Все невольно снова вспомнили об императорской тюрьме. Ли Дунъян тоже слегка помрачнел и, совладав с собой, спросил:
— Не подскажешь, зачем император призывает меня во дворец? Неужели в деле о докладах опять возникли какие-то осложнения?
Молодой евнух с улыбкой ответил:
— Это дело утверждено лично государем, откуда же им взяться? Господин Ли, вам нужно лишь проследовать за мной во дворец. У императора есть для господина Ли поручение: Его Величество получил прекрасную картину к своему дню рождения и изволил сказать, что господин Ли изящен в слоге и сможет начертать стихотворное посвящение, достойное столь изысканной живописи.
Он принялся всячески восхвалять великолепие поздравительной картины, а затем добавил:
— Его Величество уже изволил взглянуть на нее и остался в полном восторге, там нет ни единой изъяны! К тому же злодеи во дворце сгинули, а приверженцы Лян Фана и Вэй Сина допрашиваются в императорской тюрьме. Кто дерзнет в такое время строить козни против сановников!
Лишь тогда все успокоились и стали уговаривать Ли Дунъяна со спокойной душой отправляться писать посвящение, пообещав, что сами подготовят вечерний пир в доме семьи Ли.
Ли Дунъян ушел, всё еще питая некоторую смутную тревогу. Академики Ханьлинь собрали вещи, сели на своих лошадей, ослов или в экипажи, велели слугам купить вяленую курицу, маринованную рыбу, жареного гуся, овощи, желтое вино и прочее, после чего шумной и внушительной толпой направились к дому семьи Ли.
Слуга у ворот дома семьи Ли вышел встречать гостей. Увидев целое собрание академиков Ханьлинь, среди которых не было лишь его господина, он подумал, что того снова упекли за решетку, и от страха у него подкосились ноги. Со слезами в голосе он спросил:
— Осмелюсь спросить, почтенные господа, а где же наш сюэши?
Академик-шиду Лю Цзянь первым делом поспешил его успокоить:
— Сюэши Ли вызван императором во дворец, чтобы начертать посвящение на картине, и скоро вернется. Ты пока вели расставить столы, стулья, посуду и готовить пиршество к возвращению твоего господина.
Войдя в дом, они первым делом выразили почтение отцу Ли Дунъяна и госпоже Сюй. Четвертый дядя из семьи Ли вместе с племянником вышел принять гостей. Вся семья, напуганная недавними событиями, словно подстреленная птица, раз за разом расспрашивала, почему господин не пришел и не прогневал ли он снова императора.
Академики Ханьлинь раз за разом уверяли их, что он отправлен лишь начертать надпись на живописном свитке, да и дворцовые покои ныне очищены и приведены в порядок командиром Се, так что никто больше не посмеет возвести на него навет.
Когда насилу удалось успокоить всех домочадцев семьи Ли, Се Цянь с чувством произнес:
— Кто бы мог подумать, что наступит день, когда мы от чистого сердца станем воспевать Цзиньивэй.
Лю Цзянь с улыбкой отозвался:
— А когда вы только что обсуждали сочинение пьесы, разве делали это не от чистого сердца?
Они переглянулись и не смогли сдержать смех.
Цуй Се тоже привезли в дом семьи Ли. Войдя в главный зал, он увидал сидевших там академиков. Будущие члены Внутреннего кабинета при его появлении улыбнулись, и один из них поманил его:
— Хэчжун, садись сюда.
Цуй Се от счастья даже немного растерялся, но тут же поспешил вперед, отвесил глубокий поклон всем собравшимся и приветствовал почтенных господ. Обмениваясь приветствиями, он заметил отсутствие Ли Дунъяна и стал озираться по сторонам. Наставник Чжан сам решил пояснить:
— Сюэши Ли вызвали дворцовые слуги...
