Готовый перевод I Choose Who Gets to Be the Emperor / Кого выберет ваш смиренный слуга, тот и станет императором: Глава 1. Вэнь Чжо мертв.

Первый год правления эры Шэндэ, канун Нового года.

Начальник тюрьмы Далисы, втянув голову в плечи, зачерпнул дымящегося подогретого вина и опрокинул в себя здоровенный глоток.

Обычно в тюрьме пить строжайше запрещалось, но нынче мороз стоял такой, что у людей с кончика носа свисали ледяные сосульки, и даже ежедневные проверки отменили. К тому же новый император взошел на престол и даровал всеобщую амнистию.

Во всей тюрьме теперь отбывал наказание один-единственный человек.

— Вот уж душу отвели! — глиняную миску с грохотом швырнули на низкий стол, винные брызги разлетелись по полу. — Когда этого подлого злодея пронзят десять тысяч стрел, простому люду наконец-то заживется!

— Да за все его злодеяния шкуру содрать, жилы вытянуть да весь род под корень извести — и то мало будет.

— Э, он же не родной сын, семья от него давно отреклась. А теперь еще и справедливость превыше родства поставили. Зерно пожертвовали, бедноту спасли, вот государь и проявил снисхождение.

— Точно. Слыхал я, весь округ Бо из-за него пострадал, десятки тысяч людей без крова остались. Хорошо еще, его бывшая семья помогла.

— Говорят, сам он взяток набрал на тысячи лянов серебра, а нищему у ворот даже миски рисового отвара не подал.

— Хорошо, что государь у нас мудрый, а первый советник честный и неподкупный, не дадут этой мрази пережить зиму!

Пьяные выкрики просачивались сквозь узкие тюремные переходы и вливались в уши одного человека.

Соломенная подстилка, насквозь пропитанная талой водой, холодила до мозга костей. Масляный светильник в стенной нише не достигал этой тесной, глухой камеры.

Человек сидел, прислонившись к стене в густом мраке, одетый в грубую бурую дерюгу. Черные волосы рассыпались по плечам. Ни звука, ни дыхания.

В оконце размером с блюдце падал косой луч серебристого света, застывая на бледной щеке. Лишь изредка подрагивали кончики длинных ресниц, выдавая, что он еще жив.

С тех пор как ему перебили ноги, он не менял позы уже два дня. Раны почернели гуще тюремных стен и онемели, не чувствуя боли. Но даже в таком изувеченном состоянии он надменно вздергивал подбородок и держал спину прямо, отчего исхудавшая фигура во тьме выглядела еще более щемяще.

— Гуйжэнь^[1] прибыл!

Зычный окрик надзирателя у входа застал начальника с собутыльниками врасплох: те повалились навзничь, расплескав вино и опрокинув кувшин.

Кое-как поднявшись на ноги и тряся хмельными головами, они похватали плетеные фонари, что не гаснут на ветру, и, спотыкаясь, кинулись к воротам.

Стражник семенящим шагом провел вперед вельможу в расшитом халате и нефритовом поясе. Благовонные подвески мелодично зазвенели, вливая в спертую тюремную вонь струйку травяного аромата.⁠⁠​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— Гуйжэню угодно видеть смертника. Проводите живо, и рты на замок!

— Сию минуту, сию минуту... — вытирая раскрасневшееся лицо, залебезил начальник тюрьмы.

Канун Нового года — и вдруг знатный господин пришел навестить смертника?

Господин, завидев пьяную до безобразия рожу тюремщика, невольно нахмурился, но из присущего знатному лицу высокомерия не удостоил его и словом.

Вскоре засов был отодвинут. Надзиратель ворвался в камеру, зажег светильник на кунжутном масле и шлепнул на пол стопку исписанной иероглифами грубой желтой бумаги.

Огонек светильника — с бобовое зерно. Лунное сияние — белее шелка.

За месяц в темнице Вэнь Чжо впервые ощутил тепло.

Но горело дорогое кунжутное масло, а не едкое рапсовое. И он сразу понял — час пробил.

— Ах ты тварь продажная, — сплюнув, выругался тюремщик с омерзением на лице. И тут же, обернувшись к стоявшему за дверью господину, угодливо заулыбался: — Се-дажэнь^[2], здесь грязно, преступник коварен, прошу вас, будьте осторожнее.

Се Ланъян, строгий и невозмутимый, прямой, как сосна, ступил темным носком сапога на мокрую солому, торчавшую из камеры, и уставился на левую ногу Вэнь Чжо, где сквозь рану проступали кости и жилы.

