Это, само собой, тоже было вхождение в брачные покои авторской методики Бо Куна.
Главным образом потому, что кипарисовый дух толком не объяснил, как именно в них входят. Кипарисовый дух, тоже будучи яогуаем, разительно отличался от пустоголового Бо Куна: он не только разбирался в людях, но и научился у них ритуалам, приличиям и чувству стыда. Поэтому, когда речь заходила о подобных вещах, стыд не позволял ему выражаться слишком прямо, и он лишь туманно сказал: «Войти в брачные покои — значит возлечь со своей женой».
Бо Кун тут же все уяснил: войти в брачные покои равно вместе поспать.
Поэтому он закутал Чу Ичэня в одеяло, улегся с ним плечом к плечу и прекраснейшим образом проспал всю ночь.
Ему спалось сладко, а вот Чу Ичэнь так и не сомкнул глаз. Он решительно не мог взять в толк, что за приемы у этого мужчины.
Если он к нему равнодушен, с чего бы тогда пить с ним цзяобэйцзю и заходить в брачные покои? А если питает интерес, то что означает это лежание плечом к плечу, будто двое закадычных дружков?
Хотя нынешнее положение, прямо скажем, было для него скорее благом: не пришлось, перебарывая тошноту, обслуживать незнакомого мужчину. Непредсказуемые действия Бо Куна держали Чу Ичэня в постоянной тревоге. Сердце висело в пустоте: неизвестно, какой еще фортель тот выкинет следом.
Ценой бессонной ночи Чу Ичэнь выяснил: никакого фортеля не последует. Бо Кун просто спал. И качество его сна было превосходным — продрых до самого рассвета.
Наутро, когда Чу Ичэнь, не спавши всю ночь, обзавелся темными кругами под глазами, Бо Кун, набравшись душевных и телесных сил, встал, полный бодрости. Первым делом, едва открыв глаза, он повернул голову в сторону.
Стоило ему шевельнуться, как Чу Ичэнь тут же снова насторожился. Он увидел, как мужчина приподнялся, вытянул шею, заглянул ему в лицо, а мгновение спустя вдруг протянул руку и под чутким, напряженным взглядом Чу Ичэня из-под длинных ресниц приставил палец к его носу. Затем с таким видом, будто с плеч свалилась гора, он шумно выдохнул.
Чу Ичэнь: «?..»
Если ему не показалось, этот жест… он что, проверял у него дыхание?
Да, именно так. Бо Кун проверял у него дыхание. Даже укутав Чу Ичэня в одеяло так, что ни одной щелочки не осталось, яогуай все равно боялся, что его хрупкая жена вдруг помрет посреди ночи.
По правде сказать, Бо Кун и сам спал не так уж безмятежно. Посреди ночи ему на короткое время приснился кошмар: будто он наконец-то женился, но не успел приступить к учебному процессу, как — бах! — уже стал вдовцом. Именно поэтому, проснувшись, он первым делом и кинулся проверять, не помер ли Чу Ичэнь.
Теперь, убедившись, что человек жив, яогуай с облегчением полностью повернулся к Чу Ичэню, который все еще не постиг, зачем Бо Кун с утра пораньше щупает его дыхание, и блаженно окликнул:
— Лаопо[1].
Чу Ичэнь: «……»
Ему, мужчине, когда другой мужчина называет его «женой», следовало бы по логике ощутить оскорбленное негодование. Но главное его чувство сейчас было не возмущение, а полнейшее недоумение.
Если бы Бо Кун хотя бы переспал с ним, Чу Ичэнь еще понял бы это обращение. Но они всего-то провалялись ночь плечом к плечу, по-дружески, ровным счетом ничего не делая… и он называет его «лаопо»?!
Мозг Чу Ичэня окончательно одеревенел. Каждое действие Бо Куна с прошлой ночи повергало его в растерянность. Он решительно не поспевал за ходом его мыслей.
Поэтому на обращение Бо Куна он никак не отреагировал.
Бо Куну, впрочем, ответа и не требовалось. Он единолично постановил: раз они с Чу Ичэнем проспали вместе ночь, стало быть, отныне они муж и жена.
А что полагается делать, когда стали мужем и женой? Точно. Кипарисовый дух говорил: нельзя кусать жену, нельзя отнимать у нее еду, надо во всем ей уступать — словом, надо быть добрым к лаопо.
Бо Кун, роясь в памяти, разглядывал Чу Ичэня. Кусать его? Да у него и в мыслях такого не было! Его жена хоть и не померла посреди ночи, но вид имела неважный: круги под глазами черные, того и гляди, прямо сейчас, у него на глазах, отдаст концы.
Что до отнимания еды…
Дикие звери всегда охраняют свою добычу. На горе Уинь жила, например, одна волчья пара. В обычное время они были не разлей вода, друг другу шерсть вылизывали, а как дойдет до трапезы — сцепятся не на шутку, грызутся за самый жирный кусок так, что клочья шерсти летят.
На еду Бо Куна обычно никто не покушался. А кто пытался — тех он отмутузил так, что больше не смели. Он привык безраздельно владеть всей своей пищей. Но князь яогуаев, которого на горе Уинь боялись все, до дрожи боялся отнимать еду у этого хилого человека. Даже не будь наставлений кипарисового духа, он все равно боялся бы. Этот человек и так еле жив, куда ему выдержать пару ударов лапой?
Так. Не кусать и не отнимать еду. Это понятно. Но как еще быть добрым к жене?
Бо Кун припомнил то, что видел за два месяца внизу. Мужчины, добрые к своим женам, кажется, отдают им все самое хорошее. Например, дают много денег: люди, похоже, очень любят деньги.
Придя к этой мысли, Бо Кун тут же кинулся рыться в своей одежде. Он извлек кошель и, словно поднося сокровище, сунул его Чу Ичэню в руки. С сияющими глазами он объявил:
— Дарю тебе.
«……»
Чу Ичэнь машинально принял кошель. Даже не раскрывая его, по ощущениям в ладони и по звону внутри он понял: там деньги.
Этот мужчина дает ему деньги? Это что, награда?
В ведомстве Цзяофан и впрямь порой попадались гости, сыпавшие щедрыми подачками. Чу Ичэнь и сам получал их несколько раз. Но Бо Кун… Он взглянул в сияющие, полные тайного ожидания глаза мужчины — совсем как у щенка, — вспомнил всю череду его предыдущих поступков, и что-то подсказало ему: истина, скорее всего, сильно отличается от его догадок.
Но в чем же истина? Чу Ичэню казалось, что мысли Бо Куна разгадать труднее, чем чьи бы то ни было на его памяти. Всякий раз, когда ему мнилось, что он наконец понял намерения мужчины, следом происходило нечто, заставлявшее его усомниться в собственной вменяемости.
Чу Ичэнь решил больше не гадать. Он уже открыл было рот, чтобы спросить прямо: что именно Бо Кун творит с прошлой ночи? — но Бо Кун вдруг резко поднялся и сказал:
— Ты, наверное, проголодался? Пойду-ка раздобуду тебе поесть.
И, не дав Чу Ичэню и слова сказать, Бо Кун, свято уверенный, что хороший муж должен раскормить жену до белой пухлости, стремительно оделся и ураганом вылетел наружу.
Чу Ичэнь остался сидеть в комнате, тупо глядя в распахнутую дверь.
Прошло немало времени, прежде чем он наконец осознал: Бо Кун и вправду отправился добывать завтрак.
По логике вещей, Бо Кун был гостем. Пусть никто не знал, кто он такой, но раз его привел У Цзюнь, это Чу Ичэнь должен был бы прислуживать ему. А вышло так, что Бо Кун с превеликим усердием умчался сам, да до того усердно, что у Чу Ичэня на миг возникло обманчивое чувство, будто не Бо Кун пришел развлечься с ним, а он сам развлекся с Бо Куном.
Продолжая недоумевать, Чу Ичэнь, пользуясь отсутствием Бо Куна, встал, оделся и наскоро умылся. Как раз когда он вытирал лицо, за дверью вдруг послышались крадущиеся, вороватые шаги. В дверном проеме показалась голова: пришедший, одетый под слугу, ухватился за косяк и, осторожно заглядывая внутрь, тихо позвал:
— Гунцзы…
Чу Ичэнь вытер лицо полотенцем, обернулся и обратился к Юнь Мо, стоявшему за дверью:
— Входи, он ушел.
Юнь Мо тут же проворно проскользнул в комнату. Он оглядел Чу Ичэня с головы до ног и, заметив темные круги у того под глазами, сдавленным голосом воскликнул:
— Гунцзы, как же ты страдал этой ночью!
Чу Ичэнь: «……»
— Да особо-то и не страдал, по правде сказать… — Чу Ичэнь осекся на полуслове, не зная, какими словами описать вчерашние чудные действия Бо Куна.
Но эта его заминка для Юнь Мо выглядела как попытка утешить, скрывая боль. Тот разрыдался еще пуще:
— Семейство У — хуже свиней и собак! Мало того, что довели гунцзы до такого падения, так еще и не отпускают, вынуждают гунцзы прислуживать мужчине! Если бы господин и госпожа узнали, как бы я перед ними ответ держал…
Он плакал все горше. В ведомстве Цзяофан мало кто просыпается спозаранку, но на всякий случай Чу Ичэнь поспешно на него зашикал. Он подошел к двери, выглянул, проверил и, плотно притворив дверь, вернулся и вкратце объяснил Юнь Мо обстановку. Он и впрямь не страдал: Бо Кун, если не считать того, что проспал с ним бок о бок целую ночь, ровным счетом ничего не делал.
— Ничего не делал? — не поверил Юнь Мо. — Гунцзы, ты меня утешаешь? Какой мужчина, явившись в Цзяофан на ночь, станет ничего не делать?
— …Он действительно ничего не делал. — Прежде Чу Ичэнь и сам бы не поверил, но Бо Кун заставил его поверить.
Бо Кун не только ничего не делал, но еще и с превеликим рвением побежал добывать завтрак. Да, и еще он подарил Чу Ичэню кошель.
Тут Чу Ичэнь вспомнил про кошель и снова достал его. Юнь Мо заметил и спросил:
— Гунцзы, что это? Он дал тебе чаевые?
То, что там деньги, сомнений не вызывало. Но чаевые ли?.. Чу Ичэнь открыл кошель, и едва наружу показались серебряные монеты, как Юнь Мо тут же присвистнул — не от восхищения, а от пренебрежения.
— Вот же жмот! Это что за чаевые такие? Кот наплакал…
В кошеле лежало мелочью около пяти-шести цяней серебра. В таком месте, как ведомство Цзяофан, где деньгами швыряются без счета, такую сумму и слуге-то подать стыдно.
— Это, наверное, не чаевые… — задумчиво проговорил Чу Ичэнь.
Он успел понаблюдать: У Цзюнь, как единственный сын У Шэна, в деньгах, разумеется, недостатка не знал. Одежда на нем была из особого шелка, поставляемого из Цзяннани, того же сорта, что и для императорского двора. А вот Бо Кун, явившийся вместе с У Цзюнем, носил самую простую холщовую одежду для простонародья. В таком наряде, не приведи его У Цзюнь, ведомство Цзяофан, принимающее лишь знатных гостей, еще подумало бы, пускать ли его.
Чу Ичэнь не знал в точности происхождения Бо Куна, но со всех сторон было видно: это не отпрыск знатного рода. Так что это и впрямь были не чаевые. Уж больно мелкими монетами набит кошель: похоже, хозяин копил их долго. Скорее всего, содержимое кошеля — это все деньги Бо Куна до последней монеты. Никто не раздает на чай все свое состояние разом.
Чу Ичэнь поделился догадкой с Юнь Мо, и число озадаченных увеличилось еще на одного.
— Так что же он творит? — в растерянности проговорил Юнь Мо. — И завтрак гунцзы побежал добывать, и все деньги отдал… Прямо будто за новобрачной ухаживает…
Голос Юнь Мо стих. Он осознал, что сболтнул лишнего. Его гунцзы — человек до крайности гордый, и уж точно не потерпит, чтобы его называли словечками вроде «женушка». Особенно после вчерашнего, когда его чуть не принудили, словно женщину, обслуживать мужчину.
Но, к счастью, Чу Ичэнь не разгневался. Слова Юнь Мо заставили его задуматься: вся череда поступков Бо Куна и правда походила на обращение с новобрачной женой. Прошлой ночью он еще и цзяобэйцзю с ним пил, и в брачные покои входил… оба дела исполнил, пусть и таким способом, какой обычным людям в голову не придет. И последовательно прошел все этапы, а наутро еще и сменил обращение.
Чу Ичэнь вспомнил блаженно-сияющий вид Бо Куна, когда тот назвал его «лаопо», и лицо его сделалось странным. Если его догадка верна… то неужто Бо Кун настолько прост?
Он же не пятнадцатилетний неопытный юнец. На вид Бо Куну было за двадцать. Как можно в таком возрасте ничего не смыслить?
Кстати, каково вообще происхождение Бо Куна? Если он не из богатой семьи, то как спутался с У Цзюнем? И У Цзюнь, кажется, весьма ему благоволит: вчерашний прием был устроен безо всякой экономии.
Пока Чу Ичэнь предавался размышлениям, дверь, которую он только что плотно закрыл, вдруг с грохотом распахнулась. На пороге стоял не Бо Кун, а худощавый и долговязый мужчина с вытянутым лицом и выступающими скулами, придававшими ему желчный и придирчивый вид.
Это был один из управляющих ведомства Цзяофан, по фамилии Хуан. Хуан-гуаньши[2] и нравом был под стать наружности, язвительный и мелочный. Там, где другие управляющие закрывали глаза на мелкие провинности, он непременно цеплялся. А порой и без всякой вины выискивал эту самую провинность, чтобы устроить разнос и рукоприкладство. И неважно, будь то востребованная девица или последний слуга-уборщик. Поэтому все в заведении его побаивались.
Юнь Мо не был исключением. Тем более сейчас Хуан-гуаньши вошел с перекошенным от злости лицом и бамбуковой плетью в руке. Сразу видно, не с добром пожаловал.
Завидев Хуан-гуаньши, Юнь Мо мигом подскочил с табурета и, точно перепуганный хомяк, спрятался за спину Чу Ичэня.
Сердце у Чу Ичэня тоже екнуло. Он понял, что девять из десяти, пришли его бить за вчерашнее. Вчера он прогневил У Цзюня, и хоть У Цзюнь уже преподал ему урок, наказания от начальства все равно не избежать. Ночью не пришли только потому, что ночью он должен был обслуживать Бо Куна. А теперь, когда Бо Куна нет, Хуан-гуаньши явился требовать ответа.
Так и вышло. Хуан-гуаньши с порога разразился бранью:
— Чу Ичэнь, ты что, забыл, кто ты есть?! Совсем страх потерял, самого У-гунцзы посмел оскорбить?!
— Но гунцзы — цингуань! Изначально он продает только искусство, не тело! — набравшись духу, вступился за Чу Ичэня Юнь Мо.
— Цингуань? — Хуан-гуаньши усмехнулся. — Докатился до такого места, а все еще «продаю искусство, не тело»? Все мнишь себя знатным господином? Вот что я тебе скажу: кем бы ты ни был раньше, хоть самой принцессой, — попав в ведомство Цзяофан, все становятся продажными тварями! У-гунцзы велит раздвинуть ноги — раздвинешь. Велит задрать зад — задерешь. Хватит корчить из себя недотрогу! Сегодня я преподам тебе хороший урок!
С этими словами Хуан-гуаньши замахнулся бамбуковой плетью, целясь Чу Ичэню по руке.
Это было привычное здесь средство воспитания. Ведомство Цзяофан — заведение казенных гетер. Попадали сюда почти всегда дочери осужденных сановников либо пленницы из вражеских государств. Прежде они жили в роскоши, окруженные всеобщим обожанием, а в одночасье оказавшись здесь, разумеется, не желали покорно сотрудничать. Тогда приставленные к ним управляющие прибегали к разнообразным карательным мерам: морили голодом, кололи иглами, хлестали плетьми, вынуждая знатных девиц склонить голову.
Чу Ичэню, когда он только попал сюда, тоже несколько раз доставалось. Потом стало легче: по счастью, он был мужчиной, и его участь была не так горька, как у женщин. Если он старательно учился играть на цитре и послушно выступал перед гостями, наказаний удавалось избегать.
Все эти годы он жил с крайней оглядкой: не допускал, чтобы его избивали за плохую игру, но и не позволял своему мастерству слишком выделяться и привлекать внимание нежелательных гостей. В ведомстве Цзяофан он был самым заурядным музыкантом: награды обычно обходили его стороной, но и брань — тоже.
Однако в этот раз избежать наказания не удастся. Чу Ичэнь знал: перечить Хуан-гуаньши нельзя — будет только хуже. Поэтому он плотно сжал губы и приготовился молча стерпеть несколько ударов, дав управляющему выпустить пар.
Но ожидаемого удара не последовало. Рука Хуан-гуаньши с занесенной плетью уже взметнулась вверх, но в последний миг ее крепко перехватила другая рука, протянувшаяся из-за спины. Владелец руки одновременно произнес:
— Ты что делаешь?
Все трое разом обернулись к двери.
Вернулся Бо Кун.
Комментарий переводчика: дорогие мои читатели, я пока не вошла в ритм с этой новеллой, поэтому постараюсь просто выкладывать по одной-две главы в день-два, без привязки ко времени. Примерно через недельку, когда закончится вычитка «Этот подданный, который никак не умрет» возьмусь за нашего длиннохвостого яогуая всерьез! (ಠ_ಠ)
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Лаопо (老婆) — буквально «жена», просторечное обращение мужа к жене.
[2] Гуаньши (管事) — управляющий, надзиратель.
http://bllate.org/book/17615/1642345
