Глава 19. Встреча с кабаном — удача прёт
Линь Фэн и не ожидал, что случайно найденная лиана окажется такой удобной. Погладил её — тонкую, с мизинец толщиной.
«Интересно, можно ли с ней заключить контракт? Фэнтези и культиваторских романов я перечитал уйму — вдруг и моё маленькое желание исполнится, и у меня появится питомец-боец».
В постапокалипсисе он почти всё время просидел на базе, возделывал поля и, надо сказать, принёс немало пользы её обитателям — поставлял зерно и овощи. Те несколько раз, что выбирался наружу, вступать в кровавую битву особо не доводилось, и ни одного подходящего оружия он так и не обзавёлся. Не глядя побросал четырёх фазанов в заплечную корзину. Подумал немного, прокусил кончик пальца и капнул кровью на лиану, вливая туда же древесную силу…
Минута, вторая, третья — ничего.
— Ц-ц, и впрямь перечитал романов, сбрендил, дурак… — Линь Фэн скривил губы, не пощадив и самого себя.
Отбросил ничуть не изменившуюся лиану и нагнулся собрать кладку — шесть или семь мелких зеленоватых яичек. Пожарить с диким луком — объедение. Потратил каплю крови — считай, разогнал кровообращение, и ладно. Отряхнул руки, закинул корзину за спину и собрался домой — добычей он был весьма доволен. На отброшенную лиану даже не взглянул.
И потому не заметил произошедшей в ней едва уловимой перемены…
Солнце уже стояло над головой — близился полдень. В лесу кроны лежали так густо, что свет лишь просачивался сквозь щели, и жара не донимала — напротив, было уютно. Линь Фэн весело шагал обратно. Сегодняшний день вышел на диво удачным — днём внезапного обогащения. Вдруг где-то впереди послышался шорох. Линь Фэн замер и развернул духовное чутьё.
Ого! Везение это или невезение?
Первый же выход в горы — и сразу крупный зверь.
То, что другим не встречается за всю жизнь, ему попалось сейчас!
Метрах в двадцати впереди кабан весом в двести-триста цзиней, безобразный до жути, рыл землю в поисках корма. Зверь был почти взрослый: чёрно-бурая щетина стояла дыбом, мощные короткие ноги, грузная, налитая туша. На крупной башке хищно торчали клыки сантиметров по десять с лишним. Из пасти вырывалось утробное «хорк-хорк» — одно зрелище пробирало до дрожи. Судя по направлению башки, кабан двигался вниз, к деревне. Этого допустить было нельзя. Он только получил охотничье свидетельство и отвечал за лес. Если кабан спустится и потопчет крестьянские поля — быть беде.
Через месяц начиналась жатва, урожай — кровь и жизнь земледельца.
Линь Фэн, впрочем, не испугался. Видывал тварей и пострашнее. Подумаешь, дикий зверь. Думал он лишь о том, как этого кабана прикончить. Заставить врезаться в дерево? Удушить? Или сперва удушить, а потом добавить пару ударов ножом? Иначе не объяснить — он не хотел ничего сочинять.
Размышляя, случайно наступил на сухую ветку.
В двадцати метрах кабан развернул башку в его сторону, низко опустил рыло, дважды с шумом выдохнул и, развернув тушу, ринулся прямо на Линь Фэна.
Линь Фэн изумился: до чего чуткая тварь, и бросок — молниеносный. Резкий уход в сторону, взмах — и древесная сила толкнула зверя. «Ба-бах!» — кабан врезался в дерево и переломил ствол. Пока зверь лежал оглушённый, Линь Фэн одним прыжком настиг его, взметнул тесак и обрушил лезвие — сверкнуло, и удар пришёлся точно в шею. Кровь мигом залила палую листву. Кабан отчаянно задрыгал ногами, с хриплым визгом пытаясь подняться и поддеть человека. Линь Фэн взмахнул окровавленным тесаком ещё дважды. Громадная туша наконец рухнула. Лапы ещё судорожно подёргивались, из острой пасти толчками вырывалось сиплое дыхание — и постепенно стихло. Тогда Линь Фэн приблизился и лезвием полоснул по сонной артерии, выпуская кровь. Подумал было, не выпотрошить ли, но тут же покачал головой.
Не профессиональный он мясник. Знал про обескровливание только из случайного короткого видео.
Что до вкуса — эту свинью он есть не собирался: мясо кабана вонючее и жёсткое.
Оглядел залитую кровью землю, достал из корзины верёвку, стянул конечности — и медленно потащил тушу вниз. Сила у прежнего тела и впрямь были недюжинная, но волочь двести-триста цзиней — дело выматывающее. Хорошо, что у Линь Фэна имелся дар: он добавил древесной силы, и туша пошла так легко, будто кто-то подталкивал её сзади.
До склона дотащил без труда. Со склона оглядел, что творится внизу. Женщин, собиравших дикие травы, уже не было, только двое ребят ещё возились со свиной травой.
Линь Фэн убрал энергию, надрывно поволок кабана дальше, спотыкаясь на каждом шагу, то останавливаясь, то опять налегая. Пока кто-то из ребят не поднял голову и не заметил на склоне согнутую фигуру. Мальчишка разинул рот, неверяще протёр глаза и завопил:
— Ничего себе! Что это тащит братец Линь Фэн? Огромное! Чёрное! Глыба!
Это был Линь Сяомань. Он каждый день заготавливал траву свиньям и зарабатывал трудодни. И каждый день, утром и днём, крутился в этом месте.
— Сяомань, ты чего орёшь?
Линь Эргоу, уже забивший свою корзину и собравшийся домой обедать, услышал его крик.
— Смотри, Эргоу! Это братец Линь Фэн. А что это у него за спиной?
— Не знаю… Какая-то зверюга. Ой! Такая огромная — уж не кабан ли? — Эргоу подпрыгнул от возбуждения и побежал навстречу.
— Братец Линь Фэн! Братец Линь Фэн! Что это?
Двое ребят семи-восьми лет впервые в жизни видели такую тушу.
Линь Фэн внимательно всмотрелся в детей и лишь через миг припомнил, чьи они.
— Эргоу, Сяомань! Быстро бегите за бригадиром — пусть людей зовёт, кабана тащить!
Он и сам собирался сдать зверя в бригаду, а помощь была бы кстати.
— А? О! Сейчас-сейчас! Бежим! Братец Линь Фэн, ждите здесь!
Линь Сяомань спохватился первым, схватил Линь Эргоу, и они припустили со всех ног.
— Давайте-давайте, только под ноги смотрите, не упадите!
Когда дети скрылись из глаз, Линь Фэн вытер с лица пот.
В здешнем июне уже стояла настоящая жара.
А самое пекло ещё впереди — в июле-августе температура доходила до сорока. Хорошо, что кругом горы и густая зелень; в иные годы выше тридцати шести-тридцати семи не поднималось.
Но всё равно — жарко.
— Ой, да это ж Линь Фэн! Никак, с охоты? — какая-то тётка прошла мимо и глянула.
— Боже мой, да это кабан! Вот это парень Линь! Сила! Да тут, поди, двести-триста цзиней? — всплеснула руками коротко стриженная женщина.
— Тихоня, а дела вершит неслыханные! Какова ж удаль — кабана завалить! Ц-ц-ц, аж глядеть страшно.
— Парень Линь, мы уже здесь!
Тут по межам, по тропинкам повалил народ — мужики средних лет, молодые парни.
Впереди бежал бригадир Линь Дацзюнь — лицо его горело восторгом, шаги были лёгкими. Остановился перед Линь Фэном, ощупал взглядом с ног до головы и быстро спросил:
— Ты не ранен?
Не то чтобы он сильно тревожился, но ведь у парня всего несколько дней как затянулась рана на голове — и вот опять усидел на месте!
И надо же — напоролся на такого зверя. Не будь у него сноровки или хоть капли везения — ранение было бы меньшей из бед, а то и жизнью поплатился бы.
Глава 20. Деревня потрясена, ползут слухи
— Ничего, дядя. Мне повезло: кабан сам врезался в дерево, оглушил себя, а тут я с тесаком. Забирайте тушу в деревню, пусть это пойдёт в счёт моей сдачи бригаде. Взвесьте, и если недобор — я позже доберу.
С теми, кто искренне о нём заботился, Линь Фэн был сама приветливость. От природы он не был бессердечным и не собирался идти по жизни волком.
Кто к нему с добром — тому он воздаст вдвойне.
Кто со злом — тоже получит вдвое.
Словом, за добро платит добром, за обиду — обидой.
— Идёт! Забираем! — Линь Дацзюнь не колебался и тут же велел селянам тащить кабана.
В деревне у парня была нехорошая слава. Сдаст кабана — сельчане хоть раз наедятся мяса, глядишь, и отношение смягчится.
Линь Сяомань с Линь Эргоу неслись с криками через всю деревню, и жители ближних домов, заслышав шум, высыпали на улицу. Кто выскочил с плошкой и жевал на ходу. Кто с ребёнком на руках стоял у обочины и тянул шею. Детвора и вовсе с гиканьем неслась следом за взрослыми.
— Ух ты! И правда кабан! Чёрный, здоровенный! Сколько мяса!
— Матерь божья, да если б такой поддел — не меньше пары костей бы переломал!
— Ой, люди, будет у нас мясо!
— Мясо! Мясо! Будет мясо!
— Здорово! Мам, хочу мяса!
— Пап, беги скорей, а то всё расхватают!
— Этот Линь Фэн всегда молчком ходил — и поди ж ты, такое умеет?
— И не говори. Вечно на работе как в воду опущенный: ни поздоровается, ни ответит, чёрная туча, и всё тут — только и знает горбатиться.
— Было бы у меня такое умение — я бы каждый день мясо ел.
— Хм, размечтался. Тут как повезёт — а не повезёт, так и на клыки нарвёшься. Видал, какие клычищи? Пропорет — и дыра в теле.
— И как же Линь Фэн его завалил? Когда он таким крутым стал?
— Вот и я о чём. Раньше, бывало, подстрелит фазана или зайца, а нынче — такой огромный зверь! Он что, проснулся, что ли?
— Ха! Может, у него судьба такая железная, что даже кабана насмерть задавил? — раздался пронзительный голос.
— Ш-ш-ш…
— Чего?
— Чтобы человек задавил кабана судьбой? Они ж не родня! Ты чего несёшь, больная?
— Хм! Верьте не верьте, а я что вижу, то и говорю. Раньше этот Линь Фэн ходил молча, на всех зверем глядел — аж жуть брала. И разве не он на днях в горах тяжело расшибся? А тут на тебе — уже на ногах, да ещё и кабана завалил. Странно всё это. Хотите верьте, хотите нет — а живучий он, ох живучий.
Это говорила старуха лет шестидесяти — сухопарая, с острым взглядом, ввалившимися щеками и заострённым подбородком. Сразу видно — сплетница, из тех, что точат языки и не могут стерпеть чужого счастья. Это была тётка Чжоу, когда-то выданная замуж в Дацзян из Сяохэцуни. В доме у неё было два сына, дочь и двое внуков — полная чаша, что называется. Только нрав имела прескверный — любила поболтать и завидовала сильно к чужой удаче. А поскольку к тому же была желчна и любила помыкать невесткой и дочерью, домашние держались от неё подальше, и отношения стояли ледяные. Сама тётка Чжоу, впрочем, полагала себя безгрешной: во всём, мол, виноваты непочтительные дети, неблагодарные волчата. В итоге семья разделилась, и в доме остались лишь два старика. Деревенские общаться с ней не любили.
— Тьфу! А я не верю. Сегодня мясо будет — я радуюсь. А ты раз такая умная — не ходи мясо есть!
— Вот-вот…
— Хм! С чего это я не пойду? Я тоже жительница Дацзяна. Ишь чего удумали!
