Первые лучи утреннего солнца озарили Западный город, когда ученики выпускного класса Первой школы уже проснулись.
На дворе чудесная суббота: ярко светит солнце, ласково веет ветерок. Но им приходится ни свет ни заря плестись в школу на дополнительные занятия.
О, горе им!
Однако небеса, по-видимому, не слышали их мольбы, а если и слышали, то не придали значения: небо по-прежнему светлело, а ветер по-хозяйски стучал в окна домов в школьном квартале.
Квартира в ЖК Байхэ.
Цинсюй на цыпочках взяла с прикроватной тумбочки ключи и заодно поправила одеяло на той, кто ещё крепко спала.
После недели военной подготовки Яньянь вчера рано легла, и Цинсюй не хотелось тревожить её, ведь та так сладко спала. Она двигалась предельно тихо, но даже так девушка на кровати заворочалась, протёрла глаза и сонно пробормотала:
— Доброе...
Цинсюй почувствовала вину за то, что разбудила её, и добавила в голос мягкости:
— Доброе утро, Яньянь.
— Который час?
Бросив взгляд на белесое небо за окном, Янь Минъюй с трудом разлепила веки, перевернулась и зевнула.
Цинсюй открыла окно, чтобы утренний ветерок помог взбодриться.
— Ещё нет семи. Поспи ещё немного... На кухне есть молоко и хлеб, не забудь позавтракать.
Классная комната.
Учительница, которую ребята за глаза называли Лунный свет, вошла в класс с пачкой грамот. Одно лишь её присутствие заставило шумных учеников мгновенно умолкнуть.
— В прошлом семестре проходил городской конкурс по английской речи, наконец пришли результаты. Первое место — Фан Янь; второе место — Ван Цзюньцзе, Чжан Синь; третье место — У Ло... Ребята, похлопаем победителям!
Класс наполнился аплодисментами.
Стоя на трибуне, Фан Янь, сжимая грамоту, невольно перевела взгляд на парту у окна.
Цинсюй лениво хлопала вместе со всеми. Смотря в сторону трибуны, она словно видела что-то совсем другое. Выражение её лица было спокойным, но в глазах застыла какая-то неизбывная тоска — то ли нежность, то ли чистая печаль. Непостижимо.
О чём она думает?
Этот вопрос возникал всякий раз, стоило Фан Янь взглянуть на неё.
Проходя мимо парты Цинсюй, Фан Янь невольно замедлила шаг. Она чувствовала в Цинсюй странную таинственность, манящую разгадать её, это сочетание отстранённости и доброты всегда будоражило воображение.
Боковым зрением она заметила, что Цинсюй опустила голову и едва заметно улыбнулась. Фан Янь проследила за её взглядом: на черновике было выведено имя Янь. Фан Янь вздрогнула и, не смея задержаться, поспешила на своё место.
Янь? Это фамилия? В классе вроде бы нет никого с такой фамилией. Почему Цинсюй улыбается, когда пишет это? Неужели она влюблена?
Мысли Фан Янь улетели куда-то за окно.
А за окном в небе парили воздушные змеи, словно танцуя с облаками.
— Янь Минъюй?
Низкий голос вернул девушку из мира грёз. Она вздрогнула и вскочила, отчего альбомный лист упал на пол.
— Я здесь, учитель.
— Хм? Чего вскочила? Не витай в облаках, рисуй давай! — мужчина с удивлением посмотрел на неё и жестом велел сесть.
Щёки Янь Минъюй вспыхнули, она неловко кивнула и нагнулась, чтобы подобрать бумагу.
Она на секунду решила, что всё ещё в школе...
Снова взяв кисть и смешивая краски, она увидела на палитре лазурный оттенок и невольно вспомнила Цинсюй.
Сегодня утром Цинсюй как раз была в лазурной рубашке с вышивкой.
Ей невероятно шли холодные тона. Чёрные волосы, собранные в низкий пучок, очки в металлической оправе — всё это придавало ей книжный, утончённый вид. Цинсюй любила рубашки с элементами традиционного стиля, и издалека она напоминала дымку над прудом с лотосами или туманный, поэтичный рисунок тушью на рисовой бумаге.
От неё всегда приятно пахло. Вчера вечером, когда Янь Минъюй вышла из душа, она поскользнулась на влажном полу и по инерции влетела в объятия Цинсюй. Та, застигнутая врасплох, отшатнулась и упала на кровать, инстинктивно притянув Янь Минъюй к себе.
Взгляды встретились.
В нос ударил тонкий аромат — лимон или белый сандал, холодный и свежий. Но объятия были тёплыми и мягкими.
Янь Минъюй почувствовала, как пальцы Цинсюй коснулись её поясницы — по коже пробежала дрожь, как от лёгкого дуновения ветерка по глади воды. Не успела Цинсюй что-либо сказать, как Янь Минъюй отпрянула, словно её ударило током.
— Я... я просто не удержалась на ногах...
Голос звучал глухо, будто сквозь пелену воды.
Цинсюй кашлянула и отвела взгляд:
— Ничего страшного. Завяжи пояс на пижаме...
А?