Вэнь Чжо наконец поднял распухшую, негнущуюся ладонь, чтобы заслонить дрожащий огонек, в попытке согреться.

Заодно он скользнул взглядом по желтой бумаге. Это было покаянное письмо, написанное от его лица. Знакомый почерк: писавший как раз и стоял за дверью.

Господин Се.

Четко, сухо, каждое слово бьет в сердце, полно раскаяния и боли. Разве это его стиль?

Он лишь презрительно усмехнулся и откинулся к каменной стене, не проронив ни звука.

Тюремщика аж затрясло от злости. Он замахнулся плетью, заскорузлой от запекшейся крови.

— Ах ты скопец безродный, завтрашней зари уже не увидишь, а все не поклонишься господину первому советнику!

Вэнь Чжо и вовсе закрыл глаза. Свет огня озарял его лицо, и хоть был он измучен до предела, грязен и оборван, черты его оставались тонкими, прекрасными и недосягаемо гордыми.

— Да достоин ли он?⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— Ах ты... — тюремщик выпучил глаза, не веря своим ушам, и готов был прибить Вэнь Чжо на месте, лишь бы угодить Се Ланъяну. — Дажэнь, этот наглец зарвался, позвольте мне проучить его! Я мигом поставлю его на колени, будет отвечать смирно, не посмеет дерзить!

— Дажэнь, отойдите пока, я с него шкуру спущу! — поддакнул кто-то.

— Дайте мне!

— Все вон пошли! — лицо Се Ланъяна исказилось, на лоб легла печать мрачной, застарелой злобы, и от всегдашней его благородной невозмутимости не осталось и следа.

Тюремщик осекся на полуслове и, не понимая, что на уме у господина, лишь испуганно попятился.

Когда стража отступила подальше, у величественного и степенного первого советника двора вдруг подогнулись колени и он с глухим стуком рухнул перед Вэнь Чжо, с покрасневшими глазами и с горечью, переполнявшей сердце:

— Ваньшань, прости... Моя жена беременна, у меня правда... не было выбора.

Увидь кто в Поднебесной эту картину, решил бы либо что Се Ланъян сошел с ума, либо что сошел с ума он сам. Испокон веков честный чиновник и продажный злодей, верный слуга и предатель — как вода и пламень. Непримиримы.

Да разве мыслимо, чтобы верный сановник стоял на коленях перед коварным злодеем, рыдая и каясь?

Вэнь Чжо лишь холодно усмехался, глядя на Се Ланъяна.

В один миг все величие последнего исчезло: чиновничье платье насквозь промокло от талого снега, черные сапоги облепила грязь, по белому, точно нефрит, лицу текли две дорожки слез, а под ногтями застряла труха гнилого дерева.

Столь сокрушенное сердце… и это у того самого человека, что подавал доклад с обвинением Вэнь Чжо в наветах на честных мужей и в покушении на наследного принца. Кто бы мог подумать.

Не доведись ему пережить все самому, Вэнь Чжо ни за что не поверил бы, что блистательный и чистый, как луна над горами, молодой господин Ланъян — тот, кто пересек хребты и долы, чтобы сорвать для него ветку камелии, — способен ввергнуть его в пучину ада, откуда нет возврата.

— Твоя. Жена. Беременна. — Вэнь Чжо ронял слово за словом, будто пытался зажать в ладони раскаленный уголек. — Однако же вы, Се-дажэнь, времени зря не теряли в этом месяце.

За тот месяц, пока его судили, за тот месяц, пока он корчился под пытками, Се Ланъян возносился по службе и грелся в теплых объятиях.

— Я… был измучен душой и телом, выпил лишнего и ничего не помню, — эти слова, казалось, ударили Се Ланъяна в самое больное место; лицо его враз осунулось и потемнело, и он вымолвил потерянно: — Мне самому смерть не страшна, но род Се невинен, и государь приставил к моему горлу этот нож… Видно, в этой жизни мне суждено предать тебя.

— Се Ланъян, — лениво усмехнулся Вэнь Чжо. Он взял кисть, обмакнул в тушь и поставил подпись под тем самым покаянным письмом. Только вот рука дрожала, искалеченные пальцы не слушались, и от былого изящества не осталось и следа.

Покончив с этим, он швырнул кисть прямо Се Ланъяну в лицо так, словно даже смотреть ему на него было тошно.