— Эй, бабка, ты чудная какая-то! Сама же хаяла кабана — не иначе из ума выжила.
— Сам из ума выжил! Вся твоя семья из ума выжила!
И так, переругиваясь на ходу, стайка немолодых тёток не отставала от процессии с кабаном. Каждая боялась, что мясо расхватают без неё. Линь Фэн плёлся последним. Он не стал увязываться за деревенскими. Свернул в проулок и пошёл домой — вся одежда была в крови и провоняла кабаньей вонью, терпеть не было сил. А то бы, услышь он речи той старухи, — непременно бы ответил. Уважение к старости и забота о младших для него тоже имели границы.
— Дядя, ты опять поранился? — донёсся тоненький молочный голосок, в котором уже дрожали слёзы.
— Ох, нет-нет! Дядя сегодня завалил кабана. Это кабанья кровь, и пахнет от неё жуть.
Не подходи пока, дай дяде помыться, а потом уж обниму.
Увернувшись от объятий карапуза, Линь Фэн скинул корзину и юркнул в баньку — окатиться холодной водой. Жара стояла — холодный душ был в самый раз. Отвергнутый карапуз поджал губы, смахнул слёзы с глаз и подошёл к заплечной корзине. Заглянул — и замер в изумлении. Раз, два, три, четыре… семь зеленоватых яичек! И яркие, красивые фазаны.
Дядя у него такой сильный!
Губёнки растянулись в гордой улыбке. Он тоже хотел стать таким же сильным, как дядя. Сжал кулачок и с корзинкой в руках принялся перекладывать яйца. Минут через десять Линь Фэн, посвежевший, в чистой одежде — белой рубашке с короткими рукавами и тёмно-синих брюках, пусть и в заплатках, но аккуратных — вышел, на ходу протирая мокрые волосы тряпицей.
— Ого, да наш Аньань у нас хозяин что надо, просто маленький рачитель! — он ничуть не преувеличивал: их карапуз был трудолюбив не по годам. В три года сам наводил порядок в доме, подметал двор и ещё вызывался готовить и мыть посуду. А про огород и говорить нечего.
Вот он какой — ангел, а не ребёнок.
— Хи-хи, я ещё маленький и большие дела делать не умею. Но я постараюсь поскорее вырасти.
Линь Няньань засмущался от похвалы, но на сердце у него пело.
— А я уже сварил кашу.
— Ого! Аньань просто молодчина! Дядя сейчас быстро приготовит пару блюд, перекусим на скорую руку. А хочешь — сделаем курицу?
Линь Фэн присел на корточки, чтобы встретиться с ним глазами, и ласково потрепал по голове. Потом живо поднялся и зашагал в кухню — сам он уже изрядно проголодался.
Линь Няньань отчаянно закивал:
— Хочу.
И засеменил следом — помогать на кухне.
Линь Фэн же про себя прикидывал: ночью надо наведаться в пещеру духовного молока — сколько там набралось? Капли-двух хватит подлечить и себя, и малыша, а средство это сильнейшее. Оба они — и он, и племянник — заморыши, тощие, как после голодного мора.
Минут через десять сели обедать. Простая каша, но густая; фазаньи яйца, жаренные с диким лучком; припущенные овощные сердцевинки; и маринованные огурцы. По меркам деревни — обед хоть куда. Сразу после еды укладывать карапуза спать он не стал. Вместо этого взял на руки и понёс смотреть представление.
— Сокровище, пойдём к старшему дяде — там будут разделывать кабана. Не испугаешься?
— С дядей мне ничего не страшно.
В сердце Линь Няньаня его дядя был самым сильным, и, пока дядя рядом, ему было всё нипочём.
На центральной площади Дацзяна в это время кипело столпотворение. И те, кто поел, и те, кто только улёгся вздремнуть, — мужики, бабы, старики, дети — все собрались вместе.
Радость-то какая: будет мясо, пир горой!
И только одно обсуждали: что это с Линь Фэном стряслось — то ли прозрел, то ли ещё что?
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется
http://bllate.org/book/17839/1709030
Готово:
