Как только последнее слово слетело с моих губ, вокруг воцарилась мёртвая тишина, даже ветер, казалось, замер.
Пружины внутри неё, словно перестали вращаться, и лицо её застыло в оцепенении.
Густые, переплетённые ветви над головой накрыли нас, как паутина. Я не знал, кого первым сожрёт паук, притаившийся в тени. Прошло много времени, прежде чем она с трудом выдавила:
— Ты говорила, что любишь только меня.
Она так долго думала, а сказала лишь эту жалкую фразу. Я выиграл этот раунд и блаженно улыбнулся:
— Конечно, я тебя обманул, дурачок.
Мы были в интимной позе, что посторонний, увидев нас, решил бы, что мы влюблённая пара. Но только я знал, что всё пошло не так с самого начала.
Потому что хозяин слишком баловал своего питомца, и питомец забыл, кто в этих отношениях главный. Я притворно-ласково провёл пальцами по её лицу, но слова мои были ледяными:
— Кто ты такая, чтобы жалеть меня? Ты – подделка, искусственная от макушки до пят. У тебя нет ни крови, ни плоти, ни мозгов. Что ты вообще понимаешь?
Всё, что я говорил, было правдой, но в этот момент это звучало как оскорбление. Как бы она ни была глупа, она должна была это почувствовать. Но даже если и так – я не собирался забирать свои слова обратно. Пусть слышит их отчётливо и перестанет быть столь самоуверенной.
Я терпеливо ждал её ответа. Её губы шевельнулись, и она отчётливо произнесла три слова:
— Ты обманула меня.
— Да, — признался я без тени смущения, — я тебя обманула.
— Зачем?
«…»
Опять этот глупый вопрос. Разве для обмана нужна причина?
Она сжала моё запястье с такой силой, что боль, исходящая от её пальцев, проникла в самые кости и начала расползаться по всему телу. Я уже готов был вскрикнуть, когда она произнесла, тихо, но голос её дрожал, как будто она была на грани срыва:
— В твоих словах нет ни одной правды.
Она резко встала, я соскользнул с её колен, но, не дав мне упасть, она схватила меня за руку и потащила за собой, не оглядываясь, из леса.
Она шла быстро, я едва поспевал за ней, спотыкаясь – мои конечности, казалось, только что прикрутили заново, и они не слушались.
Когда мы вышли из леса, мимо прошла парочка — они как раз направлялись вглубь. Увидев, как один тащит другого, парень хихикнул и шепнул своей девушке:
— Смотри, кто-то ещё нетерпеливее меня.
Я отчётливо услышал это и чуть не задохнулся от злости. Нетерпеливее?! Да пошёл ты!
Она протащила меня через весь двор, не проронив ни слова. Когда мы поднимались по лестнице, я вспомнил о пробирке с зельем и лихорадочно искал способ до неё добраться. Как раз в этот момент сверху спускались двое пожилых – старик и старуха, видимо, собрались на прогулку.
Меня осенило. Я изо всех сил дёрнулся, пытаясь остановить её. Она обернулась и посмотрела на меня. Я глубоко вздохнул и, громко закричав, начал вырываться и звать на помощь. Она мельком взглянула на меня, не придав значения моему странному поведению, и потянула вверх с ещё большей силой.
Мы застряли на лестнице, преградив путь старикам. Четверо – ни вверх, ни вниз в этом узком коридоре.
— Ну что за дела? Проходите или нет? — проворчала старуха. — Ругайтесь где-нибудь в другом месте, не загораживайте проход!
Старик поддержал её:
— Верно, нам нужно идти, пропустите.
— Он плохой! Я его не знаю! Помогите! — Я включил всю свою актёрскую игру, обращаясь к старику. Он опешил и перевёл взгляд на куклу.
Она тоже растерялась и чуть ослабила хватку. Я вырвался и уже рванул вверх по лестнице, но она быстро опомнилась и снова схватила меня.
Старуха спросила:
— Вы кто друг другу?
— Мы никто!
— Он мой любимый.
Наши голоса прозвучали одновременно. Я отчётливо видел, как лица стариков исказились от шока, неверия и отвращения.
— Врёт! Он вас обманывает! Я правда его не знаю! — Я ухватился за рукав старика и взмолился: — Помогите мне! Он меня убьёт!
Взгляд старухи метался между мной и куклой. Наконец она пробормотала, глядя на меня:
— А ты сам на злодея больше похож…
«…» — Твою мать… Совесть есть?!
Я не успел возразить, как она улыбнулась старику и мягко сказала:
— Простите за беспокойство. Идите, он просто капризничает.
Надо же, как умело притворяется!
— Ну… — старик всё ещё сомневался.
Старуха поторопила его:
— Хватит, он же сказал, что просто дуется. Пойдём.
Старик нахмурил белые брови:
— Может, в полицию позвоним?
Я похолодел. Чёрт! Об этом я не подумал!
Старик уже доставал телефон, а у меня холодный пот выступил. Этого нельзя было допускать! Я просто хотел задержать её и успеть забрать зелье, а не впутывать полицию!
Она перехватила руку старика, зажала его телефон и сунула обратно в карман.
— Не беспокойтесь.
— Но… — старик хотел что-то добавить, но осекся.
Кукла стояла между мной и стариками, заслоняя меня спиной. Я не видел её лица, но он видел. Не знаю, что она там изобразила, но старик внезапно застыл, лицо его побледнело, а морщины мелко задрожали.
— Я сказала, не надо.
На лестнице раздался только её голос. Старуха тихонько дёрнула застывшего мужа за рукав и покачала головой. Старик торопливо отвёл взгляд и больше не тянулся к карману. Оба, как перепуганные ягнята, засеменили вниз по лестнице, словно боялись, что их перережут в следующую секунду.
Всё было кончено.
Хорошо, что не вызвали полицию, но моя цель так и не была достигнута.
Мозг кипел. Я пытался придумать новый план, но она вдруг наклонилась, и в следующее мгновение я уже висел у неё на плече вниз головой, животом на её плече. Она шагала уверенно, без колебаний унося меня обратно в мою тюрьму. Меня мутило, желудок сжимался.
Она проходила мимо водомерного ящика, я беспомощно скрёб пальцами воздух, глядя, как упущенная возможность ускользает из рук.
С грохотом она захлопнула дверь. Меня снова швырнули на кровать. На этот раз она не оставила мне ни одной свободной руки – оба запястья были стянуты ремнём и привязаны к изголовью.
Движения её были грубыми, мне было больно. От боли я попытался пнуть её ногами, но она не обращала внимания и молча сидела на краю кровати, глядя на меня.
Я выбился из сил, тяжело дышал, лёжа на кровати. Она встала и принялась нервно расхаживать по маленькой комнате.
Туда-сюда, туда-сюда. У меня аж зарябило в глазах.
— Что ты делаешь?! — крикнул я, вымещая злость голосом.
Она прижала руку к груди и стала растирать это место.
— Здесь так больно, так плохо, — она не понимала, что с ней, и, как глупая, спросила меня: — Почему?
Я стиснул зубы, насмешливо приподнял бровь:
— Возьми нож, воткни туда и боль пройдёт.
— Ты снова врёшь, опять врёшь… — бормотала она, подошла к кровати и, пристально посмотрев на меня, внезапно накрыла мой рот ладонью и закричала: — Ты обманула меня!
У меня в глазах потемнело от её хватки, я задыхался. Я отчаянно пытался укусить её за ладонь, зная, что это бесполезно, но мне нужно было хоть как-то выплеснуть ярость.
Я издавал придушенные звуки, а она уткнулась лицом в мою шею и глухо сказала:
— …Мне так больно.
— Поделом тебе!
Я извернулся, высвобождая нос и рот из-под её ладони, и заорал:
— Теперь знаешь, что такое боль?! Вот что значит — боль, придурок! Жалеть меня? Да кто тебе дал право меня жалеть?!
Тревога и гнев витали в тёмном влажном воздухе. Её глаза потемнели, и она рявкнула:
— Замолчи! Замолчи!!
Чем больше она приказывала мне молчать, тем больше я не хотел. Я без умолку провоцировал её:
— Не выносишь правды? Ты привыкла к сладким речам, поверила в них, а теперь не можешь принять жестокую реальность?
Она снова зажала мне рот и, сквозь ладонь, прошептала:
— Не говори больше, не надо, не смей.
Я замолчал. Увидев, что я успокоился, она подумала, что я сдался, и поцеловала меня в лоб, в глаза, повторяя:
— Ты любишь меня, ты говорила, что любишь. Ты всегда врёшь, сейчас тоже врёшь. Ты точно меня любишь.
Любовь, да любовь, будто я в каком-то дешёвом сериале для подростков. Ничего, кроме любви, в голове нет – до чего же примитивно.
— Придумай мне новое имя, — сказала она.
Я чуть не рассмеялся. Я склонил голову набок, глядя на неё. Она убрала ладонь, взяла моё лицо в руки и бережно поцеловала:
— Я хочу новое имя.
Я прикусил её губу и прошептал:
— Тебя зовут А-Тин. Тебе не нравится?
Она вцепилась в мои волосы, тело её дрожало, словно она сдерживалась из последних сил, чтобы не ударить меня. Она уткнулась в мою шею и покачала головой:
— Не нравится.
— А мне нравится. — Я улыбнулся и потёрся щекой о её ухо. — Ты же моя собака. Разве собаки сами выбирают имена? Имя даёт хозяин. Мне кажется, это имя тебе идёт, и я буду называть тебя так.
Она подняла голову – половина лица была в тени, а тело словно разорвано надвое причудливым переплетением света и тьмы.
— Я люблю тебя, зачем ты так со мной?
Раненый щенок пришёл требовать ответа. Я легко, как перышком, коснулся её глаз:
— Потому что мне противно смотреть на тебя.
— Любовь? Какая ценность в твоей любви? Я могу полюбить собаку на улице, кошку в кустах, травинку в трещине асфальта, каплю воды на стене. Ты ничем не отличаешься от них. — Я целовал её, но она не отвечала.
Я фыркнул, развлекая себя, и оставлял на её лице влажные следы своего дыхания:
— Ты — просто вещь, созданная программой. Ты говоришь, что любишь меня, но понимаешь ли ты сама, не результат ли это твоих чипов и кода?
— Глупая собака, не обманывай себя. Твоя «любовь» не имеет ничего общего с человеческой. — Уши мои горели, я едва сдерживал смех. — Ты – искусственная подделка. Какие у тебя могут быть чувства?
Она выпрямилась, и я уже не мог дотянуться до неё губами. Я откинулся на подушку и с лёгкостью посмотрел на неё снизу вверх.
— Если бы ты действительно любила меня, ты бы тогда выпила то зелье и исчезла из моей жизни.
Она протянула руку и схватила меня за воротник. Собирается ударить?
Я мельком взглянул на её пальцы и нанёс последний удар:
— Как бы ты ни была похожа внешне, ты никогда не станешь живым человеком.
Я ждал удара, однако боли не последовало. Она начала снимать с меня одежду, одну вещь за другой, пока я не остался совсем голым.
Я растерялся, но не испугался. Когда она нависла надо мной, я даже усмехнулся:
— Хочешь переспать со мной?
Мне было нечего бояться – у неё там ничего не было, только декорация. Но я явно недооценил её растущий интеллект.
Нечто невыносимо чужеродное коснулось меня в самом уязвимом месте, и как только я понял, что это, лицо моё побелело, крик возмущения и боли застрял в горле, потому что он заткнул мне рот поцелуем.
Я вспомнил помидоры, которые мыл в раковине на кухне. Спелые, мягкие — когда я мыл их, сок стекал по пальцам, перетекал на тыльную сторону ладони и собирался на запястье в крупные капли, падая в раковину с тихим звоном.
Кислород заканчивался, сознание мутилось, и сквозь туман я услышал чей-то тихий плач.
Я был мокрым от пота, потолок кружился, словно водоворот. Я понял, что плачу сам.
Она слизнула мои слёзы, мокрыми пальцами провела по моим ресницам, крепко обняла, вдавливая в себя, словно хотела срастить нас воедино.
— Малыш, — прошептала она, — почему твои слёзы горькие?
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется
http://bllate.org/book/18130/1753956