— Довелось бы мне прожить жизнь заново, я устроил бы тебе такую смерть, что и костей твоих никто бы не сыскал.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Глядя на столь жгучую ненависть, кто-то, пожалуй, подумал бы, что Вэнь Чжо на самом деле невиновен и есть тут какая-то тайная подоплека. Что ж, это было бы ошибкой. Он и впрямь был гнусным, омерзительным коварным злодеем, что обманом захватил власть. И лучше всего, что свалил его именно Се Ланъян, сановник с врожденным благородством и чистой душой.

Вот только на эту дорогу однополой любви, с которой уже не свернуть, его привел сам Се Ланъян. А в итоге остался он на ней один — догнивать до последнего вздоха.

Услышав эти слова, Се Ланъян покачнулся; вся его тоска вдруг обернулась призрачной, бесплотной надеждой:

— А я-то думал… может, и вправду есть где-то за туманами райские кущи, и живут там другие мы: никто из нас не пошел на государственные экзамены, я увез тебя далеко-далеко, и ни разу не предал.

Впрочем, все это были пустые речи, и кто принял бы их за правду, оказался бы величайшим глупцом в целом свете. Мужчина, способный на такую глубокую любовь, не женился бы на дочери прежнего первого советника и не сделал бы этой дочери ребенка.

У него на все, конечно, нашлись бы объяснения: долг перед родом, неоплатный долг перед учителем, продолжение рода, отсутствие какой-либо супружеской любви. И когда-то Вэнь Чжо как раз и верил всему этому.

Все говорили, будто начальник академии Вэнь — распутник и повеса, там цветочек сорвет, тут веточку заломит. Однако на деле он ни с кем никогда не был близок.

Вэнь Чжо нравились мужчины. В Великой Цянь это было табу. И это же стало его смертельной ловушкой.

Три года назад старый император тяжело занемог, и семеро наследников открыто вступили в схватку за престол. Среди всех императорских сыновей шестой, Шэнь Чэнь, дарованиями отнюдь не блистал. Вэнь Чжо сделал выбор в его пользу только потому, что однажды Шэнь Чэнь сказал при старом императоре: в любви к мужчинам нет ничего постыдного, и просил государя дозволить свободные суждения на этот счет, дабы восстановить справедливость.

Старый император тогда страшно разгневался, жестоко пнул его, но, приняв во внимание его юный возраст, приговорил лишь к трехчасовому коленопреклонению перед залом Цинлян. Как раз в тот день с небес хлынул ливень, острый, как шило, разящий, как стрелы. Вэнь Чжо с зонтом в руке подошел к залу и взял ледяную ладонь Шэнь Чжо в свою. Тот, с покрасневшими глазами, рухнул ему в объятия и сдавленным от слез голосом вымолвил:

— Вэнь-ши^[3].

Вспомнив о Се Ланъяне, Вэнь Чжо, который прежде никогда не участвовал в придворных распрях и не желал становиться чьим-либо наставником, ответил:

— Я здесь.

Официальная супруга Шэнь Чжо и законная жена Се Ланъяна были родными сестрами, так что Се Ланъян, само собой, тоже оказался в лагере Шэнь Чжо. Из-за этого Вэнь Чжо ошибочно полагал, что они трудятся ради одной цели. Се Ланъян же был прям и неподкупен, держался честно и строго, и Вэнь Чжо не мог допустить, чтобы тот погряз в грязных кознях борьбы за трон. Поэтому тех, кого опасался Шэнь Чжо, Вэнь Чжо устранял. Те деньги, на которые зарился Шэнь Чжо, Вэнь Чжо захватывал. Ту власть, что была нужна Шэнь Чжо, Вэнь Чжо отнимал. В конце концов, оставаться чистым сановником — вот в чем состояла заветная мечта всей жизни Се Ланъяна.

— Убирайся, — сказал ему Вэнь Чжо.

Се Ланъян на коленях подполз ближе к решетке, слезы струились по его носу, и он трясущейся рукой потянулся коснуться сломанной левой ноги Вэнь Чжо:

— Веришь ты или нет — я лишь хочу бесконечно смотреть на тебя…

Но он-то прекрасно знал: как только покаянное письмо подадут наверх, Вэнь Чжо умрет. И эту пропускную грамоту в мир смерти он составил своей рукой и принес лично.