Янь Минъюй опустила глаза и увидела, что пояс её пижамы развязался!
Неудивительно, что она так остро всё почувствовала, ведь когда Цинсюй обнимала её, рука... Янь Минъюй пунцово покраснела и поспешно отвернулась, чтобы поправить одежду.
Видимо, её реакция была слишком бурной, потому что за спиной послышался смех.
— Яньянь, ты заставляешь меня чувствовать себя так, будто я домогаюсь маленькой девочки.
Янь Минъюй, до того сгоравшая от стыда, в отчаянии обернулась:
— Сестрёнка...
— Ладно-ладно, не буду тебя дразнить. Спи давай.
Выходные у них были довольно скучными: одна сидела за уроками, другая рисовала. Помимо будней, лишь воскресенье оставалось временем, которое они могли провести вместе.
Глядя на детей, бегающих в парке, Янь Минъюй чувствовала белую зависть к их беззаботности. До семи лет она жила в приюте: строгий режим, никакой личной жизни, никого не интересовали её чувства. В такой обстановке понимающие дети получают меньше всего внимания.
Однажды она ради коробки акварельных красок целыми днями помогала старшим по уборке, мыла посуду, копила звёздочки-поощрения. Но когда пришёл день обмена на призы, какой-то мальчик младше её устроил истерику, требуя эти краски, и все вокруг убедили её выбрать что-то другое.
С тех пор Янь Минъюй научилась смиряться. Она боялась просить о чём-то, боялась надеяться. Разочарование — это боль, которую она не могла вынести.
Даже когда приёмная мать забрала её, она долго не решалась выражать свои желания. Хорошо, что мама проявила терпение, заметив её тягу к рисованию, и всегда поддерживала её.
А что до Цинсюй?
Её мать была не слишком внимательна, их отношения были довольно холодными. Но Цинсюй всегда была самостоятельной, в ней чувствовался внутренний стержень. В детстве она была улыбчивым, жизнерадостным ребёнком, все считали её маленьким солнышком.
Если бы не те события...
Хорошо, что Цинсюй не сломалась, хотя и стала куда замкнутее.
Никто не спрашивал, хочет ли она быть такой, но слово «ответственная» приклеилось к ней намертво. Все вокруг восхищались ею: лучший староста, примерная ученица, послушная дочь.
В глазах других она была совершенством. Но сама Цинсюй знала правду.
То, что она со всем справлялась, не значило, что она была такой по натуре. Роли и ярлыки стали невидимыми кандалами, заставляя её быть рассудительной каждую секунду, заранее просчитывать все варианты и выбирать самый лучший.
Гуманитарии обычно эмоциональны, но Цинсюй никогда не шла на поводу у чувств.
Пока не появилась она. Только благодаря ей Цинсюй поняла, что всё её спокойствие — лишь маска. Рядом с ней она могла позволить себе быть импульсивной и даже нарушать правила.
В воскресенье, закончив с тестами, Цинсюй с облегчением отложила ручку. Посмотрев в сторону, она увидела Янь Минъюй, всё ещё склонившуюся над альбомом.
— Яньянь, уже два часа дня. Может, отдохнёшь?
— А, хорошо.
Янь Минъюй закрыла глаза и помассировала виски. Когда рисуешь — не замечаешь, но стоит остановиться, как тут же даёт о себе знать ноющая спина.
— Спина болит? — Цинсюй невольно перевела взгляд на поясницу девушки, едва заметную под тонкой тканью рубашки.
— Немного, наверное, долго сидела.
— Пойдём разомнёмся?
— Давай!
— Хочешь запустить воздушного змея?
Глаза Янь Минъюй загорелись.
— Можно?
— Конечно. Пошли. — Цинсюй помедлила, коснувшись воротника рубашки девушки. — Яньянь, сегодня сильный ветер, может, переоденешься в футболку?
Янь Минъюй удивлённо посмотрела на себя, не видя ничего плохого, но спорить не стала:
— Хорошо, сейчас переоденусь.
В парке было полно детей, бегающих за змеями. Они купили самого простого, неприметного змея.
Янь Минъюй стояла на траве, умело управляясь с леером, заставляя змея плавно парить в воздухе. Но он держался низко, всего в паре метров от неё.
— Почему не отпустишь леску подальше? — Цинсюй подошла и, открыв бутылку воды, напоила её.
— Если отпущу далеко, он улетит, и я его не увижу.
Цинсюй улыбнулась, глядя на то, с какой серьёзностью та держит леску. Ей показалось это очень милым, и она в шутку слегка потянула за нить.
— Разве воздушный змей не для того, чтобы летать как можно выше и дальше?
— Нить может порваться, — упрямо ответила Янь Минъюй. — Мой змей не должен потерять связь со мной.
Цинсюй поняла, насколько хрупка её внутренняя уверенность. Янь Минъюй боялась отпускать что-то от себя, боялась надежд и разочарований, постоянно балансируя на грани неуверенности в себе.
— Яньянь, делай как хочешь, — Цинсюй ласково улыбнулась. — А если порвётся — я свяжу её заново.
http://bllate.org/book/18854/1838545
Готово:
