой оттолкнул Фань Ушэ.

Вспышка боли вырвала того из забытья: он растерянно открыл глаза. Словно кто-то стёр утреннюю росу с бронзового зеркала, размытая картина перед глазами обрела чёткость. В его зрачках отразилось раскрасневшееся, пылающее от смущения и гнева лицо Се Бианя. Сон и реальность переплелись в хаотичный клубок. Высокая стена, воздвигнутая за сотню лет, в этот миг с грохотом рухнула, рассыпавшись в прах и развеявшись по ветру. Чей-то голос шептал ему на ухо, искушая выпустить на волю запертого в клетке зверя, отбросить все сомнения и вдоволь насытиться. «Поглоти его. Сделай то, о чём всегда мечтал. Он твой, ты можешь делать с ним всё, что захочешь».

Се Биань опешил, увидев налитые кровью глаза Фань Ушэ. Придя в себя, он гневно воскликнул:

— Фань Ушэ, ты что, совсем во сне одурел?!

Этот крик вернул рассеянную душу Фань Ушэ на место. Опустив взгляд и увидев свою выпирающую проблему, он на мгновение застыл.

Се Бианю было так неловко, что хотелось спрятать голову под кровать. Он поправил нижние одежды, встал и попытался рассуждать здраво: Фань Ушэ как раз в том возрасте, когда тело активно растёт, во сне такие вещи не поддаются контролю. Не был ли он с ним слишком строг?

Фань Ушэ сглотнул, но в горле пересохло так, словно там полыхал пожар. Он спокойно спросил:

— Шисюн, что я с тобой сделал?

Се Биань был готов взорваться. Неужели этот мальчишка не мог просто замять тему? Обязательно было спрашивать настолько прямо?!

— Шисюн, — Он поднял глаза на Се Бианя. — Что я сделал? Что я сказал? — Он не знал, не сболтнул ли чего лишнего, пока ему снился подобный сон.

Се Биань сжал кулаки и начал сам искать пути к отступлению:

— Н-ничего. Ты... бормотал во сне, но я не разобрал. В твоем возрасте это... это н-нормально.

Видеть, как Се Биань сгорает от стыда и изо всех сил пытается сохранить невозмутимость, было истинным наслаждением — на это можно смотреть бесконечно. Фань Ушэ слегка облизнул губы. В нем проснулось желание подразнить его, и он с притворным непониманием спросил:

— То, что со мной происходит... это нормально? Иногда по утрам у меня такое бывает. Шисюн, у тебя тоже так?

Се Бианю казалось, что из его ушей повалит дым. Он пробормотал:

— Наверное, у всех... в-всё одинаково.

— Значит, шисюну тоже снятся такие сны?

— ...

Лучше бы он не упоминал о снах! Се Биань тут же вспомнил свой собственный сон на горе Юньдин. Он изо всех сил старался его забыть, и теперь, когда его заставили вспомнить, он почувствовал себя до крайности неловко.

— Шисюн, — Фань Ушэ придвинулся к краю кровати и, не моргая, уставился на него своими ясными, блестящими глазами. — Мне приснилось, что я был без одежды, и вместе с одним...

Се Биань резко зажал ему рот рукой:

— Не говори того, что противоречит правилам приличия.

Фань Ушэ хлопнул ресницами и отвёл его руку:

— Я просто хотел с кем-нибудь поделиться. Я даже не знаю, кому ещё об этом рассказать.

— Я... — глядя на Фань Ушэ, который, казалось, даже кончиками волос излучал растерянность, Се Биань снова начал корить себя. У юноши не было ни отца, ни старшего брата. Как шисюн, он был обязан направить его на путь истинный — это был его непреложный долг. Он перевёл дух. — Я тоже не смогу толком объяснить. Завтра я принесу тебе кое-что, посмотришь и сам всё поймёшь.

— Что принесёшь?

Се Биань понизил голос:

— Кое-какие книжки с картинками. Только наставнику ни слова.

В глазах Фань Ушэ мелькнул лукавый огонёк:

— Хорошо.

— Как твоё плечо? — Се Биань вдруг вспомнил, зачем вообще остался здесь на ночь.

— М-м, немного болит, — Фань Ушэ прикрыл рану рукой.

Се Биань отвёл ворот его одежды и осмотрел:

— Слава богу, не разошлась. Ложись спать и смотри не чеши.

— Ты больше не будешь спать со мной?

— В твоей комнате слишком жарко, — быстро бросил Се Биань. — Я возвращаюсь к себе.

Глядя, как он пулей вылетает за дверь, Фань Ушэ улыбнулся, откинулся на кровать и закрыл глаза. В мыслях тут же всплыли сладострастные, манящие образы из сна: раскрасневшееся лицо того человека, его сдавленный голос и пылающее тело... Всё это сводило с ума. Он обязательно вернёт всё, что принадлежало ему в прошлой жизни. Включая этого человека.

***

На следующий день за завтраком лечебных супов не оказалось, и Чжун Куй был на седьмом небе от счастья:

— Наконец-то ты перестал готовить эту странную бурду! Я уж думал в вегетарианцы податься.

Бо Чжу тоже выглядел так, словно готов был расплакаться от радости:

— Обычная еда всё-таки самая вкусная! До смерти по ней скучал! Ой, то есть... я же и так мёртвый...

Се Биань тихо кашлянул:

— Рана Ушэ почти зажила, так что больше нет нужды в лечебном питании.

— Верно. Избыток энергии и крови тоже ни к чему хорошему не приводят. Во всём нужно знать меру, — кивнул Фань Ушэ.

Се Биань покосился на него, гадая, не было ли в этих словах скрытого смысла. Вернувшись к себе прошлой ночью, он так и не смог уснуть, долго убеждая себя, что делает из мухи слона. В юношеском возрасте такие казусы случаются сплошь и рядом: Фань Ушэ спал, видел сон, он же не специально. Если придавать этому слишком большое значение, то он сам покажется узколобым. Где же тогда его авторитет взрослого и шисюна?

Поэтому после полуденной тренировки с мечом Се Биань взял свои бережно хранимые книги фривольного содержания с весенними картинками и тайком передал их Фань Ушэ. Во время своих странствий по миру смертных он интересовался всякой всячиной и любил покупать разные диковинки. Вот только если всё остальное он покупал совершенно открыто, то эти книжки прятал по всем углам, до смерти боясь, что Бо Чжу найдёт их во время уборки.

Фань Ушэ пролистал обложки, вытащил одну из книг и с нарочито невинным видом спросил:

— Шисюн, а эта книга, «Драгоценное зерцало любования цветами» [2], о том, как правильно любоваться цветами?

[2] 品花宝鉴 Pǐn huā bǎo jiàn — классический китайский роман XIX века, описывающий однополые отношения между актёрами пекинской оперы и их покровителями.

Се Биань в ужасе побледнел и выхватил работу у него из рук:

— Эту читать нельзя!

— Почему?

Се Бианю хотелось поколотить самого себя. И всё из-за того торговца книгами! Тот уверял, что купить пять штук разом выйдет дешевле, и так расхваливал эту, обещая, что она невероятно интересная. Се Биань, заботясь о своей репутации, не решился прямо при нём проверять, насколько она интересная, и купил всё сразу. И только дома, открыв, обнаружил, что она про обрезанные рукава [3]. Он тут же спрятал её подальше и забыл, а сегодня по невнимательности прихватил вместе с остальными.

[3] 断袖 duàn xiù — букв. отрезанный рукав. Это традиционное китайское поэтическое название для мужской гомосексуальной любви. Оно происходит из трогательной истории, случившейся более двух тысяч лет назад во времена династии Западная Хань. Подробнее см. в конце главы.

Фань Ушэ не унимался:

— Почему нельзя? Шисюн, я хочу её прочитать, — С этими словами он потянулся за книгой.

Се Биань спрятал её за спину:

— Она плохая! Даже я её не читал, т-только пролистал. Очень плохая, её нельзя читать. Смотри остальные.

— А мне кажется, название очень изящное. Наверняка это хорошая книга. Я хочу...

— Ничего ты не хочешь! — Се Биань сунул «Драгоценное зерцало» за пазуху, воровато огляделся по сторонам и, убедившись, что никого нет, прошипел: — Запомни, наставник не должен об этом узнать. И Бо Чжу тоже.

— Хорошо, — кивнул Фань Ушэ. — А если мне будет что-то непонятно, я могу спросить у шисюна?

— Посмотришь — и сам всё поймёшь! — в бешенстве бросил тот и стремительно удалился.

Фань Ушэ тихо рассмеялся. Оказывается, у этого человека было столько забавных сторон, о которых он даже не подозревал. В прошлой жизни он упустил слишком многое, но в этой обязательно наверстает упущенное.

От переводчиков

[3] Эта история случилась между императором Лю Синем (посмертное имя — Ай-ди) и его фаворитом Дун Сянем.

Император Ай-ди был настолько очарован красотой и нежностью Дун Сяня, что осыпал его неслыханными почестями. Они буквально не расставались: вместе ели, вместе путешествовали в одной карете и, что самое главное, спали на одном ложе.

Однажды, после полуденного отдыха, император проснулся, но не смог пошевелиться: Дун Сянь, спавший рядом, придавил собой широкий рукав его халата. Дун Сянь спал очень крепко и сладко, и Ай-ди не хватило духу его разбудить. Чтобы не нарушать сон возлюбленного и всё же встать по делам, император приказал слуге принести меч и отрезал свой рукав.

Поступок невиданной нежности для всесильного повелителя Поднебесной.

Помимо «отрезанного рукава», в китайской культуре существовали и другие красивые эвфемизмы для однополой любви:

«Разделённый персик» (分桃 fēn táo): Еще более древняя история о том, как сановник Ми Цзыся откусил от персика и отдал надкушенный плод своему господину, чтобы тот мог оценить его сладость. Этот жест тоже вошёл в историю.

«Страсть Лунъяна» (龙阳 lóng yáng): История о знатном господине, который плакал из-за того, что его красота увянет и он перестанет нравиться правителю.

http://bllate.org/book/17076/1712184