В день казни шел снег, и солнце округлым диском стояло в небе. Шеренга императорских лучников в серебряных латах, с красными повязками на лицах, выстроилась перед палатами, сжимая в руках луки. Вэнь Чжо привязали к столбу за руки и за ноги, а на груди, прямо напротив сердца, алым была выведена большая мишень.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Шэнь Чэнь подошел к нему. Юноша, когда-то робкий и дерганый, будто пуганая птица, наконец-то сбросил маску:

— Забыл сказать лаоши^[4]: твоя служанка, Цзян Маньнюй пыталась прорваться в тюрьму, но левая гвардия изрубила ее в куски, и бродячие псы растащили останки. А управляющая твоего дома Лю Циин подала прошение от народа с мольбой о помиловании, но ей перерезали горло, спустили кровь и вывесили голову на Южных воротах.

Человек, стоящий сейчас перед ним, был вовсе не тем продрогшим юношей из-под ливня, не тем «хорошим учеником», что рыдал: «У меня никого не осталось, кроме Вэнь-ши». Слеза скатилась по оледенелой щеке, обжигая, как кусок раскаленного железа, вырезающий плоть.

Вэнь Чжо рассмеялся, заходясь кашлем. Странное дело: ведь он всегда считал себя прозорливым. По малости угадывал суть, был точно сам Чжугэ Лян во плоти. И как же вышло, что шайка этих скотов заговорила ему зубы?

Отсмеявшись, он произнес, с трудом подавив тошноту:

— Шэнь Чэнь, доведись мне вернуться в двадцать третий год Шуньюань, — сегодня на этом месте стоял бы не ты.

— Лаоши остается лишь сожалеть об этом в следующей жизни, — глаза Шэнь Чжо блеснули волчьим холодом и бессердечностью, обнажившимися без прикрас.

Он подобрал полы халата, повернулся и ступил на трон — то самое высочайшее место, которое Вэнь Чжо добыл для него.

Евнух пронзительно выкрикнул:

— Час настал! Лучники!

Сановники простерлись ниц с кликами:

— Долой злодея, спокойствие державе!

Крики неслись со всех сторон, сливаясь в злобный, ревущий вал, что с силой бил в барабанные перепонки Вэнь Чжо. И вдруг еще более острый, еще более пронзительный звук рассек этот гул и свистнул в воздухе.

Пш-ш-ш!

Стрела пробила кожу, мускулы, кости, прошила насквозь плечевую лопатку и со звоном упала наземь. Вэнь Чжо ощутил лишь обжигающее тепло в плече, а в следующий миг острая боль рванулась из самой глубины, растекаясь по каждому нерву. Вторая стрела, третья… Кровь насквозь пропитала арестантскую рубаху. Ледяной ветер затягивал пульсирующие раны коркой, но новые потоки горячей крови тут же ее прорывали. У него не осталось сил даже на стон.

В конечном счете, вот и все, что ему было отпущено.

На последнем издыхании, когда сознание уже мутилось, Шэнь Чэнь шагнул к нему прямо по залитой кровью земле. С тем самым, чуждым и одновременно знакомым омерзением на лице, он растоптал последние крохи его гордости:

— Мужчина, а так охотно ложится под мужчину. Меня от тебя, по правде сказать, тошнит.

Оцепенение почти поглотило Вэнь Чжо, перед глазами стелились рваные черные пятна.

Но именно в этот миг небеса дрогнули! Солнечный диск, висевший прямо над головой, вдруг стал поглощаться черной тенью, и земля погрузилась в зловещий сумрак.

Сановники, задрав головы, в ужасе взирали на солнечное затмение, как вдруг из самой сердцевины тени прорвался луч света. Он ударил прямо вниз и рассек главную ось императорского дворца.

Вэнь Чжо, уже затуманенным взором, увидел, как перед ним разверзлись высокие червленые стены, террасы и лестницы, а из гигантской трещины, словно водопад, донесся оглушительный шум ливня. Вместе с ним на оси раскола, застыв от потрясения, стояли и мертвенно-бледный Се Ланъян, и нахмурившийся Шэнь Чэнь.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Нравится глава? Порадуй переводчика, ставь ❤️

[1] Гуйжэнь (贵人) — знатный человек, вельможа, высокопоставленная особа.

[2] Дажэнь (大人) — господин, Ваше превосходительство, почтительное обращение к высокопоставленному чиновнику

[3] Вэнь-ши (温师) — учитель Вэнь, почтительное обращение ученика к наставнику.

[4] Лаоши (老师) — учитель, наставник; почтительное обращение ученика к старшему наставнику.

http://bllate.org/book/17970/1730654