Глава 50. Снежный вихрь
Он говорил небрежно, будто «сойти с ума» для него — дело привычное, а слово «безобразно» в его устах прозвучало даже несколько соблазнительно.
— Правда не хочешь, чтобы я смотрел? — спросил Цзян Чжо.
— М-м, не хочу, — лениво отозвался Ло Сюй.
Губы Цзян Чжо чуть изогнулись в улыбке:
— Хорошо, не буду смотреть. Я закрыл глаза.
К этому времени Юинь уже запечатал небеса: глаз-луна постепенно растаял, а кукловодные нити затрепетали, словно ветви плакучей ивы на ветру, и стали медленно опадать, проплывая мимо них двоих.
— Но мы ведь вместе вошли во двор. Как так вышло, что мы вдруг разлучились? — спросил Цзян Чжо.
— Во дворе был установлен барьер, — ответил Ло Сюй. — То, что было зарыто под землёй, воспользовалось ситуацией и учинило беспорядок, задержав меня.
Вероятно, во дворе были закопаны останки младшего брата Тао Шэнвана. Из-за него заклинания Цзян Чжо перестали действовать, и потому его опутали кукловодные нити.
— Значит, это был ты. Неудивительно, что, когда я очнулся, заклинания снова стали действовать как прежде. Но мне интересно, как ты с ним справился?
— Я велел ему уйти, — ответил Ло Сюй.
— Просто вежливо попросил уйти? — удивился Цзян Чжо. — Это ведь всё-таки божество! Ты сказал ему уйти, и оно ушло, как послушный котёнок? Хм? Ты нарисовал какую-то печать, способную его изгнать?
Ло Сюй, похоже, и не собирался отпускать его.
— Да, — ответил он.
— Тогда мне ещё любопытнее, — сказал Цзян Чжо, — что за талисман способен обратить в бегство падшее божество?
— Талисман Тайцина.
Цзян Чжо поднял два пальца с зажатым между ними смятым талисманом:
— А, такой талисман Тайцина, с тремя кругами? Если так, я был совсем рядом и должен был что-то ощутить, но я ничего не почувствовал.
Это был тот талисман, что Ло Сюй сделал, когда они стояли у ворот, и на нём было нарисовано всего лишь три кружка. Тогда Цзян Чжо не выбросил его именно потому, что сколько ни ломал голову, не мог вспомнить ни одного талисмана, который состоял бы только из трёх кругов, причём разного размера и расположенных, казалось бы, случайным образом.
— Вообще-то я должен был это заметить раньше, — сказал он. — Самый первый талисман, который ты для меня нарисовал, был простым кругом. Потом, какую печать ты бы ни рисовал, всё равно выходили одни кружки.
Конечно, эти круги отличались друг от друга: одни были большими, другие маленькими, какие-то были нарисованы криво. Но несмотря на все различия, эти круги доказывали одно: Ло Сюю вовсе не нужно было рисовать талисманы, чтобы использовать заклинания.
Цзян Чжо продолжил:
— Ладно бы только круги, но их сила пугающе велика.
Ло Сюй наклонил голову:
— А разве большая сила — это плохо?
— Хорошо, конечно, — ответил Цзян Чжо. — Но тогда, на хребте Мингун, я видел печати усмирения зла, которые ты нарисовал на свадебном паланкине, и каждый талисман был красив и точен. Разве это не странно? Такой искусный мастер, способный нарисовать эти печати, не может совладать с силой прочих талисманов. Неужели потому, что другие талисманы рисовать труднее? Я так не думаю. Скорее дело просто в том, что ты умеешь — и тебе нужно — рисовать только печати усмирения зла.
С этими словами он обернулся, подставив лицо ночному ветру, и спросил:
— Как мне тебя называть, Ло Сюй или Тайцин?
Бесчисленные кукловодные нити застилали небо, словно развевающиеся молитвенные флаги[i], переплетаясь и опадая вокруг них. Под багровым небесным сводом двое были так близко друг к другу, что почти сливались в единое целое. Под карнизом старого дома раскачивались, звеня, металлические колокольчики: дин-дон… Взгляд Ло Сюя был опущен. Неизвестно, как долго он смотрел на него.
— Ты меня обманул, — сказал он.
Цзян Чжо не закрыл глаза, и в его янтарных радужках отражалось серебристое сияние. Серебряные пряди струились по его плечам и рукам, словно пролившийся лунный свет. Переплетаясь с чёрными волосами, они напоминали снежные вихри, сорвавшиеся с горной вершины.
В мире существовало множество преданий о боге огненного бедствия, Цзян Чжо слышал не меньше сотни. Но ни в одном из них не говорилось, что Тайцин — самый красивый среди богов. Он был совсем близко, и его дыхание было легче пёрышка. Те самые глаза, которые, если верить легендам, способны испепелить всё вокруг, походили на озёра среди безмолвных заснеженных пиков, и в них от начала и до конца отражался лишь один человек.
Цзян Чжо ощутил жгучее тепло, когда кончики пальцев Тайцина, лишившись опоры, внезапно коснулись его щеки. Они скользнули по его лицу, легко и нежно, и остановились у внешнего уголка глаза.
— Чжиинь, — он поднял веки, и в его взгляде сверкнуло безумие, которое завораживало, лишая рассудка, — ты боишься? Если не боишься, можешь подойти ещё ближе.
Они и без того были так близко, что слышали дыхание друг друга, куда уж ближе? Тайцин смотрел ему прямо в глаза, и его намерение было предельно очевидно… Он и правда сходил с ума и даже не пытался это скрыть. Цзян Чжо открыл рот, чтобы сказать, что не боится, но вместо этого, повинуясь неведомому порыву, приблизился, почти коснувшись губ Тайцина, и прошептал:
— Боюсь.
Боюсь. Это слово прозвучало как приказ, лишив Тайцина последних крупиц самообладания. У него перехватило дыхание, он резко приподнял лицо Цзян Чжо…
И тот поцеловал его.
Дин-дон… Это был звук колокольчиков, звонящих под карнизом, и в то же время — биение сердца Тайцина, застигнутого врасплох. Его взгляд дрогнул, посреди безумия мелькнуло замешательство: он явно не ожидал этого.
— А если боюсь, то не могу подойти? М-м? — в голосе Цзян Чжо звучала улыбка. — Правила можешь устанавливать только ты? Злой бог такой грозный? А если я всё равно хочу…
Едва слово «хочу» сорвалось с его губ, как его снова поцеловали. Дыхание было горячим и сбивчивым. Пальцы Тайцина впились в его лицо, приподнимая его выше.
— М-м!
Внешний уголок глаза Цзян Чжо был растёрт докрасна, его кадык слегка подрагивал, а язык точно захватили в плен. Тайцин словно потерял контроль, и Цзян Чжо весь обмяк под его натиском, как ледяная статуя, тающая в огне, будто даже кости его превратились в жидкость. Во время поцелуя талисман Тайцина, зажатый у него между пальцами, выскользнул и был унесён ветром.
— Тай…
Цзян Чжо протянул было руку, пытаясь схватить бумажный талисман, но Тайцин тут же перехватил его запястье и крепко прижал к себе.
Безумие! Цзян Чжо думал, что поцелуй будет лишь лёгким, мимолётным прикосновением, подобно тому, как стрекоза в полёте касается водной глади — попробовал и отстранился. Кто бы мог подумать, что всё обернётся таким неистовым безумием, словно он был одержим!
Талисман взмыл в воздух и рассыпался пеплом. Температура вокруг поднималась всё выше. Цзян Чжо тяжело дышал, ему было слишком жарко. Одежда его промокла насквозь, по спине и шее стекал пот, онемевший язык покалывало, а ноги ослабли. Он начинал паниковать.
— Ло…
Его язык был прикушен.
— С-с…
Он поспешно попытался отвернуться, но едва он немного повернул голову, как Тайцин тут же притянул его обратно. Поцелуи сыпались на его глаза, на кончик носа, на уголки губ — то лёгкие, то страстные. Он только успел сказать «подожди», как его губы снова оказались запечатаны. Как горячо! Цзян Чжо снова попытался увернуться, и поцелуй Тайцина пришёлся на мочку его уха. Это была настоящая катастрофа: от ощущения влажного жара на коже у него подкосились ноги! Если так пойдёт дальше, он скорее потеряет сознание от поцелуев, чем от жара Тайцина!
— Рывок!
Цзян Чжо хотел сбежать, но Тайцин был рядом и не позволил ему сдвинуться с места даже с помощью заклинания: как только его тело начало двигаться, тот вновь притянул его за запястье в свои объятия. Пресвятые небеса! Эти поцелуи напугали Цзян Чжо, и вся его былая невозмутимость улетучилась. Подняв руку, он начал молить о пощаде:
— Тайцин… Ло Сюй… Хорошо, хорошо! Ещё один поцелуй? Или два? Не можем же мы так бесконечно…
Ресницы Тайцина были слегка опущены. Когда он стоял так близко, безумие в его взгляде читалось особенно ясно. Он не произнёс ни слова, но его глаза горели желанием: хочу целовать, хочу целовать, хочу целовать ещё и ещё!
Цзян Чжо прикрыл губы, прижав к ним тыльную сторону руки, и тогда Тайцин поцеловал его в запястье. Тонкие губы выдохнули жар, словно целовали кусочек нефрита, грозясь растопить его горячим дыханием… Это было невыносимо, невыносимо! Пульс Цзян Чжо бился под губами Тайцина, каждый удар словно обнажал тайны его сердца.
— Цзян Чжиинь, — позвал он.
Поцелуй. И снова:
— Цзян Чжиинь.
Ещё поцелуй.
По телу Цзян Чжо пробежала сладостная дрожь — будто его целовали не в запястье, а в самое сердце.
— Хватит звать… — его сердце бешено колотилось, он был на пределе, — хватит…
Тайцин слегка укусил его, почти ласково. На запястье Цзян Чжо все ещё виднелся след, похожий на тонкую красную цепочку. От укуса душа едва не покинула его тело. Вся его былая ветреность и изящная непринуждённость слетели словно сброшенная маска. Он сам был виноват: повёл себя слишком глупо и беспечно. Он сам бросил это небрежное «боюсь» и сам первым поцеловал Тайцина, вот и оказался теперь в таком жалком состоянии: уголки глаз растёрты до красноты, уши зарделись, на кончике языке всё ещё ощущалось жгучее покалывание от поцелуев, он едва мог говорить!
К счастью, Тайцин кусал недолго и быстро выпустил запястье изо рта. Но и этого хватило, чтобы у Цзян Чжо закружилась голова. Он поспешно убрал руку. Теперь, когда запястье больше не загораживало его рот, они снова оказались лицом к лицу. Видя, как Тайцин приближается, Цзян Чжо в отчаянии выпалил:
— Стой, стой! Давай поменяемся, теперь я тебя поцелую, хорошо?
Эти слова подействовали. Тайцин действительно остановился и чуть приподнял брови, то ли отрезвев, то ли просто сдерживаясь из последних сил. Цзян Чжо чмокнул его, слепо копируя его действия. Температура вокруг тут же понизилась.
«Вот как надо усмирять бога огненного бедствия, — подумал он, облегчённо выдохнув. — Узнай об этом шифу или Ли Сянлин, у них бы глаза на лоб полезли».
Тайцин не двигался и пристально смотрел на него, будто ждал продолжения. Цзян Чжо пришлось поцеловать его снова, и на этот раз Тайцин не позволил ему отстраниться.
— Опять меня обманул, — хрипло прошептал он. — И опять поцеловал.
— Да, опять обманул, опять поцеловал, — ответил Цзян Чжо. — И что же ты, злой бог, первым жалуешься? А?
— Потому что мне неведом здравый смысл.
[i] 经幡 (jīng fān) — нити с прямоугольными цветными кусками ткани, протянутые между горными пиками, иногда с текстами и изображениями, предназначенные для защиты от зла и благословения местности.
http://bllate.org/book/17320/1638253
