Готовый перевод I Choose Who Gets to Be the Emperor / Кого выберет ваш смиренный слуга, тот и станет императором: Глава 3. Тогда смотри: Небо ли возводит на престол или я!

— Все, я утомился. Весенний турнир поручаю Ваньшаню: все равно ему, видать, скучно без дела. Ваши паланкины уже, должно быть, поданы, ступайте домой отдыхать.

Император Шуньюань и вправду выбился из сил: веки его, казалось, вот-вот сомкнутся сами собой. Лю Цюань поспешил поддержать государя, принимая всю его тяжесть на себя.

Члены кабинета только начали подниматься, как вдруг из-за дверей зала пронзительный женский голос рассек пелену дождя. В нем слышалось что-то близкое к отчаянию:

— Хуаншан! Умоляю, дозвольте мне увидеть вас! Мне нужно сказать!

Дежурный евнух осторожно доложил через светлые створки окна:

— Ее высочество наложница И явилась под дождем, желает говорить с хуаншаном.

Вэнь Чжо, не выдав свои чувства ни единым движением лица, подхватил чашку и, вращая ее в пальцах, принялся изучать узор из трещинок на селадоновой глазури. Издали глазурь смахивала на пеструю кошку. И за такие-то разводы якобы платят сто лянов серебра? Видно, слепых и безрассудных чиновников куда больше, чем он думал.

За дверью наложница И продолжала рыдать:

— Хуаншан, Чэнь-эр не со зла! Ему всего семнадцать, его наверняка сбили с толку! Умоляю, сжальтесь над ним, он не выдержит, если простоит на коленях еще хоть немного!

Вэнь Чжо слушал это с немалым удовольствием. Вот оно: едва он повел себя иначе — и события тут же потекли по другому руслу. Затевая эту горькую игру, Шэнь Чэнь наверняка заранее сговорился с наложницей И. Та, видимо, ждала-ждала, а принца все не возвращают. Наконец она не выдержала, и примчалась сама.

В прошлой жизни эта парочка — мать и сын — вступив в тайный сговор, составила целый список врагов и соперников как во дворце, так и за его пределами, и слезно молила Вэнь Чжо убрать их одного за другим. Пока он был нужен, Шэнь Чэнь разыгрывал смиренное почтение, а наложница И и вовсе проявляла трогательную заботу. Узнав, что Вэнь Чжо страдает от холода в теле, она своими руками сшила для него муфту на запястья, да еще и фамильной вышивкой «насыщенный шелк». А после, когда Шэнь Чэнь наконец взошел на престол, наложница И вдруг потребовала муфту обратно. Вэнь Чжо не понял причины, но вещь вернул. На следующий же день Се Ланъян внезапно подал на него доклад с обвинениями. В один миг сановники дружно поддержали этот ход, перечислив все его прегрешения, и он так и застыл на месте, став всеобщей мишенью. Глядя в лица бывшего возлюбленного и бывшего ученика, он слышал в ушах сплошной гул, в глазах темнело. Но Шэнь Чэнь не дал ему и мгновения на раздумье, и немедленно приказал взять под стражу, препроводив в тюрьму. Он поручил трем высшим судебным органам провести строжайшее дознание...

Все это было просчитано заранее. Наложница И затребовала муфту обратно, опасаясь, что уникальная вышивка выдаст ее причастность и вызовет подозрения. И теперь, стоило Вэнь Чжо лишь вспомнить то доброе, участливое лицо наложницы И в тот день, когда она забирала вещь, как к горлу подступала тошнота.

Услышав голос наложницы И, Се Ланъян наконец-то перевел дух. С тех пор как император занемог кашлем, наложница И служила ему не покладая рук: то и дело сама готовила бульоны и отвары и каждую ночь молилась о его здравии. Пусть заслуг у нее нет, но усердие было несомненно. Император Шуньюань все это видел, и, как бы ни был равнодушен к Шэнь Чжо, он должен был из уважения к стараниям наложницы И оставить ей лицо. Раз она сама явилась под дождем просить, — значит, Шэнь Чэнь спасен.

Так и вышло: император Шуньюань остановился, глядя в окно, и в его лице проступило сострадание. Он взвешивал, колебался — не снять ли ему ту высокую шапку «благих намерений», что только что водрузил на него Вэнь Чжо. Пожалуй, два с лишним часа уже довольно; после такого урока Шэнь Чэнь вряд ли посмеет болтать глупости.