Не успел он договорить, как увидел, что Цуй Се мгновенно сделался предельно мрачным, а тело его натянулось, будто он собирался прямо сейчас выбежать на улицу и забить в барабан Дэнвэнь. Наставник Чжан тут же сжал его похолодевшую руку и поторопился успокоить:
— Император недавно получил в дар картину к дню рождения и, поскольку слог сюэши Ли превосходит всех, призвал его во дворец лишь для того, чтобы начертать посвящение. Это вовсе не беда.
Так это всего лишь надпись на свитке... Какое счастье, какое счастье!
Цуй Се тихо облегченно перевел дух и уже собирался выдавить из себя улыбку, как вдруг вспомнил, что Ли Дунъян отправился писать посвящение на поздравительной картине, и улыбка застыла у него на губах... Неужели живописное полотно, на котором требовалось начертать надпись, — это та самая картина «Поздравление бессмертных», которую нарисовал он сам?
Вряд ли другие поздравительные картины содержат лишь дату да печать, как на его собственной?
Улыбка Цуй Се выглядела настолько натянутой, что лучше бы он вовсе не улыбался. Академикам Ханьлинь даже стало больно смотреть на него, и наставник Чжан похлопал его по тыльной стороне ладони, мягко убеждая:
— Твой учитель отправлен по поистине важному делу, и никто больше не станет возводить на него навет. А если кто и попытается, то в Северной Чжэньфусы есть такой благородный муж, как командир Се, который вновь сумеет доказать его невиновность.
За этот вечер он от чистого сердца хвалил Се Ина уже несчетное число раз, и с каждым разом похвалы давались ему все естественнее.
Произнося похвалы, он заметил, как глаза Цуй Се постепенно засияли, а сам юноша перестал быть столь скованным. Решив, что его утешения возымели действие, наставник Чжан с улыбкой кивнул:
— То, как чжэньфуши Се из чувства справедливости спас сюэши Ли и двух цензоров, достойно стать прением для преданий. Мы даже обсуждали, не попросить ли цзяньтао Яна написать о нем пьесу. Если в будущем слава командира Се станет еще громче и он займет должность ду цзяньши или ду чжихуэй, то под его покровительством сможет укрыться еще больше благородных мужей.
Да-да-да!
Глаза Цуй Се зажглись отражением свечей, и на его лице расцвела искренняя улыбка. Он беспрестанно закивал:
— Ученик думает точно так же! Невероятность этого дела в том, что командир Се, будучи офицером Цзиньивэй, был един в помыслах с нами, учеными людьми. Он беспристрастно вершил закон, защитил благородных мужей при дворе и расследовал преступления двух евнухов, Лян Фана и Вэй Сина, обвиняемых во взяточничестве и нарушении законов... Эту историю следует распространить даже шире, чем прочие детективные сказания, дабы простые люди узнали, насколько Се... то есть насколько нынешнее правительство справедливо и неподкупно.
Эту историю нельзя было откровенно описывать как события нынешней эпохи, однако, когда он создавал большую маньхуа про Цзиньивэй, то уже продумал исторический фон: действие перенесется в годы Кайюань правления танского Сюань-цзуна, когда в заднем дворце пользовались милостью драгоценная супруга Ян и Гао Лиши, а у драгоценной супруги Ян был брат Ян Гочжун, причинявший вред народу и вымогавший богатства...
Двое братьев императрицы Ван, конечно, не могли сравниться в творимом зле с Ян Гочжуном, но тоже не отличались добродетелью, так что сойдут.
Учитель Ли Дунъян — это словно Ли Бо, брошенный в тюрьму по навету злодеев из-за стихов. Оба носят фамилию Ли, оба — академики Ханьлинь и выдающиеся мастера слова своего времени. Если посчитать, то Ли Мэнъян просто перерождение Ли Бо! Эта роль подходит ему идеальнейшим образом!
Ли Дунъян вошел во дворец вслед за евнухом. Прежде чем предстать перед императором, он получил сполна теплых слов от главных евнухов Управления церемоний Тань Чана и Гао Ляна, и даже император Хунчжи лично изволил заговорить с ним! С таким почетом во всем государстве мало кто мог сравниться.
И пусть большей частью говорили евнухи, а Сын Неба Чэнхуа после того, как Ли Дунъян высказал благодарность, произнес лишь: «Учитель, подойди и начертай надпись на картине», — даже это было великой милостью. Прежде, во время канонических чтений, император упускал даже положенную по завершении лекции фразу: «Учителя, откушайте чаю и яств», каждый раз молча входил, угрюмо выходил и лишь тоскливо взирал на них.
Если император был не в духе, академикам приходилось после чтений размышлять, не плохо ли они изложили каноны и не обронили ли чего-либо, что прогневало государя, отчего даже угощения казались нерадостными. Ныне же выражение лица императора выглядело вполне благосклонным, да и в речи его прозвучало уважительное обращение «учитель», отчего Ли Дунъян впервые почувствовал, что носит звание академика не напрасно.
Наряду с приятным удивлением в душе Ли Дунъяна зародилась и искра надежды. Ведь император в начале своего правления показал себя мудрым и проницательным государем: он восстановил доброе имя императора Цзинтая, возвел почетный титул для императрицы Цисэн и вернул на праведный путь государственный строй, приходивший в упадок со времен правления Ин-цзуна. Лишь позже дворцовые наложницы и евнухи стали вмешиваться в управление страной, преграждая путь честным речам, а канцлеры у власти предались политическим интригам, из-за чего двор погрузился в уныние, а прямодушные сановники лишились доступа к государю...
Теперь же ему выпала эта возможность, и он не боялся, что евнухи исказят его написание. Так почему бы в стихах посвящения слегка не выразить свои помыслы и мягко не предостеречь императора?
Дух его воспрянул. Вслед за евнухом он прошел в боковой павильон, принял из рук евнуха Гао свиток, осторожно извлеченный из шкатулки, и обеими руками развернул его на письменном столе.
Пред его взором медленно открылась величественная панорама обители бессмертных: Ванму и Будда стояли в зале, воздавая почести Нефритовому императору на восседающем троне. Множество небожителей, прибывших выразить почтение и поздравить с долголетием, непринужденно шествовали среди облаков. Их возвышенные образы и живые взгляды казались настолько реалистичными, будто бессмертные вот-вот протянут руки из картины, зазывая зрителя в небесный дворец. Их фигуры и обличья различались, а выражения лиц были до того естественны, словно живописец и впрямь узрел дворец Линсяо и истинных небожителей, перенеся увиденное на бумагу взмахом искусной кисти.
Эта картина превосходила живостью и пышностью модные ныне лубки, подражавшие красавице Цуй; и подбор красок, и движения кисти отличались изумительным своеобразием, однако Ли Дунъян усмотрел в ней нечто до боли знакомое.
Подобные изображения, в которых персонажи представали словно живые перед глазами, он уже встречал — не у каких-нибудь знатных вельмож или высших сановников, а у себя дома: его ученик передал ему сборник рукописей и рисунков, из которого намеревался создать театр-юаньбэнь.
Командир Се в том альбоме рисунков был столь же живописен и реалистичен, как и бессмертные на этом свитке! Даже обворожительная Ван Яонян и соединяющий сюжет Фэн Юнь не казались столь живыми, будто готовыми сойти с бумаги!
Кто же на самом деле написал эту картину?
Он не удержался и обернулся к евнуху Гао с вопросом. Евнух Гао с душевной улыбкой, будто смотря на своего человека, ответил:
— Её попросил написать командир Се и доверил нам преподнести императору. К слову, можно сказать, эта картина спасла троих почтенных господ! Если бы не заступничество богов и бессмертных с этого полотна, дежурный евнух Чжоу не вспомнил бы о злодее Ли Гуне, подменившем доклады, а император, глядя на картину, не подумал бы поручить вести дело командиру Се. Как бы тогда несправедливые обвинения с троих господ сняли столь быстро?
Заступничество бессмертных с картины?
Вряд ли их спасла защита бессмертных с живописного свитка — скорее уж евнухи вне картины воспользовались случаем, чтобы раскрыть правду и спасти их!
http://bllate.org/book/18372/1761529
Готово:
