Дожди закончились, и настала пора весенней пахоты.
На полях старейшины Яга уже показались первые всходы. Шу Ли тоже закончил вскапывать землю за церковью, сформировал гряды и посеял первые в своей жизни семена.
До перерождения ему ни разу не доводилось заниматься сельским хозяйством — да и желания когда-либо разбивать собственный огород у него не возникало.
Но ничего не поделаешь. Для уроженца Китая еда — основа жизни, а в этом мире с ней было туго. Если он хотел жить лучше, оставалось только самому взяться за земледелие и постепенно обеспечивать себя всем необходимым.
За это время семья старейшины Яга здорово ему помогла.
Например, научила пользоваться тяжёлым плугом для вспашки земли.
Вообще Шу Ли был из тех людей, кто предпочитал по возможности никого не обременять. Ему не хотелось становиться для семьи старейшины Яга ещё одним голодным ртом.
К тому же он всё-таки взрослый человек.
Поэтому, обнаружив в церковном складе мотыгу, он даже обрадовался.
Это был первый шаг его сельскохозяйственного плана.
Пусть сам он никогда прежде не работал в поле, зато пересмотрел немало книг и роликов на эту тему. Казалось бы, что сложного? Поднял мотыгу, опустил — главное, сил не жалеть.
В его воображении работа, конечно, шла бы медленно, зато в ней было что-то от возвращения к простой жизни, к истокам. Даже своеобразная романтика.
Но стоило ему впервые взять мотыгу в руки, как все эти романтические мысли мгновенно испарились.
Она оказалась чертовски тяжёлой.
Железное лезвие с первого же удара так рвануло вниз, что у него сразу заныли запястья.
Возможно, он просто неправильно прикладывал силу, но земля почти не поддавалась. И внутренний голос разума тут же начал громко протестовать.
С такой скоростью, чтобы полностью подготовить небольшой участок за церковью — вскопать землю, сформировать гряды и проложить борозды, — ему понадобится как минимум неделя.
А за неделю вполне можно возненавидеть сельский труд всей душой.
Шу Ли невесело усмехнулся.
Вот уж действительно: чтобы стать вторым Тао Юаньмином, нужна любовь к такой жизни. Иначе остаётся лишь, уткнувшись лицом в землю, гнуть спину под солнцем.
Он уже подумывал, не отбросить ли гордость и не попросить у семьи Яга быка, как снаружи церкви донёсся звонкий перезвон колокольчиков.
Во двор вошла Сесилия, дочь старейшины Яга. Она вела за собой быка с тяжёлым плугом и улыбалась так же солнечно, как подсолнух.
— Отец Алис, папа сказал, что ваши сельскохозяйственные орудия уже совсем износились. Если полагаться только на собственную силу, весенняя пахота у вас как раз к осенней жатве и закончится.
Если бы,Шу Ли не был бы мужчиной, он, наверное, и правда расплакался бы от благодарности.
— Спасибо!
Не успел Шу Ли и слова сказать, как Сесилия привычно взялась за работу.
Не прошло и половины дня, как маленький огород был полностью обработан: землю вспахали, всё засеяли и заодно выпололи сорняки.
Позже, когда семена дали всходы, близняшки Вия и Сия тоже начали время от времени заглядывать к нему — присматривали за грядками, выпалывали сорную траву и даже собирали вредителей.
Благодаря их помощи Шу Ли смог полностью сосредоточиться на своём плане развития хозяйства.
Но прежде чем говорить о самом сельскохозяйственном плане, стоит коротко рассказать о том, чем закончилась история с похищением Финниана.
Ведь этот случай полностью спутал первоначальные планы Шу Ли.
Изначально он собирался дождаться возвращения Раймона и вместе с ним решить вопрос с запасами продовольствия на зиму, чтобы не остаться с наступлением холодов без единого зерна.
Теперь же он окончательно утратил интерес к мысли привлекать новых верующих. К тому же, побывав в городе, он убедился, что местные жители и сами живут небогато. Просить их делиться своими запасами казалось ему совершенно неправильным — такой хлеб просто не полезет в горло. Куда лучше научиться самому обеспечивать себя всем необходимым.
Однако после смерти Эдрика на него внезапно свалилось множество новых забот.
Нужно было заняться похоронами. Шу Ли вовсе не был каким-нибудь безотказным добряком, но о мёртвых следовало позаботиться и предать тело земле.
Затем — отпустить супругов, которых Эдрик принудил ему помогать, и строго наказать им никому не рассказывать о случившемся.
И, наконец, решить, что делать с брошенным кавалеристами оружием.
Эти ружья находились под строжайшим контролем государства.
Первой мыслью Шу Ли было передать их констеблю. Потом он задумался, не оставить ли одно себе и не попытаться ли переделать его в более компактный пистолет для самообороны.
Но, внимательно изучив устройство оружия, он быстро отказался от этой идеи.
Конструкция оказалась совершенно непохожа на современные пистолеты, которые он помнил по прошлой жизни. Уже одна только система воспламенения работала по совсем другому принципу, а само устройство ружья не позволяло просто изменить ударно-спусковой механизм. Переделывать его было куда сложнее, чем просто переплавить и изготовить заново.
Для Шу Ли оно оказалось не ценнее обычного куска металлолома.
Поэтому он без колебаний передал ружьё констеблю в целости и сохранности.
Он уже решил, что на этом история закончилась.
Но две недели спустя к церкви явился незнакомый человек в военной форме и молча оставил у входа тяжёлый ящик.
Внутри не было ни письма, ни записки.
Лишь металлический слиток весом около трёх килограммов.
На его поверхности всё ещё отчётливо виднелась расплавленная маркировка, когда-то нанесённая на ствольную коробку ружья.
Это и был ответ.
Холодный, безмолвный и предельно ясный.
Это означало лишь одно: когда тот кавалерист бросил ружьё, он уже считал его мусором. И даже после того, как священник вернул оружие, у него не возникло ни малейшего желания забрать его обратно — не говоря уже о том, чтобы поблагодарить. В душе он лишь равнодушно отмахнулся от этого.
Теперь же перед Шу Ли лежал холодный, тяжёлый, бесформенный металлический слиток — такой же жёсткий и непреклонный, как и его бывший хозяин.
Некоторое время Шу Ли молча смотрел на него, затем закрыл коробку и убрал её.
Сначала он хотел просто задвинуть её в дальний угол церковного склада, чтобы она собирала пыль. Но потом вспомнил, что этот мир далеко не так безопасен, как хотелось бы. Осмотрев дверную конструкцию, он нашёл весьма хитрый способ использовать слиток в качестве дверного упора.
Теперь, даже если ночью кто-нибудь взломает замок, просто так распахнуть дверь уже не получится.
Через пару дней металл покрылся тонким слоем пыли, утратив всю свою прежнюю суровость. Зато перестал быть бесполезным куском железа.
Так вопрос с оставшимся после кавалеристов оружием наконец был закрыт.
Шу Ли смог ненадолго перевести дух.
Однако не успел он всерьёз заняться своим сельскохозяйственным планом, как возникла четвёртая проблема — совершенно неожиданная.
Церковь… действительно начала работать.
Поначалу Шу Ли этого даже не заметил.
В те дни ему одновременно приходилось разбираться сразу с несколькими делами: проводить похороны, очищать церковь, решать вопрос с оружием, пересчитывать семена в кладовой и планировать будущие посадки. Голова шла кругом.
Поэтому целых пять дней подряд всё происходило почти автоматически.
Каждое утро Финниан приносил ему свежее молоко. Шу Ли выпивал его, машинально отмечал про себя: «И всё-таки свежее молоко гораздо вкуснее того, что хранится в холодильнике», — и тут же возвращался к своим делам.
И лишь на пятый день его словно осенило.
Его… подкармливали.
Нет, погодите.
Неужели это и есть те самые… подношения от верующего?
Все эти дни он даже не задумывался. Раз принесли, молоко пахнет нормально — значит, можно пить.
И тут он всё вспомнил.
