— Бо-сюн[1], ну что, присмотрел кого? — У Цзюнь, окинув взглядом выстроившихся в ряд девушек, широко ухмыльнулся.
Все они были знаменитыми красавицами из ведомства Цзяофан. Были среди них яркие и дерзкие, как розы, были утонченно-нежные, словно хризантемы, а были холодные и чистые, точно иней и снег. Словом, каждая была хороша по-своему, и даже мужчина с самым привередливым вкусом сумел бы найти себе ту, что по душе.
Но Бо Кун, пробежавшись взглядом от начала до конца шеренги, лишь покачал головой: его не зацепила ни одна.
На его взгляд, все они были на удивление заурядной внешности. Нет, даже не так — откровенно уродливы. Что ни возьми: руки тощие и слабые, лица гладкие, без единой шерстинки… да они страшнее, чем тот облысевший дикий обезьяний дух с горы Уинь, который так и не сумел найти себе пару.
Да, все верно. Бо Кун был яогуаем[2].
Правда, вот незадача — каким именно, он и сам не знал. Его истинная форма смахивала и на волка, и на лиса, но была куда крупнее, чем у обычных волков или лисов. Все тело покрывала белоснежная, словно снежная пыль, шерсть, а сложением он был поджар и мускулист, точно леопард. Позади тянулся длиннющий хвост — длиннее всего тела! Когда он бежал, хвост развевался за ним белым шелком на ветру или плывущим по небу облаком.
Как говорил тот самый тысячелетний кипарисовый дух, Бо Кун родился из сгустившейся горной энергии и явился прямиком из пустоты. За это ему и дали имя «Кун» — Пустота. А поскольку с пеленок его вырастил тот самый кипарисовый дух, он взял его фамилию «Бо». Так и получилось полное имя — Бо Кун.
Бо Кун родился на горе Уинь, вырос на горе Уинь и путь совершенствования тоже постигал на горе Уинь. По словам кипарисового духа, строго говоря, он даже не был заурядным яогуаем. Он был духовным созданием, рожденным милостью самой природы, которому на роду написано стать бессмертным. Неудивительно, что прогресс у него был стремительный: не прошло и нескольких десятков лет с его рождения, как он уже набил морду всем, кто попадался под лапу в горах, свергнул тигриного яогуая, державшего гору Уинь в страхе целую сотню лет, и сам стал князем яогуаев.
По всем раскладам, с такой скоростью ему оставалось еще чуток поднажать, и он бы вознесся. Но нет. Стоило Бо Куну стать самым крутым яогуаем горы Уинь, как его уровень встал — и ни с места.
Кипарисовый дух сказал, что он уперся в барьер. Хотя Бо Кун и был духовным созданием неба и земли с кристально чистым сердцем, что позволяло ему расти намного быстрее прочих, в этом-то и крылась вся беда. Его сердце было слишком прозрачным. Слишком пустым. Да, он обрел из пустоты звериную и человеческую форму, но сердце его осталось ровно таким же, как в те времена, когда он еще формы не имел: словно ветерок, что гуляет в горах, ни единой пылинкой мирской не тронутый, будто и не живой вовсе.
И что теперь делать?
Кипарисовый дух дал ему наставление:
— Кун, ступай учиться. Среди всех тварей в Поднебесной самые хитроумные сердца у людей. Спускайся с гор и ищи ученья у них — точно не прогадаешь.
А как именно учиться у людей? Да проще простого: завести роман.
Любовь и ненависть — самые сильные из всех страстей. Не зря же в человеческих операх только и поют, что про любовные шашни! А эти их клятвы: «за тобой хоть на край света, хоть на девять кругов ада»? Да у любого уважающего себя яогуая от такого аж зубы сводит.
Вот Бо Кун и спустился с гор, неся на плечах великую миссию — найти себе невесту и закрутить роман.
Только вот найти невесту оказалось непросто. А точнее, найти невесту, которая отвечала бы своеобразным вкусам Бо Куна, было чертовски непросто.