Император Шуньюань уже готов был смягчиться, как вдруг Вэнь Чжо аккуратно поставил чашку на стол и, закинув ногу на ногу, задумчиво произнес:

— Северный ветер, холодный дождь омрачили кленовый дворец... Ее высочество наложница И поистине трепещет за сына. Это не может не тронуть.

На первый взгляд речь шла о том, что ветер резок, дождь ледяной, а дворец объят сумраком, но наложница И все же примчалась, являя всю глубину материнской любви. Да еще и тон был полон тревоги и сочувствия, так что слова эти при желании можно было принять и за завуалированную просьбу о помиловании.

Один евнух Лю Цюань обернулся и окинул Вэнь Чжо многозначительным взглядом.⁠⁠​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Внезапно осознав скрытый смысл его слов, Се Ланъян вскочил с места, пытаясь прервать ход мыслей императора:

— Хуаншан!

Но было поздно.

Ключ к разгадке таился в одном-единственном слове: «кленовый, чэнь». Наложница Чэнь ушла из жизни слишком рано, и эта рана не заживала в сердце императора Шуньюаня вот уже двадцать с лишним лет: он ни на миг ее не забывал. Более того, все прочие наложницы стали в его воображении соперницами, будто бы укравшими ту любовь и привязанность, что предназначалась лишь наложнице Чэнь. Вспомнив о ней, он уже никак не мог проникнуться жалостью к кому-то другому.

Так и случилось: стоило прозвучать слову «Чэнь», как император Шуньюань немедленно осекся. Глаза его слегка расфокусировались, скулы невольно дрогнули, грудь начала тяжело вздыматься, дыхание стало глубоким.

— Хуаншан, хуаншан... — Лю Цюань, похлопывая императора по спине, тихо окликал его.

Император Шуньюань, погруженный в мрачные думы, как ни взывала к нему из-за дверей наложница И, больше не обращал на нее внимания и прямиком через заднюю дверь удалился в опочивальню.

Только теперь до всех членов кабинета дошел истинный смысл сказанного, и взгляды, обращенные на Вэнь Чжо, сделались куда более сложными. Хорошо еще, что Вэнь Чжо не интересуется схваткой за престол… иначе заполучи его кто-то из принцев, считай, обзавелся бы крыльями тигра, а это было бы крайне опасно.

Гун Чжиюань натянуто улыбнулся:

— Вэнь-чжанъюань^[1], тонкая работа.

Хотя он и не понимал, чем так не угодил Вэнь Чжо Шэнь Чэнь, пока это не касалось наследного принца, ему не было до того дела.

Император ушел, и члены кабинета, разумеется, тоже стали расходиться по домам. Гун Чжиюань вместе с Ло Минпу и Лю Чэньмином — оба принадлежали к партии наследного принца — вышел из зала; евнухи помогали им, держа зонты, провожая до паланкинов за длинной дворцовой улицей. Проходя по крытой галерее, он даже не взглянул на Шэнь Чжо и наложницу И.

Когда-то Гун Чжиюань хотел выдать старшую дочь за наследного принца, пусть даже младшей женой. Со временем ее можно было бы возвысить до титула драгоценной наложницы. А роди она сына, и кровь рода Гун вступила бы в борьбу за престол. Но Шэнь Чэнь опередил всех и тайно сговорился с его дочерью. И пусть принц твердил, что ими двигала неодолимая страсть, и обещал сделать ее законной супругой, — во всем этом мерещился ловкий расчет, и у Гун Чжиюаня до сих пор стоял ком в горле при мысли об этом.

К тому же, будучи убежденным сторонником партии наследного принца, Гун Чжиюань неизменно держался на расстоянии от всех прочих принцев: он вовсе не желал без повода терять доверие наследника.

Гун Чжиюань ушел; партия достойного князя во главе с Бу Чжанъи тоже удалилась. Угли в жаровне почти догорели, а наложница И за дверями едва не лишилась чувств от рыданий. Без устного указа императора никто не смел поднять Шэнь Чжо на ноги — разве что кому-то жизнь была не мила.

Вэнь Чжо вдоволь насмотрелся на это представление и, прихватив дарованный императором чай сунло, собрался уходить. Складной веер он заткнул за пояс, и без того плотно затянутый черный кушак еще на один цунь обтянул его тонкую талию. Он уже шагнул к порогу, как вдруг кто-то с силой стиснул его запястье и рывком потянул обратно.

— Ваньшань, ты тоже вернулся, ведь так?

Оба были людьми неглупыми: по только что увиденному каждый понял, что с другим творится неладное, а потому нужды притворяться не было. Се Ланъян глядел на него пристально, и во взгляде этом смешались вина, привязанность и тень разочарования, которую не удавалось скрыть. Стоящий перед ним человек был в опрятном платье, с волосами чернее туши, с ясными глазами и румянцем на щеках, ни единой черточкой не напоминая то угасающее существо из тюрьмы Далисы. В этот миг он еще не обагрил рук кровью невинных и не пускался во все тяжкие ради власти. Это было именно то время, за которое Се Ланъян любил его сильнее всего. Он помнил, как тот любил пересчитывать скромное казенное жалованье, а пересчитав, запирал сбережения в потайной ящичек под кроватью и прикидывал, хватит ли на старость. Прикинув, часто решал, что не хватает, и норовил выпросить что-нибудь у императора, чтобы пополнить заветную кубышку. Се Ланъян порой говорил ему: не думай так много о деньгах, род Се богат, он прокормит его при любой роскоши жизни, на что Вэнь Чжо отвечал: «Ты старше меня, а ну как раньше отойдешь в мир иной?» — и Се Ланъян лишь умолкал, не находя слов.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

В ту пору Вэнь Чжо жил легко и свободно. На досуге любил захаживать в увеселительный квартал — в тот, что подешевле. Бывало, легонько помахивая складным веером с облачным узором, он заказывал двух девиц с дарованиями, и те составляли ему компанию до самого утра. Пусть молва нарекала его развратником и тем, кто утратил достоинство чиновника; пусть даже император делал ему выговор — ему все было нипочем. А Се Ланъяну он, лукаво блестя глазами, говорил: «Это мне как раз на руку: отпугну тех, кто вздумает выдать за меня дочку». Се Ланъян любил его за эту хитрую смекалку, за эти лукавые и полные чувства глаза, за его чутье к слову, за его ровно в меру — не больше и не меньше — зависимость и капризность. От одних лишь этих воспоминаний сейчас к сердцу приливало тепло.

Жаль, только теперь во взгляде Вэнь Чжо не осталось и следа той прежней зависимости: ее место заняли скрытые, мрачные расчеты. Пара слов, и вот он уже играл императором как пешкой, лишая Шэнь Чжо всякой надежды на помощь и заставляя сердце Се Ланъяна леденеть.

Се Ланъян сжал его запястье и вдруг заметил, что Вэнь Чжо почти не пополнел по сравнению с тем, что было в тюрьме. Вечно его не удавалось откормить… даром что он так любил сладости вроде финикового прохладного пирога, а мяса все не нарастало. Неудивительно, что всего десять батогов переломали ему ноги. Каково же было терпеть эту боль переломанных костей? Сердце Се Ланъяна вновь смягчилось; сила в ладони ослабла, и он, сдерживая себя и жалея, погладил большим пальцем по пульсирующей жилке Вэнь Чжо.

— Я так рад, и я так скучал по тебе, Ваньшань... Я уж почти забыл, каким ты был в эти дни.

Вэнь Чжо не обернулся до конца; он лишь опустил взгляд на свое запястье и почти что мягко спросил:

— С чего это Се-дажэнь осмелился на близость со мной прямо во дворце?

Всего одна дверь отделяла их от двух младших евнухов, ожидавших, когда погасят огни, и от коленопреклоненных, жалких и несчастных Шэнь Чжо с матерью. В прошлой жизни Се Ланъян ни за что не посмел бы допустить во дворце и намека на запретную близость. Слишком тяжкие оковы он нес на себе; один неверный шаг, и он полетел бы в пропасть без возврата. Что же до Вэнь Чжо — из-за него он чувствовал себя особенно виноватым и потому нарочно держался отстраненно. Вэнь Чжо же терпел это двуличие: холодность на людях и тепло наедине. Но привыкнув, уже не находил в этом ничего горького.

Укол Вэнь Чжо слегка задел Се Ланъяна, но этот вопрос он давно уже объяснял.

— Ты же знаешь: учитель постоянно приказывал следить за мной.

Выдать старшую дочь за Шэнь Чэня для Гун Чжиюаня было неожиданностью, но выдать младшую за Се Ланъяна он намеревался сознательно. Старший сын южного рода Се, лучший на столичных экзаменах шестнадцатого года Шуньюань, — Се Ланъян был тем, кого Гун Чжиюань чрезвычайно ценил как своего преемника. Тесть, конечно, готов был продвигать зятя наверх, но для того требовал полного послушания и полной лояльности. Поэтому все четыре года с тех пор, как Вэнь Чжо был переведен обратно из Бочжоу и они стали служить при одном дворе, изо дня в день видясь, Се Ланъян не смел переступить порог ни на единый вершок.

— Это просто. Раз ты боишься Гун Чжиюаня, я придумаю, как его убрать, — Вэнь Чжо, будто без всякой затаенной обиды, ответно сжал руку Се Ланъяна и провел большим пальцем между его пальцев и по ладони — так же ласково, как прежде.

Рассеянно насладившись этим мгновением, Се Ланъян вдруг вздрогнул и очнулся. Он знал, что у Вэнь Чжо наверняка найдутся столь жестокие средства.

— Нельзя! Гун Чжиюань, это твой и мой наставник! Поднять на него руку — против воли Неба и закона!

В год, когда Вэнь Чжо и Се Ланъян сдавали государственные экзамены, Гун Чжиюань был главным экзаменатором. По правилам этикета успешно сдавшие выпускники должны были посетить дом главного экзаменатора и почтительно именовать его «учителем». В дальнейшем все получившие степень на тех экзаменах автоматически причислялись к его ученикам. Только вот после дворцового экзамена Вэнь Чжо был направлен служить в далекий округ Бо, и лишь Се Ланъяна Гун Чжиюань старательно растил и наставлял. Так что Се Ланъян действительно не зря звал его учителем, Вэнь Чжо же просто не считал это за честь.

— Как видно, ты тоже понимаешь. Убить наставника, это значит пойти против воли Неба и закона, — Вэнь Чжо внезапно отдернул руку; его улыбающиеся глаза в один миг похолодели.

Ладонь Се Ланъяна опустела, и, охваченный растерянностью, он поспешно принялся объяснять:

— Шэнь Чэнь — совсем другое! Правитель для Поднебесной что глава семьи: разве можно привязываться к чему-то одному в ущерб остальному? Новый император только взошел на престол: это самое время обновлять устои и очищать нравы. К тому же партии достойного князя и наследного принца по-прежнему злобно скалятся... Ты... твои злодеяния всем очевидны, и Шэнь Чэнь обязан дать ответ перед двором и народом.

В светильнике потрескивало кунжутное масло, испуская тот самый запах, что и в канун Нового года.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— Выходит, у вас всех не было выбора, и лишь я один — неисправимый грешник, заслуживающий тысячи смертей? — произнес Вэнь Чжо.

Взгляд Се Ланъяна потемнел:

— Ваньшань, в трагедии семьи Лю-гогуна^[2] и в гибели третьего и пятого принцев тебя действительно трудно оправдать.

Услышав это, Вэнь Чжо едва сдержал горький смех.

— Ну да, ну да. Я от рождения питал кровную вражду к Лю-гогуну и принцам. Убить одного мне было мало — нужно было выкорчевать весь род до корня. А вину я свалил на наследного принца и достойного князя, заставив их грызться до полного истощения, чтобы играючи расчистить путь Шэнь Чэню!

Се Ланъян опустил глаза и хотел было обнять вздрагивающие от волнения плечи Вэнь Чжо:

— Я знаю, как тебе горько. Поэтому на этот раз я хочу разделить все с тобой, найти иной путь, чтобы нам не было стыдно ни перед Небом, ни перед совестью, чтобы ты мог смыть с себя грехи и вновь стать чистым.

Смыть грехи? Стать чистым?

Выходит, он ему грязен. Испокон веков борьба за престол залита кровью: в ней либо ты, либо тебя. Он берег первозданную чистоту Се Ланъяна и стал самой злобной, самой отравленной шпагой Шэнь Чжо… а Се Ланъян, оказывается, наслаждался незапятнанной репутацией, а его считал грязным.

Да кто он такой!

Сердце Вэнь Чжо больше не сжималось от боли за этого человека; напротив, мысли его обрели пронзительную ясность.

— Еще там, в тюрьме Далисы, я все думал: откуда Шэнь Чэнь узнал, что мне нравятся мужчины? Как он догадался использовать горькую игру, чтобы заманить меня в ловушку? Теперь вижу, что все это твоих рук дело.

— Да разве ж я мог! — Се Ланъян и вправду никогда не раскрывал Шэнь Чэню их отношений. — Ваньшань, я никогда не стал бы помогать кому бы то ни было расставлять тебе сети, и тем более — предавать наше чувство.

— Не ты, так твоя жена, какая разница? Се Ланъян, я больше не играю с вами. Если ты такой способный — сам и возводи Шэнь Чэня на трон.

Се Ланъян был не настолько наивен, чтобы ожидать, будто Вэнь Чжо прямо сейчас безропотно примется служить Шэнь Чэню. Он лишь сказал:

— Тогда... можешь ли ты пока хотя бы не враждовать с ним?

— Нет.

Се Ланъян устало вздохнул:⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— Ты не знал, сидя в тюрьме, что за этот месяц Шэнь Чэнь выдвинул честных ученых, подавил влияние родичей императрицы и издал один за другим десять указов о преобразованиях. И двор, и весь край — все задышало обновлением, словно после долгой разрухи. Пусть он был не лучшим учеником, но он обязательно станет превосходным государем. Ради устоев Великой Цянь, ради простого народа, молю тебя: забудь обиду.

Вэнь Чжо взял со стола чашку, долго вертел ее в пальцах… и вдруг резким движением плеснул остывшим чаем прямо в лицо Се Ланъяну.

— Что же ты не скажешь это своему драгоценному тестю? Пусть и наследный принц, на которого он не жалеет сил, тоже послушает!

Се Ланъян не успел заслониться. Волосы у лба намокли, к щеке прилипли две чаинки. Но он не вспылил, а лишь вытер с век чайные капли и по-прежнему пристально, с непоколебимой привязанностью глядел на Вэнь Чжо:

— С наставником я как-нибудь справлюсь сам. Но ты — мой человек, и я обязан...

В этот миг снаружи донесся истошный крик наложницы И:

— Лекаря! Лекаря! Шестой принц лишился чувств! Скорее сюда!

За дверями начался переполох: шаги и шум дождя смешались в тревожную дробь, точно частые удары барабана. Кто-то из евнухов повыше рангом торопливо крикнул через дверь зала:

— Его высочество шестой принц упал без сознания! Вэнь-чжанъюань, замолвите слово перед государем! Мы не смеем тронуться с места без приказа!

Евнухи тоже были глазасты и знали, что этому господину Вэнь император прощает любое своеволие. Но Вэнь Чжо назло решил остаться глух к беде. Он неторопливо направился к выходу и на ходу, зевая, обронил:

— Государь уже удалился в опочивальню. Хотите, чтобы и я получил нагоняй? Пусть уж его высочество потерпит еще немного.

— Вот ведь... ох! — евнуху ничего не оставалось, как стиснуть зубы и бежать передавать ответ.

Вокруг сразу стало зловеще тихо. Теряя самообладание, Се Ланъян бросился следом; голос его низко дрожал:

— Ваньшань, Шэнь Чэнь, в конце концов, — будущий император Шэндэ, он избран Небом! Даже если он тысячу раз неправ, на этом престоле должен восседать именно он!

— Избран Небом? — Вэнь Чжо сперва удивленно взглянул на Се Ланъяна, а затем рассмеялся. — Тогда смотри: Небо ли возводит на престол или я!

С этими словами он толкнул ладонью дверь зала и вышел прочь, не оборачиваясь.

В лицо тотчас ударила пелена дождя; кругом стоял оглушительный гул, будто разом забили десять тысяч боевых барабанов, и весь мир утонул в мутной мгле. Забыв о придворном этикете, Се Ланъян спотыкаясь зашагал вслед за алым пятном, тающим во мгле:

— Вэнь Ваньшань! Нынешний наследный принц бездарен, достойный князь лицемерен, третий принц искалечен, четвертый лишен высоких устремлений, пятый туп от рождения, седьмой еще слишком мал! Кого ты еще можешь выбрать ради Великой Цянь?

В этот миг наискось полоснула молния, и меж небом и землей на мгновение стало светло, как днем. Вэнь Чжо стоял на ступенях зала Цинлан, глядя сверху вниз; его чиновничье платье алело, точно свежая кровь, и развевалось под ветром. Вылитый Владыка Вэньчан с багряных свитков, тот, что ставит алую точку на чело и правит небесными сановниками. Дождевые капли барабанили по его телу. Глядя ему в спину, Се Ланъян вдруг ощутил смутную, безотчетную тревогу.

— Кого... кого ты выберешь?⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Нравится глава? Порадуй переводчика, ставь ❤️

[1] Чжанъюань (掌院) — начальник академии.

[2] Гогун (国公) — высший аристократический титул, «князь государства» или «герцог-основатель», жаловался за исключительные заслуги перед династией

http://bllate.org/book/17970/1730687