В первый раз, когда Финниан принёс молоко, мальчишка заявил, что подсыпал туда яд. А Шу Ли спокойно взял кружку и выпил всё до последней капли.
Теперь же до него наконец дошло: Финниан прекрасно понимал, что священник никогда не согласится принять помощь напрямую, поэтому просто придумал способ заставить его выпить молоко.
К тому же глиняная кружка каждый раз была ещё тёплой.
Значит, Финниан изо дня в день точно рассчитывал, когда Шу Ли просыпается, и приносил молоко прямо перед этим.
Осознав всё это, Шу Ли перевёл взгляд на стоявшего рядом Финниана, который терпеливо ждал, когда ему вернут кружку, и неловко произнёс:
— Эм… Не знаю, известно ли тебе, но вообще-то тебя спас Херенс.
Сказав это, Шу Ли даже мысленно проверил, насколько его слова точны.
Если говорить строго, Финниана спас именно Херенс. Именно он отправился к лесной сторожке, именно он привёл мальчика домой и именно он первым заметил, что у того начинается жар.
Сам Шу Ли во всём этом вообще не участвовал.
— Я знаю, — спокойно ответил Финниан.
Одновременно он привычным движением схватил Шу Ли за запястье и заглянул в кружку, проверяя, сколько молока тот выпил. Увидев, что на дне ещё осталось несколько глотков, он молча сунул кружку обратно.
Явно говоря допить.
Шу Ли без лишних слов осушил её одним глотком.
Только тогда Финниан как бы между прочим сказал:
— Но Херенс говорил, что он ваш человек.
Шу Ли едва не поперхнулся молоком.
С трудом удержав его во рту и сохранив хотя бы видимость спокойствия, он нахмурился:
— Что?
Он даже заподозрил, что Финниан нарочно говорит подобные вещи, просто чтобы посмотреть на его реакцию.
Но мальчик, словно ничего необычного не происходило, снова ухватил Шу Ли за запястье и невозмутимо продолжил:
— Он сказал, что он вроде как ваш преданный слуга… Что всё, что он делает, — это исполнение вашей воли… Ну, что-то в таком духе.
Убедившись, что кружка наконец опустела, Финниан забрал её и добавил:
— А ещё он сказал: «Если хочешь кого-то благодарить, благодари Господа, Церковь и святого отца».
Шу Ли лишился дара речи.
Он даже начал подозревать, что Финниан опять что-то выдумывает.
Неужели после истории с похищением его неугомонный характер снова дал о себе знать?
Финниан моргнул и как ни в чём не бывало продолжил:
— В любом случае дома велели, чтобы я пришёл поблагодарить. А я подумал: раз уж всё равно кого-то благодарить, то лучше того, кто мне самому нравится.
— Понятно…
Очень по-детски.
Шу Ли решил больше не вмешиваться. Пусть мальчишка наиграется — со временем само пройдёт.
Заметив, что сегодня Шу Ли неожиданно разговорился, Финниан с любопытством спросил:
— А все священники в вашей Церкви такие красивые, как вы?
До сих пор Шу Ли не встретил ни одного своего коллегу.
Да и, если честно, особого желания знакомиться с ними у него не было.
— Не знаю.
— Если скажете, что в Церкви все такие, как вы, я всё равно не поверю, — серьёзно задумался Финниан. — Хотя… тогда, может, там найдутся и очень красивые девушки. В таком случае вступить в Церковь было бы не такой уж плохой идеей.
Шу Ли заметил, что мальчишка то и дело украдкой наблюдает за его лицом, явно выискивая хоть какую-нибудь реакцию.
И невольно усмехнулся. Финниан действительно был забавным.
— Такие вещи всё-таки должны решать твои родители, разве нет?
— Мне уже одиннадцать. Я вполне способен сам решать за себя.
Шу Ли невольно улыбнулся.
Раз Финниан мог вот так запросто болтать с ним посреди дня, неудивительно, что раньше он от скуки то и дело всех разыгрывал и даже сбегал из дома. Похоже, у него просто не было ровесников, с которыми можно было бы проводить время.
С Херенсом, например, особо не пообщаешься — охотник с утра до вечера пропадал в лесу.
А дела на огороде пока не требовали постоянного внимания, и сам Шу Ли сейчас был относительно свободен. Поэтому у Финниана каждый день находились силы и время наведываться в церковь.
Подумав об этом, Шу Ли спросил:
— Кстати, а чем ты обычно занимаешься?
Но Финниан понял вопрос совсем иначе. Ему показалось, будто священник хочет поддеть его: мол, раз сам не зарабатывает, то о каком самостоятельном выборе вообще может идти речь?
Мальчишка презрительно фыркнул.
— Не смотри, что я вроде бездельничаю. Всё, что умеет мой отец, я тоже умею. Проверяю счётные книги, помогаю устраивать праздники, иногда даже веду дела с дворянами или рыцарями. Многие взрослые и рядом со мной не стояли — ни перехитрить меня не могут, ни запугать.
Он самодовольно улыбнулся.
— Когда-нибудь я стану старостой соседней деревни. И буду покруче вас!
Затем он широко ухмыльнулся Шу Ли.
— Так что лучше относитесь ко мне хорошо. Тогда и я потом буду о вас заботиться.
Разумеется, Шу Ли не собирался воспринимать слова ребёнка всерьёз.
— Получается, ты всё время общаешься со взрослыми? А в школу не ходишь?
Воспитанный в убеждении, что образование — основа всего, он искренне считал, что тратить такой драгоценный возраст не на учёбу было бы слишком большим упущением.
Финниан скрестил руки на груди и с независимым видом ответил:
— Дети в школе все ужасно глупые. Не хочу я с ними играть.
Шу Ли уже хотел спросить, не скучно ли ему, но тут же передумал.
Судя по тому, сколько хлопот Финниан успел доставить родителям и всей деревне, развлекать себя он научился давно. Возможно, именно потому, что был слишком сообразительным: всё схватывал на лету, вот и не мог усидеть на месте.
Проблема заключалась не в том, что мальчик не хотел учиться.
Просто эта глухая деревушка уже не могла дать ему ничего нового.
Пока Шу Ли размышлял об этом, Финниан продолжал:
— Среди моих ровесников только Лесли ещё довольно умный. Я как-то хотел с ним подружиться, когда увидел его одного. Но он всё время был со мной таким злым, что сразу стало неинтересно. Ну и ладно, не больно-то и хотелось!
Когда Финниан заговорил о Лесли, Шу Ли вдруг понял, что уже успел почти забыть о его существовании.
Если подумать, всё, что связывало его с тем мальчиком, — это история со слухами о «демоне».
Пока Шу Ли продолжал твёрдо заявлять, что с Лесли всё в порядке, причин для новых пересечений между ними, по сути, не было.
Тем более если Лесли действительно знает, при каких обстоятельствах умерла его мать, то вряд ли когда-нибудь сможет искренне сблизиться с Церковью.
Ребёнок, выросший без материнской любви, почти неизбежно несёт в себе глубокую душевную травму.
Шу Ли машинально потёр переносицу.
Такие дети, как Лесли, встречаются довольно часто.
Они похожи на отсыревшую спичку: с виду холодные и неприступные, но внутри всё ещё хранится огонь, который можно разжечь.
Только неизвестно, согреет ли это пламя окружающих или сожжёт самого ребёнка. Всё зависит от того, в чьих руках окажется эта спичка.
Это вполне можно объяснить через концепцию Анимы Юнга.
У Лесли, лишившегося матери в раннем возрасте, внутренний образ Анимы оказался явно повреждён.
Подобная травма обычно проявляется двумя способами: либо эмоциональной отстранённостью, либо бессознательной проекцией собственных чувств на окружающих. Главная тема этой истории — месть — как раз рождается из сочетания этих двух механизмов.
С точки зрения психологии это можно рассматривать одновременно и как эмоциональную разрядку, и как попытку личности восстановить собственную целостность.
Отсюда возможны два совершенно разных исхода.
Первый — герой окончательно погружается во тьму.
Второй — постепенно исцеляет самого себя.
Если судить по тому, каким Лесли был сейчас, живя в приходе Савой, то, несмотря на неприязнь окружающих, он лишь временами казался замкнутым и немного странным. Более того, в нём всё ещё сохранялась готовность помогать другим.
Причина заключалась в том, что в этот период жизни он всё ещё отчаянно нуждался в любви и признании со стороны своего отца.
Потеря матери неизбежно оставила в его душе глубокую рану.
Человеческая психика всегда стремится восполнить подобную утрату, бессознательно отыскивая ей замену.
И если Лесли так и не сумеет заполнить эту внутреннюю пустоту, отсутствие матери со временем легко перерастёт в болезненную одержимость — в хронический эмоциональный голод.
Согласно сюжету романа, в ранние годы Лесли почти боготворил своего отца, которого видел крайне редко. Он одновременно боялся его, восхищался им и с почти упрямым упорством стремился заслужить его признание.
Именно поэтому Лесли молча делал для прихода Савой множество добрых дел. Он подавлял собственные обиды и гнев, никогда не искал похвалы и лишь терпеливо ждал того дня, когда отец наконец вернётся и увидит всё, что он успел сделать.
В конце концов юный Лесли мечтал лишь об одном — чтобы отец наконец признал его и принял.
Но после того как тот запер его в подвале, последние надежды Лесли рухнули. А когда правда открылась, он без малейших колебаний собственными руками убил своего отца.
Вспоминая общий тон романа, Шу Ли всё больше убеждался: связываться с главным героем — значит самому искать неприятности.
На первый взгляд Лесли казался ребёнком, которого легко расположить к себе. Достаточно просто относиться к нему по-доброму.
Но в действительности всё было куда сложнее.
Он лишь отчаянно жаждал любви — словно человек, умирающий от жажды и хватающийся за любую воду.
Но если однажды выяснится, что эта вода была отравлена, первым, кого смоет бурным потоком, окажется тот, кто самонадеянно считал себя его самым близким другом.
Вообще подобную проблему решить было бы не так уж трудно.
В романах, где центральной темой становится любовь, таким героям обычно дают человека, который остаётся рядом несмотря ни на что и постепенно исцеляет их душевные раны.
Вот только в этом и заключалась главная сложность.
Это был роман о мести.
И настоящей главной героини здесь попросту не существовало.
Шу Ли помнил, что в военной академии Лесли однажды влюбился в девушку. Они постоянно спорили, соперничали, прекрасно дополняя друг друга. Между ними только-только начали зарождаться чувства, но история оборвалась, так и не успев начаться: девушка оказалась втянута в политическую борьбу и погибла.
Поэтому, как ни посмотри — и с точки зрения психологии персонажа, и с точки зрения построения сюжета, — пытаться завоевать расположение Лесли было совершенно бессмысленно.
Конечно, всё это касалось именно литературного героя.
Да и сам мир романа был крайне жестоким и нестабильным, а подобная среда лишь усиливала самые опасные черты его характера.
В спокойной же реальной жизни люди с похожими психологическими особенностями обычно просто бывают замкнутыми и эмоционально отстранёнными, но при этом вполне способны социализироваться и найти своё место среди других.
Однако стоило Шу Ли подумать об этом, как перед глазами вспыхнуло воспоминание о встрече с взрослым Лесли — тем беловолосым юношей из подвала.
Одного этого оказалось достаточно, чтобы внутри вновь поднялось невольное сопротивление.
Впрочем, была и ещё одна причина, по которой Шу Ли не хотел сближаться с Лесли.
Помочь человеку сформировать здоровую личность — задача непростая. Для этого мало обладать знаниями в психологии. Нужно ещё годами выстраивать доверительные отношения, постоянно вкладываться эмоционально.
А именно этого Шу Ли всегда избегал.
Ему не нравилось заводить глубокие привязанности.
Стоило отношениям стать стабильными и долговременными, стоило другому человеку начать по-настоящему входить в его жизнь, как он ощущал тревогу, напряжение, раздражение, беспокойство, желание отстраниться, а иногда даже вспышки злости.
Иначе говоря, Шу Ли пугали не сами отношения.
Его пугало то, что они неизбежно означали потерю контроля над собственной жизнью и необходимость открыть другому человеку самого себя.
Поэтому Шу Ли вовсе не считал себя подходящим человеком, чтобы направлять Лесли.
Во-первых, его специальность вообще не имела отношения к психотерапии.
Во-вторых, он никогда не брался за то, в чём не был полностью уверен.
А ещё в психологии есть одно негласное правило: хуже всего, когда у терапевта появляется синдром спасителя.
…
Финниан уже успел выговориться, но даже не заметил, что мысли Шу Ли давно улетели куда-то очень далеко.
Он с любопытством спросил:
— А вы, отец Алис, чем обычно занимаетесь?
Шу Ли вернулся к реальности и с улыбкой ответил:
— Может быть, ты сам поймешь ответ на этот вопрос.
Он вовсе не пытался заняться воспитанием ребёнка и не собирался чему-то специально его учить.
Просто в этой спокойной, наполненной мелкими повседневными заботами жизни ему вдруг стало любопытно: что получится, если такой сообразительный, деятельный и терпеливый мальчишка, как Финниан, окажется рядом с ним?
Это было похоже на небольшой эксперимент.
Он лишь создаст условия и посмотрит, к чему они приведут.
Не более того.
А Финниан и без того давно интересовался Шу Ли. Услышав такой своеобразный вызов, он сразу оживился, гордо вскинул подбородок и заявил:
— Да это же проще простого! Буду каждый день за вами наблюдать!
Так у Шу Ли появилась собственная маленькая «тень».
Со стороны люди быстро решили, что Финниан стал его верующим.
Но настоящим верующим всё это время оставался молчаливый Херенс.
Ещё тогда, когда Херенс смог спокойно процитировать деревенским смутьянам церковные правила, Шу Ли заподозрил, что тот раньше, вероятно, сам служил при Церкви. Скорее всего, затем произошло нечто, заставившее его оставить своё положение и в одиночку бежать в Северные земли.
И лишь после того, как Шу Ли сказал, что Господу известно всё, что у него на сердце, Херенс больше не смог терпеть укоры собственной совести и пришёл к нему с исповедью.
Даже выслушай он его признание, Шу Ли сказал бы лишь одно:
Вернуться в Церковь или нет — это решение должен принять только сам Херенс.
После того как он захотел исповедаться , Господь уже простил его прежний выбор, и больше незачем терзать себя чувством вины.
Сам Шу Ли никогда не придавал слепой вере большого значения. Гораздо важнее для него были внутренняя цельность человека и его личностный рост.
Тогда Херенс не дал никакого определённого ответа.
После этого он ни разу не пришёл на ежедневные молитвы в церкви, поэтому Шу Ли решил, что вступать в Церковь тот не собирается.
После разговора с Финнианом Шу Ли более или менее понял, что творится у мальчика на душе.
На этом история с похищением Финниана окончательно подошла к концу.
И теперь он наконец мог целиком посвятить себя тому, чего ждал больше всего, — земледелию.
***
Раймон же считал, что его поездка в город Карсон обернулась полным провалом.
Во-первых, соль, которую он привёз, оказалась старой.
Это была соль, списанная церковью города Карсон. Она пролежала на складе несколько лет, слежалась в твёрдые комья, почти как камень, и даже цвет у неё отличался от свежей.
Поначалу Раймон ничего не заметил.
Лишь когда пошёл дождь и на сосуды со святым елеем и благовониями попали брызги, он решил проверить весь груз. Тогда-то и выяснилось, что и елей, и благовония тоже были старыми — судя по всему, остатками, не использованными во время проповедей.
На душе у Раймона стало неспокойно.
Он тут же осмотрел мешки с солью и обнаружил, что проблема была не только в том, что она слежалась.
За годы хранения в неё набилась пыль, да и запах у неё появился затхлый.
Вторая неприятность произошла, когда Раймон покупал семена.
Обычные овощные культуры можно было приобрести почти в любой деревне по дороге. А вот семена люцерны, красного клевера и алиссума стоили заметно дороже.
Особенно алиссум.
Продавец уверял, что это редкий цветок с юга, который обычно выращивают лишь в садах знати и церковной верхушки.
Раймон решил, что отец Алис наверняка тоскует по родным местам и, увидев эти цветы, обрадуется.
Поэтому почти все деньги, отложенные на семена, он потратил именно на алиссум.
И только на обратном пути случайно услышал, что алиссум — самый обыкновенный южный цветок. Да и в Северных землях он вовсе не такая уж редкость, а цену с него запросили совершенно неоправданную.
Из-за этого Раймон задержался в дороге ещё на некоторое время, пытаясь добиться объяснений от торговца.
Тот сперва вообще не хотел его слушать.
Но, узнав, что Раймон хоть и приехал из глухой деревни, всё же является служителем Церкви, испугался, что тот пожалуется в церковь города Карсон.
Поэтому торговец пошёл на уступки.
Деньги он возвращать отказался, зато предложил в качестве компенсации отдать Раймону пшеницу.
А пшеница ценилась куда выше ржи и ячменя.
Раймон и раньше часто слышал о ней, но видел её крайне редко.
Поэтому, когда торговец предложил такую сделку, он без долгих раздумий согласился.
Когда Раймон отправился в обратный путь во второй раз, он снова встретил того самого крестьянина, который уже однажды давал ему совет.
Именно тогда он узнал, что купленная пшеница оказалась смешанной: часть была обычной, а часть — короткостебельной. Причём последней было большинство.
Когда-то на юге короткостебельная пшеница пользовалась спросом. Из-за невысоких стеблей её не так легко валил сильный ветер или проливные дожди.
Но был у неё серьёзный недостаток.
Колосья давали мало зёрен, урожайность оставалась низкой, а сами зёрна вырастали мелкими и щуплыми.
Фактически это считалось браком, который покупали лишь те, кто ничего не понимал в земледелии.
Если засеять такими семенами поле, можно было заранее распрощаться с надеждой на хороший урожай пшеницы в этом году.
Крестьянин предложил хотя бы извлечь зёрна из колосьев, отвезти их на мельницу и смолоть в муку.
Возможно, продажа пшеничной муки позволит вернуть хотя бы часть потраченных денег.
От осознания собственной ошибки Раймон совсем пал духом.
Он и представить не мог, что первое же поручение выполнит настолько плохо.
Долго бродил по дороге, не решаясь возвращаться, но в конце концов понял, что не стоит заставлять отца Алиса ждать ещё дольше, и, собравшись с духом, отправился докладывать.
Однако отец Алис вовсе не выглядел недовольным тем, что привёз Раймон.
Раймон так сильно сжал ладони от стыда, что ногти впились в кожу, а священник тем временем совершенно спокойно сказал:
— У соли нет такого понятия, как срок годности. Достаточно растворить её в воде, дать осесть примесям, потом снова выпарить. Если после этого останется посторонний запах — слегка прокалить на огне. Это всего лишь вопрос времени. К тому же, похоже, церковь решила избавиться от старых запасов и даже отсыпала нам больше обычного. Выходит, мы ещё и в выигрыше.
Улыбка отца Алиса немного успокоила Раймона, хотя чувство вины никуда не исчезло.
Но затем священник неожиданно воскликнул:
— И ты даже привёз короткостебельную пшеницу!
Раймон никак не мог понять, чему тут можно так радоваться.
Казалось, эта пшеница обрадовала отца Алиса даже сильнее, чем алиссум.
Следуя примеру того крестьянина, Раймон разломил колос и показал священнику сморщенные, щуплые зёрна.
Сам же он стоял, понурив голову, словно прихваченный морозом молодой росток.
— Отец Алис… сначала взгляните на эту пшеницу…
Но священник осторожно перекатывал зерно между пальцами, а в его глазах вспыхнул живой огонёк.
— Раймон, знаешь, что напоминает мне эта пшеница?
— …Плохие семена, которым не хватило питания?