Уже два месяца прошло с того момента, как он спустился с гор… и все впустую.
Но не зря говорят: «подъедешь к горе — дорога сама найдется». И вот, кажется, забрезжил шанс.
Дело было буквально днем раньше. Бо Кун сидел и пил чай в чайной на окраине столицы, а мимо как раз проезжал господин У Цзюнь — тот самый, что сейчас так любезно предлагал ему девушек. В человеческом обществе Бо Кун косил под странствующего воина, а У Цзюнь был отпрыском столичного знатного рода, который даже из дома не выходил без десятка слуг и охранников. По идее, пересечься таким двоим было попросту негде.
Но, как назло, чайная, в которой Бо Кун решил промочить горло, оказалась тщательно продуманной ловушкой, устроенной специально ради устранения У Цзюня. Вся заварка была со специальной добавкой. Работник чайной, не желая впутывать постороннего, уже собирался под любым предлогом выпроводить Бо Куна, но не успел: сначала пришел Бо Кун, а сразу следом нагрянула компания У Цзюня.
Гнать гостя при них — значит, вызвать подозрения. Пришлось работнику подать чай и Бо Куну, а самому повернуться обслуживать У Цзюня и его людей.
Снадобье в чае было специальным дурманящим зельем: оно мгновенно растворялось в воде, так что обычный человек ни за что бы не заметил подвоха.
Но Бо Кун человеком не был. Он поднес чашку к носу, принюхался и учуял неладное.
Правда, голова у Бо Куна, в которой определенно не хватало пары извилин, даже не подумала заподозрить преднамеренное отравление. Он просто подозвал работника и спросил:
— Эй, а тебе не кажется, что сюда чего-то лишнего подсыпали?
Говорил он без всякой задней мысли, в полный голос: ну, не то чтобы орал, но все, кто был вблизи его чайного стола, слышали его отлично. А компания У Цзюня за соседним столом уже поднесла чашки к губам, кое-кто даже успел глотнуть. При этих словах все они замерли, как громом пораженные. Лицо работника исказилось, и тут же со свистом вылетел из топки раскаленный докрасна длинный меч. Взмах руки — и из придорожного леса с шумом и треском высыпали с десяток убийц в масках.
Охрана и сопровождающие У Цзюня, выплюнув чай, выхватили сабли и ринулись на убийц. Пока две банды азартно крошили друг друга в капусту, Бо Кун стоял в сторонке с чашкой в руках, невинно хлопал ресницами и смотрел на происходящее с глубоким недоумением.
Кипарисовый дух же рассказывал, что люди — это вам не яогуаи. Они чтут ритуалы, законы и мораль, не позволяют себе хамства и не дерутся из-за куска еды. Поэтому Бо Кун, спустившись с гор и стараясь сойти за человека, вел себя тише воды ниже травы: не воровал, не грабил, в драки не лез. Даже за этот чай он заплатил честно заработанными деньгами. Сам же таскал людям грузы, между прочим!
И вот тебе раз: люди, которые якобы чтут ритуалы и мораль, вдруг начали мутузить друг друга с таким остервенением, что мясо и кровь летят во все стороны. Да они ничуть не лучше яогуаев!
Этого Бо Кун решительно не понимал. Но, памятуя наказ кипарисового духа — «внизу будь неприметным и не нарывайся», — он не собирался влезать в эту драку с непонятными причинами. Он просто молча поставил чашку и пошел к стойке, где работник принимал деньги, чтобы забрать свою плату за чай.
Как-никак, деньги-то заработаны потом и кровью! Он их еще на свадьбу копил. Чаю не попил, так хоть деньги вернуть. Разве не справедливо?
Забрать свое — дело святое.
Но работник чайной думал иначе. Их тщательно спланированная операция полетела в тартарары из-за того, что этот непонятный парень сунул нос куда не надо. На него и так уже зуб точили, просто руки пока до него не дошли. А тут он сам притащился к стойке. Не разбираясь, чего ему там надо, работник взмахнул мечом и рубанул прямо по нему.
Бо Кун был яогуаем, который не любил нарываться. Но он также был яогуаем, который не привык терпеть, когда на него наезжают, иначе он бы не сверг тигриного яогуая и не стал князем горы.
Зачем две эти банды сцепились, ему было глубоко фиолетово. Кто из них умрет, кто выживет — тоже плевать. Но вот когда работник замахнулся мечом на него самого…
Это меняло дело.
Никто и глазом моргнуть не успел, как пышущий злобой работник с длинным мечом уже лежал на земле.
Работник как раз и был главарем этой шайки убийц, и в боевом искусстве превосходил всех остальных. По-хорошему, с ним не всякий человек справился бы, да и мастер высшего разряда не обязательно бы его одолел. А тут — проиграл какому-то безвестному парню, да еще с такой скоростью, что никто и глазом моргнуть не успел. Всем лишь почудилось, будто Бо Кун легонько его толкнул, а работник уже рухнул наземь, харкая кровью.
Остальные убийцы вмиг переменились в лице. Откуда взялся этот Бо Кун, они не знали, но рассудили так: если он раз за разом срывает им дело, стало быть, он точно из лагеря У Цзюня. И немедленно развернули клинки, решив вначале прикончить этого досадного типа.
И тут они все тоже рухнули наземь.
Люди У Цзюня так и застыли с отвисшими челюстями. Убийцы явились подготовленными, каждый — мастер ратного дела, и со всей своей толпой они еле-еле сдерживали натиск, а тут Бо Кун вообще голыми руками, в одиночку, уложил всех до единого.
Отдубасив противников, Бо Кун оглядел усеянную телами землю: у кого перелом, у кого тяжелое ранение, а уж кто кровью не плюнул, так таких и вовсе нет.
Он ненадолго замолчал.
…Погорячился. Не следовало драться с людьми. До чего же они, люди, хлипкие! Кипарисовый дух ведь наказывал ему, втолковывал без счета: спустишься с гор — не бузи, людей не бей, не калечь и не ешь, а не то преступишь людские законы и тебя схватит управа.
Схватиться с управой, конечно, не страшно: человеческие темницы Бо Куна все равно не удержат. Но вот мужчине, который уже посидел в темнице, жену найти ох как непросто. Люди, когда выбирают зятя, всегда предпочитают добропорядочного мужа с незапятнанным прошлым. Бо Кун и без того с большим скрипом ищет себе невесту, а если на него еще и клеймо сидельца ляжет — тогда уж точно пиши пропало, разве нет?
К счастью, он все-таки сдерживал силу. Вся эта братия отделалась в худшем случае тяжелыми ранами, но ни одного покойника не было. А раз никто не убит, и к тому же это они первые покушались на его жизнь, а он лишь оборонялся, — то, наверное, не схватят же его... да?
Яогуай с нечистой совестью особой уверенности в этом не испытывал. Помолчав какое-то время, он решил дать деру.
Но перед тем, как уйти, не забыл забрать свои деньги за чай. И вот именно эта заминка позволила У Цзюню прийти в себя. Он крикнул Бо Куну:
— Сюнтай[3], постой!
Бо Кун резко остановился. С замиранием сердца, «а ну как этот человек сейчас поволочет меня к начальству?» он обернулся и молча уставился на собеседника.
У Цзюнь о его тревогах и не догадывался. По внешности Бо Кун мог кого угодно обмануть: рослый, черты лица мужественные и четкие, а когда вглядывался в человека своими черными как смоль глазами, они казались холодным омутом без дна — ледником, который не разгадать.
Хотя правда была ровно противоположной. Мысли Бо Куна вовсе не были бездонно-глубокими. Они были до того простыми, что обычный человек просто не мог настроиться на его волну, оттого он и производил впечатление таинственного и глубокого.
Добавить к этому тот трюк, которым Бо Кун только что уложил убийц, — и У Цзюнь оказался полностью одурачен. Он не знал, что Бо Кун из себя представляет, но предположил, что происхождение у того незаурядное. И раз уж этот человек только что спас ему жизнь, У Цзюнь вознамерился свести с ним знакомство. Сложив руки в почтительном жесте, он произнес:
— Благодарю сюнтая за помощь. Еще не спрашивал славного имени сюнтая?
— Бо Кун, — с осторожностью ответил тот.
Бо Кун? У Цзюнь быстренько прокрутил в уме всех, кого знал… нет, этого имени он как будто не слыхал. Он переглянулся с подчиненными, и те тоже один за другим замотали головами. Никто такого имени не слышал.
— Я — У Цзюнь, — представился он. — За спасение жизни, Бо-сюн, я в неоплатном долгу. Прошу Бо-сюна последовать за мной в усадьбу, я велю устроить пир в твою честь.
Он назвал свое имя. Нынешний Сын Неба носит фамилию Чжао, но фамилия «Чжао» сегодня работает далеко не так хорошо, как «У». Покойный император ушел из жизни рано, оставив на троне двенадцатилетнего мальчишку. Много ли государственных дел можно доверить такому карапузу? Власть, разумеется, уплыла в чужие руки, а эти руки принадлежали прославленному ныне великому военачальнику У Шэну.
Со дня кончины покойного императора минуло уже десять лет, и все эти годы У Шэн крепко держит бразды правления. Малолетний государь давно возмужал, но за эти десять лет фракция У расползлась по двору и за его пределами, словно могучее дерево с разветвленными корнями, которое никому не под силу расшатать. Так что истинным хозяином столицы сейчас был именно У Шэн.
У Цзюнь приходился У Шэну единственным сыном. Сам он, в отличие от отца, не стяжал ни обилия боевых заслуг, ни воинской славы, зато ему повезло с родителем. Стоило кому-то услышать его имя — и все наперебой бросались заискивать. Вряд ли Бо Кун станет исключением, думал он. А уж когда тот попадет к нему в усадьбу, у него будет сколько угодно времени, чтобы разузнать всю его подноготную.
Но, против ожиданий, Бо Кун отказался:
— Не пойду, у меня еще дела.
У Цзюнь опешил:
— Какие же важные дела у Бо-сюна?
Если человек отвергает даже возможность примазаться к клану У, значит, дела у него и впрямь какие-то чрезвычайные. И Бо Кун с самым серьезным видом, который подобает при важных делах, строго изрек:
— Мне нужно искать жену.
У Цзюнь снова опешил:
— И где же сейчас твоя уважаемая супруга?
Бо Кун:
— Не знаю.
У Цзюнь:
— ...А как она выглядит?
Бо Кун:
— Не знаю.
У Цзюнь:
«...»
У стоявших позади стражников тоже были такие лица, будто слова застряли у них в глотке. После этого разговора слепого с глухим У Цзюнь наконец уяснил: то «искать», которое имеет в виду Бо Кун, и то «искать», которое имеет в виду он, — это два совершенно разных «искать».
Уяснив это, он рассмеялся:
— Бо-сюну всего-то и нужно, что найти жену? Да разве ж это трудно? Кстати, я ведь так и не отблагодарил Бо-сюна. Поедем со мной в столицу, и ручаюсь: еще до наступления ночи у Бо-сюна будет жена, и Бо-сюн вместе с женой вступит в брачные покои, и проведет с ней отрадную весеннюю ночь[4].
Тут настала очередь Бо Куна опешить. Он уставился на У Цзюня с полнейшим недоверием. И это о них, что ли, рассказывал кипарисовый дух, о таких вот добросердечных людях с горячим сердцем? До чего же люди, оказывается, добры. Яогуай мысленно подивился такому везению и тут же, без лишних слов, отправился с У Цзюнем в столицу.
А дальше случилась та самая сцена в ведомстве Цзяофан. Девицы из заведения выстроились перед Бо Куном в ряд, выбирай любую. Один ряд не подошел — сменили на другой.
У Цзюнь, пока Бо Кун выбирал, вел с ним беседу. Бо Кун, не чуя подвоха со стороны этого доброго человека, к тому же изрядно захмелев после нескольких чарок — а У Цзюнь был завсегдатаем винных застолий, — выложил ему и свое происхождение, и всю свою историю.
Правда, личину яогуая он спрятал намертво. Это кипарисовый дух вдалбливал ему несчетное число раз: ни одному человеку нельзя раскрывать свою природу яогуая, даже собственной жене.
Поэтому некоторые подробности он слегка подправил, и до ушей У Цзюня долетела такая версия: Бо Кун — с детства выросший в горах охотник, родителей нет, имеется только престарелый дед, все боевые навыки переданы дедом, живет охотой, а с гор спустился по дедову наказу — найти себе жену.
Родословная выходила, прямо скажем, простоватой, но У Цзюнь поверил. В конце концов, боевое мастерство Бо Куна и впрямь было невиданным: если бы он не только что спустился с гор, в мире боевых искусств о нем бы уже гремела слава. К тому же, пообщавшись с ним подольше, У Цзюнь понял: Бо Кун — человек прямой и до наивности простодушный: ну точно долго жил в горной глуши, не зная людей. Видимо, дед Бо Куна — некий отшельник-мастер, передавший свое несравненное искусство единственному внуку, а теперь, не в силах больше смотреть, как внук прозябает вместе с ним в одиночестве, велел тому спуститься с гор и найти себе жену.
Домыслив всю предысторию до конца, У Цзюнь загорелся желанием сойтись с Бо Куном еще ближе. Таких мастеров и среди подчиненных его отца было раз-два и обчелся. Если он представит Бо Куна отцу, отец точно обрадуется и, глядишь, будет меньше его бранить.
Впрочем, это дело пока не к спеху. Сейчас главное — подыскать Бо Куну жену по вкусу, чтобы тот остался доволен.
Вот только вкусы у Бо Куна оказались до того привередливыми, что даже У Цзюнь, с детства купавшийся в роскоши, так не привередничал. Перед ним сменили уже три партии красавиц, а он так ни на одну и не указал.
У Цзюнь не привык угождать другим. Поначалу он еще терпеливо помогал Бо Куну выбирать, но потом махнул рукой — пусть ищет сам, а себе подозвал двух девиц посимпатичнее, чтобы разливали вино.
Тех убийц, что напали на него, уже отволокли в его усадьбу и взялись допрашивать с пристрастием. Сегодня ночью У Цзюнь планировал заняться делом и выбить из них, кто стоял за покушением. Но стоило ему пропустить пару чарок, как его обуяла похоть, и он принялся развлекаться с девицами из заведения.
— Бо-сюн, к чему такая разборчивость? Выбрал бы себе любую, да и дело с концом! Не последняя же, мужчине ведь и не одна жена положена, — У Цзюнь, обнимая обеих разом, левой рукой стискивал тонкую талию девы в голубом, а правой тянулся губами к виноградине, которую подносила дева в розовом. Когда губы коснулись пальцев, У Цзюнь игриво поцеловал нежную подушечку девичьего пальца, и дева в розовом томно застонала.
Разойдясь вовсю, У Цзюнь не забыл пригласить и Бо Куна. Ущипнув деву в розовом за нежную щечку, он предложил:
— Может, Бо-сюн тоже попробует?
— Нет, — отрезал Бо Кун. — Мне нужна только одна жена.
Хоть Бо Кун, спустившись с гор, до сих пор ровным счетом ничего не понимал в людской любви, все эти душераздирающие любовные истории из опер всегда рассказывали об одном мужчине и одной женщине. Видимо, по-настоящему сильную любовь нельзя делить на много частей.
Он упорствовал, и У Цзюнь махнул на него рукой. Пока он, смеясь, забавлялся с двумя девицами, в зале незаметно сменился музыкант. У Цзюнь поначалу не обратил на это внимания, но в один из промежутков между заигрываниями и вином он вдруг скользнул взглядом по тому, кто тихо перебирал струны цитры в углу.
Музыкант оказался мужчиной, но черты его лица были до того тонкими и изящными, что затмевали любую женщину. Словно искусно ограненный прекрасный нефрит. Один нечаянный взгляд, и в нем читалась тысяча оттенков соблазна.
— У-гунцзы[5], выпейте же еще вина!.. — дева в розовом снова потянулась к нему с чаркой.
Но в этот раз У Цзюнь даже не взглянул на нее. Уставившись в сторону музыканта, он вдруг резким движением, словно отмахиваясь от чего-то назойливого, оттолкнул заслонявшую ему обзор деву в розовом.
Дева упала на пол, винная чарка со звоном разбилась вдребезги, но она не посмела и тени гнева выказать. Она тут же рухнула на колени, рассыпаясь в извинениях перед У Цзюнем.
Звон разбившейся чарки привлек внимание всех в зале. Руки музыканта на струнах тоже замерли.
Заметив, что тот смотрит на него, У Цзюнь поманил его пальцем.
— Иди сюда, — приказал он свысока, точь-в-точь как подзывают собачонку.
Музыкант прикусил губу. Казалось, он колебался, но мгновение спустя послушно приблизился.
— Налей вина, — скомандовал У Цзюнь.
Музыкант закатал рукава и наполнил для него чарку.
Он протянул чару У Цзюню, но тот не взял ее, а вместо этого ухватил музыканта прямо за запястье и резким рывком, застав того врасплох, притянул к себе на колени.
У Цзюнь потянулся погладить это изящное, как нефрит, и ясное, как луна лицо, и с усмешкой протянул:
— А я и не знал, что в ведомстве Цзяофан водятся такие сокровища...
Шлеп!
Лица всех присутствующих в зале разом побелели, будто музыкант сбил не руку У Цзюня, а ударил каждого из них по лицу.
В следующее мгновение все до единого пали на колени. Музыкант тоже побелел как полотно. Лишь после того, как его ладонь, движимая нестерпимым отвращением, сама собой опустилась на руку У Цзюня, он осознал, что натворил.
В ужасе он вскочил с колен У Цзюня и рухнул на пол, умоляя:
— Простите, У-гунцзы, я не нарочно!
— «Не нарочно»… — У Цзюнь потер ударенную руку, и в голосе его не читалось ни гнева, ни веселья. Он похлопал по месту рядом с собой и приказал: — Сядь сюда.
Лицо музыканта побелело еще больше, губы задрожали:
— У-гун…гунцзы... я цингуань…[6]
— Цингуань? — У Цзюнь расхохотался, будто услышал отменную шутку. Он поднялся, подошел к коленопреклоненному музыканту и, глядя на него сверху вниз, пару раз хлопнул ладонью по его щеке. Не больно, но унизительно донельзя. — Шлюха еще выделывается, будто недотрога?
Одновременно он махнул рукой, и двое его людей, все это время стоявших на страже в зале, выступили вперед.
— Сорвать с него одежду! Сегодня ночью я открою этот бутон[7]! — отдал приказ У Цзюнь.
Подчиненные рявкнули «Есть!» и, зайдя с двух сторон, прижали музыканта к полу, с треском срывая с него одежду.
В зале было полно народу: девицы, подносившие вино, музыканты, игравшие мелодии, слуги, сновавшие с блюдами… но У Цзюнь и не думал никого выставлять. Он нарочно желал растоптать достоинство этого музыканта прилюдно, превратить в пыль.
Продажный певец смеет перечить ему? Следует преподать ему хороший урок.
Музыкант отбивался, пытаясь удержать на себе одежду, но его руки, знавшие только переборы струн, не шли ни в какое сравнение с руками этих вымуштрованных годами стражников. Он был совершенно беспомощен, и в итоге лишь чувствовал, как с него срывают одежды.
Чудовищное унижение пополам с ужасом захлестнули его. Он жалко молил У Цзюня о пощаде, но тот лишь смаковал зрелище, словно захватывающую пьесу. А чтобы сполна насладиться этим спектаклем, он нарочно велел своим людям сбавить темп: пусть раздевают помедленнее.
Среди музыкантов в зале были и те, кто в обычные дни водил с ним дружбу, но сейчас никто не осмелился вступиться. Кто дерзнет перечить господину У Цзюню? Даже император не смеет.
Им оставалось только молча, с болью в сердце смотреть, как его терзают.
Бо Кун тоже смотрел, но его мысли отличались от мыслей остальных. Он не смаковал унижение, как У Цзюнь, не упивался растаптыванием чужого достоинства, но и не испытывал жалости, как прочие. Он просто смотрел — так же, как человек глядит на траву или дерево. Ни одной мысли в голове, ни тени чувств.
Но когда он заметил, как в полных отчаяния и унижения глазах музыканта вдруг промелькнул жестокий, отчаянный блеск, а в рукаве сверкнуло что-то острое, в пустоте души Бо Куна шевельнулось что-то вроде интереса.
Он понял: этот человек готов на последний бросок, хочет утащить У Цзюня с собой в могилу. Однако, осознав это, Бо Кун так и остался сидеть на месте недвижимо. До этого музыканта ему не было дела. До У Цзюня — тоже. Он был яогуаем, не ведающим людских чувств, не понимающим людских отношений. Желания спасать кого-либо у него не возникло вовсе.
Но этот ожесточенный, чуть покрасневший взгляд музыканта напомнил ему зайца, загнанного в тупик на горе Уинь. Заяц перед смертью тоже смотрит такими глазами, а потом из последних сил отчаянно лягает его, прежде чем он с хрустом перегрызает зайцу горло.
Хорошо все-таки в горах! Можно обернуться в истинную форму и вольно гонять зайцев, не боясь, что люди раскроют в тебе яогуая. Бо Кун слегка затосковал и оттого невольно засмотрелся на музыканта дольше обычного.
Впервые его взгляд задержался на ком-то так надолго. У Цзюнь это заметил. Сперва он опешил, а затем его лицо озарилось догадкой:
— Бо-сюну по вкусу мужчины?
Бо Кун все еще мысленно гонял зайцев. Он толком не расслышал, что сказал У Цзюнь, и на автомате брякнул:
— Угу.
«Вот оно что! А я-то думаю, с чего это Бо-сюн ни одной девицы выбрать не может».
У Цзюня осенило окончательно. Он махнул рукой, приказывая подчиненным остановиться и не срывать с музыканта последнюю нижнюю рубаху. Тем самым он невольно спас себе жизнь.
Со смехом он объявил:
— Раз Бо-сюну по вкусу такое, то пока пощадим его. Сегодня же ночью отошлем его в покои Бо-сюна, пусть Бо-сюн сам приструнивает его не спеша.
— Угу… А?! — Бо Кун все еще думал о зайцах.
Когда же до него наконец дошло, было уже поздно.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] -сюн (兄) — почтительное обращение к старшему или равному по положению мужчине, буквально «старший брат».
[2] Яогуай (妖怪) — чудовище, демон; сверхъестественное существо в китайской мифологии.
[3] Сюнтай (兄台) — уважительное обращение к мужчине, сочетание «старший брат» + «господин».
[4] Весенняя ночь (春宵) — идиоматическое обозначение брачной ночи.
[5] Гунцзы (公子) — «молодой господин», почтительное обращение к сыну знатного лица.
[6] Цингуань (清倌) — артист в увеселительном заведении, оказывающий услуги только как музыкант или певец, без интимных услуг.
[7] Открыть бутон (開苞) — эвфемизм, лишение невинности.
http://bllate.org/book/17615/1641842