— Это ведь даже не метафора? — недоумённо пробормотал Раймон.
Священник лишь тихо рассмеялся.
— Для меня эта пшеница — настоящий золотой рудник.
Шу Ли совершенно не волновали ни размер, ни форма этих зёрен.
Потому что две разновидности пшеницы, которые привёз Раймон, напомнили ему об одном ключевом слове: гибридизация.
Ещё в трактате «Основные методы для простого народа» говорилось, что короткостебельные сорта сами по себе обладают потенциалом высокой урожайности. Да и современное западное сельское хозяйство во время первой «зелёной революции» пришло к тому же выводу: короткий стебель тесно связан с возможностью получать более богатые урожаи.
Если удастся успешно скрестить эти сорта, он сможет отобрать лучшие семена и оставить отдельный семенной участок.
Самое позднее через три года церковь больше никогда не будет испытывать недостатка в пшенице.
— Знаешь, что можно сделать из пшеницы?
— Пшеничную муку?
— Нет. Из неё можно получить пшеничный белок.
— Пшеничный белок?
— Клейковину, — серьёзно пояснил Шу Ли. — Благодаря ей тесто становится мягким и эластичным. Тогда можно делать паровые булочки, пирожки, лапшу, пирожные… Да всё что угодно.
Раймон растерянно моргнул.
— Что?.. А что это вообще такое?
Только теперь Шу Ли вспомнил, что само понятие клейковины в западном мире появится лишь после 1745 года. До этого здесь в основном ели лишь плотный, жёсткий хлеб.
Он с сожалением вздохнул.
— Жаль, у меня нет пшеничной муки. Иначе я бы сразу показал тебе.
— А из ячменной или ржаной не получится?
— Нет.
Раймон немного подумал.
— Вообще… у нас дома есть мешок пшеничной муки. Мы храним её к празднику.
— Можно мне немного попробовать?
Услышав просьбу священника, Раймон моментально оживился.
Ему отчаянно хотелось хоть немного загладить свою вину перед отцом Алисом.
Он тут же хлопнул себя по груди и, даже не посоветовавшись с домашними, уверенно ответил за всю семью:
— Конечно!
Вот только Раймон никак не ожидал, что «делать клейковину» означает замесить драгоценную пшеничную муку в тесто, а затем опустить его в большой таз с водой и начать яростно мять, словно полощешь бельё.
Вода мгновенно стала белёсой.
Вся семья старейшины Яга застыла, наблюдая за происходящим.
Жена старейшины, Рона, покраснела так, что даже губы задрожали. Она судорожно вцепилась мужу в рукав и едва слышно прошептала:
— Он… он что, моет пшеничную муку?.. Правда моет?.. Ты хоть понимаешь, сколько она стоит?..
Даже морщины на лице старейшины Яга нервно дёрнулись, словно он мысленно подсчитывал, сколько буханок хлеба только что исчезло у него на глазах.
Сесилия не выдержала:
— И… что из этого вообще получится?
Раймон тоже совершенно ничего не понимал.
Когда тесто снова опустили в чистую воду и принялись промывать ещё раз, на кухне повисла такая тишина, что даже котёл с кипящей водой на плите будто занервничал и забурлил ещё сильнее.
Отец Алис виновато обернулся, неловко кашлянул и осторожно спросил:
— Эм… Можно… попросить ещё немного пшеничной муки?
Эти слова ударили по сердцам присутствующих, словно раскат грома.
Старейшина Яг почувствовал, как сердце обливается кровью. Казалось, он готовится к какому-то великому мученическому подвигу.
И только после того, как Рона незаметно, но очень больно ущипнула его за поясницу, он крепко зажмурился и протянул мешок со словами:
— Святой отец Алис… Пользуйтесь сколько потребуется! Даже если не получится — ничего страшного. Главное, чтобы вы были довольны…
Он сделал глубокий вдох, словно окончательно смирившись со своей судьбой, и уже с показной удалью произнёс:
— Подумаешь, всего лишь мешок пшеничной муки! Не стесняйтесь! Используйте сколько нужно!
http://bllate.org/book/17853/1731901
