В тот миг, когда Цзян Юй снял маску, бегущие строки чата разом остановились.
Стрим погрузился в странную, звенящую тишину.
Слово «красивый» едва ли могло описать его внешность.
Цзян Юй был до того хорош собой, что дух захватывало. Губы под маской оказались яркими, с выразительной, но не грубой линией рта. Переносица высокая, точеные черты придавали лицу глубину и объем. Его глаза и брови, эффектные даже по отдельности, в сочетании с нижней половиной лица обретали поистине разрушительную силу.
Красота, ниспровергающая законы небес. Чистая… и манящая.
Е Чэнь, на себе не раз испытавший нокдаун его внешности, теперь прекрасно понимал зрителей стрима. И реакция чата стала самым наглядным тому подтверждением. Только что летевшие строки будто попали под незримый купол — и замерли.
Единственное, что менялось на экране, — это бешено растущее число зрителей в правом верхнем углу.
За краткой тишиной накатило цунами.
【Летящий комментарий: А-а-а-а-а-а!】
【Ну тут не поспоришь. Реально красивый. Я парень — и то вижу.】
【Шедевр, на котором Нюйва[1] отточила мастерство.】
【Ну как человек может быть настолько красивым!!! Не зря его звали павлином!】
【Это точно не нейросеть? Я, блин, на максимум выкручивал фильтры — и то таких лиц не видел.】
— Не нейросеть, — Цзян Юй провел рукой перед лицом, и изображение на экране не изменилось: — И фильтры не включены.
Фанаты, рыдая, писали: «А-Юй, тебе не надо ничего доказывать этим людям. Их мнение не важно!»
Цзян Юй с непроницаемым лицом произнес всего одну фразу:
— Вкус у Ван-цзуна не специфический.
Чат: «…»
Выходит, ты в куче оскорблений от хейтеров не заметил ничего, а единственная фраза про Ван-цзуна тебе сразу в глаза бросилась?
Это что за трогательная взаимная защита!
Дядюшка-спонсор увидел смутьянов в стриме и вдарил десятикратным донатом. Стример увидел насмешку над дядюшкой-спонсором и снял маску, утерев нос хейтерам.
Чат мгновенно потерял связь с реальностью от переизбытка чувств.
За экраном Е Чэнь тихо усмехнулся и написал Цзян Юю в WeChat.
【Е Чэнь: Теперь все знают, что у меня хороший вкус. Не дуйся больше.】
Только после этого сообщения лицо Цзян Юя слегка смягчилось, но оставалось по-прежнему холодным. Он явно все еще был не в духе.
Цуй Сюнь давно подозревал, что Цзян и Ван давно спелись, так что увиденное его не удивило. Но чтобы Цзян Юй оказался настолько хорош собой… такого он не мог себе представить даже во сне!
Устойчивая за двадцать с лишним лет ориентация Цуй Сюня вдруг пошатнулась. Внезапно он понял, почему люди говорят: если человек достаточно красив, то «с парнем тоже можно».
Неудивительно, что Цзян Юю всегда было плевать на нападки хейтеров. С таким-то авторитетом во внешности в реальной жизни самооценка и так на высоте. Одобрение незнакомцев из сети ему не нужно.
Пусть о вкусах спорят, но в людских представлениях о красоте все же есть общая зона пересечения. Цзян Юй находился ровно в этом пересечении. Его красота была бесспорной, такой, при которой назвать его уродом не выйдет даже заведомо солгав себе.
С того самого мгновения, как он снял маску, Сяо Шуай и его фанаты бесследно исчезли из чата. Ни одна сволочь больше не пискнула в общий эфир. Остальные зрители тоже перестали ругаться и сплетничать: кто-то захлебывался от восхищения красотой Цзян Юя, кто-то молча слал подарки, а кто-то втихаря выспрашивал у старожилов, сколько нужно задонатить, чтобы получить WeChat ведущего.
Весь настрой стрима перевернулся в один миг. Грандиозная война завершилась самым невероятным образом.
【Летящий комментарий: OMG, я никогда не хотел быть фанбоем красоты.】
【Но тут… колени подкосились.】
【Я же говорил, что он точно кра-са-вец! Эй, хейтеры, ответьте!】
【Хейтеры, ответьте!!!】
К этому моменту не то что хейтеры — даже самые преданные фанаты не могли подобрать достаточно вырзительных слов. Они догадывались, что Цзян Юй может оказаться красивым. Но чтобы настолько… нет, такого не ожидал никто.
Брови и глаза его были до черноты глубоки, взгляд холоден, черты лица резкие и четкие, весь облик — будто иней и снег. Со своим ледяным лицом он выглядел и пугающе, и пленительно. Видно, настроение его было скверное: от него веяло ледяным, отрешенным убийственным спокойствием, и холод этот пробирал даже сквозь экран. Лицо не выражало ничего — и все же каждый понимал, что он сейчас страшно зол. От этого он казался милым до невозможности.
Красота бьет наотмашь, прямо и безжалостно.
Цзян Юй сидел перед камерой, ничего не говоря, но все уже было сказано.
【Летящий комментарий: Вот это красота, что сотрясает эпохи.】
【Получше иных звезд.】
【Удар с другой орбиты. Этот Сяо и рядом не стоял.】
【А где фанаты Сяо Шуая? Чего замолчали?】
【Язык проглотили? [закрывает рот, хихикает] [аплодисменты]】
【Эй, тот, что требовал «дать пощечину», — поздравляю, ты получил, что хотел.】
И правда — получил.
Сообщения в чате не удалить, они навсегда останутся в записи стрима. Даже если эти люди снесут аккаунты и уйдут из сети, их ID навсегда привяжутся к этому сюжету. Им суждено остаться декорациями в сцене громкого реванша.
Расторопные зрители уже листали вверх и делали скриншоты. Жаждущих зрелищ всегда хватает: кто-то понес скрины маркетинговым аккаунтам, кто-то рассылал их тем самым пользователям по одному, со всех сторон намекая: «Ну что, получил?»
Сколько Цзян Юй стримил, столько и жили злобные домыслы о его внешности. На все насмешки он попросту не обращал внимания.
Фанаты порой недоумевали.
Теперь вопросы отпали сами собой. Если человек красив настолько, он не злится, когда его называют уродом. Ему скорее смешно.
【Летящий комментарий: Это как беситься из-за безденежья могут только бедные…】
【Эй! Это уже слишком грубо!】
【Не смей так говорить, а то я сейчас закажу доставку без купона!】
【А ведь так и есть. Если богачу сказать «да ты нищий», он и оправдываться не станет. Ему лишний взгляд в твою сторону — уже трата жизни.】
Вот это прозвучало еще обиднее. Большинство зрителей в стриме почувствовали себя глубоко уязвленными и принялись тегать в чате тех, кто только что насмехался над Цзян Юем.
【Летящий комментарий: Прекрасно, теперь недовольны все.】
【С летним мотыльком не поговорить о зиме.】
【Мир — зеркало: кто ты — то и видишь.】
【Сам нищий — вот и не верит, что у других есть деньги. Сам урод — вот и не верит, что другие красивы. Сомневается, насмехается, а в итоге лишь обнажает собственную узколобость и тьму внутри.】
【Убожество! Крысы помойные!】
Цзян Юй постучал пальцами по столу, прерывая всеобщий праведный гнев:
— На сегодня все. Я заканчиваю стрим.
Чат взорвался чередой восклицательных знаков: «Не надо!!»
Цзян Юй не стал обращать внимания на уговоры и без лишних слов вышел из эфира.
Не успел он выключить компьютер, как зажужжал телефон.
Видеозвонок. От Цуй Сюня.
Цзян Юй откинулся в кресле и ответил.
В ту же секунду, когда включилось видео, Цуй Сюнь округлил глаза, прикрыл рот рукой и ошарашенно выдал «охренеть».
Цзян Юй нахмурился:
— Чего ругаешься?
Цуй Сюнь, не веря своим глазам, уставился в экран:
— Стой, Цзян Юй, ты и вправду так выглядишь?
Цзян Юй ответил:
— Нет. Это фейк.
Цуй Сюнь: «…»
Лицо у Цзян Юя было бесстрастное, но формулировка — предельно вежливая:
— Есть что-то еще? Если нет — я завершаю звонок.
Даже на «вы» перешел. Цуй Сюнь слегка удивился, но быстро сообразил: Наверняка опять нахватался из своего пособия по «эмоциональному интеллекту для стримеров». Кто знает, насколько толстым был этот учебник. Цзян Юй штудировал его полгода и так до конца не осилил. А все, что выучил, применял до того топорно, что проще было бы не учить вовсе.
Неудивительно, что у Цзян Юя столько фанатов и что стрим его так выстрелил. Чем больше на него смотришь, тем забавнее кажется эта штучка.
Старожилы знали: если сказать «все так делают» или «в методичке так написано» — шанс уговорить Цзян Юя на что-либо резко возрастает.
Цуй Сюнь применил тот же прием:
— Я, конечно, не дядюшка-спонсор, но все же на втором месте. Отвалил тебе кучу денег. Неужели не можешь поболтать со мной? Другие стримеры себя так не ведут.
Цзян Юй призадумался — и, как и ожидалось, согласился:
— Ладно. О чем хочешь поговорить?
Цуй Сюнь ответил вопросом на вопрос:
— А о чем ты обычно говоришь с Ван-цзуном? Я же знаю, вы много переписываетесь. Ты с ним уже созванивался по видео, да? Он наверняка знал, что ты красавчик, потому и полез со мной драться как бешеный.
Цзян Юй хотел было поправить: «Это ты как бешеный полез с ним драться», — но решил, что это прозвучит невежливо. Все же Цуй Сюнь — его спонсор, и не только отвалил уйму денег, но и сегодня постоянно вставал на его защиту.
Цуй Сюнь заметил, что Цзян Юй завис, и окликнул его:
— Эй, я спросил: ты с Ван-цзуном по видео уже общался?
Цзян Юй кивнул:
— Да.
Цуй Сюнь:
— И как он выглядит? Сколько ему?
Цзян Юй ответил:
— Он симпатичный.
Цуй Сюнь на миг опешил, над его головой будто повисли три вопросительных знака:
— Да куда ему быть симпатичным? Стройматериалы же, ветер, солнце…
Цзян Юй не стал спорить. Просто промолчал.
Цуй Сюнь оглядел его с ног до головы и вдруг спросил:
— Слушай, Цзян Юй, а как тебе моя внешность?
Цзян Юй глянул в экран:
— Ты тоже… ничего.
Цуй Сюнь остался крайне недоволен:
— Почему это он симпатичный, а я — просто «ничего»? Ты не можешь врать только потому, что он залил тебе гору золота! Будь объективен. Говори, кто из нас красивее — я или он?
Цзян Юй ответил:
— Он.
Смазливое лицо Цуй Сюня на долю секунды исказилось, но крыть было нечем:
— И это твоя забота о своем дядюшке-спонсоре? Вот так, значит?
Цзян Юй с ледяным спокойствием проговорил:
— Ты сам спросил.
…Просто ответ тебе не понравился.
Вторую половину фразы он не произнес вслух, но она и так читалась между строк.
Цуй Сюнь не успел вставить и слова, как картинка в телефоне замерла. Цзян Юй на экране окаменел — явно свернул приложение и занялся чем-то другим.
Цуй Сюнь почувствовал досадное бессилие: руку в экран не просунешь. Ему вспомнились старые ламповые телевизоры из детства: когда картинка замирала или рябила снегом, надо было подойти и со всей дури огреть по корпусу — помогало от плохого контакта.
Что ж это Цзян Юй ведет себя как сломанный телевизор? Неужто и правда робот?
Цуй Сюнь не мог достучаться до него физически, поэтому попробовал голосовую активацию:
— Цзян Юй, ты чем опять занят? Может, сосредоточишься?
Картинка по-прежнему не двигалась. Голос Цзян Юя прозвучал как бы отдельно:
— Играю.
Скорость, с которой человек привыкает к роботам, пугающе велика. Услышав ответ, Цуй Сюнь даже обрадовался.
Хорошо, что хоть не к своему Ван-цзуну убежал.
Поговорили еще немного. Цзян Юй отвечал рассеянно, и тут Цуй Сюня осенило:
— С кем играешь?
Цзян Юй замолчал.
Отсутствие ответа — тоже ответ. А в списке знакомых Цзян Юя есть ли хоть одно имя, которое Цуй Сюнь не хотел бы слышать?
Опять! Этот! Ван!
Цуй Сюнь в ярости отключился.
Цзян Юй встряхнул нагревшийся телефон, начал новый раунд и включил голосовой чат:
— Е Чэнь, у тебя микрофон работает?
Е Чэнь ответил:
— Да.
Кто-то всегда оставался на связи. Но мало кто был настолько ровным, сдержанным и неизменно вежливым, как Е Чэнь. Он не спросил, с кем Цзян Юй только что разговаривал. Не спросил, почему тот вдруг снова в игре. И даже не спросил, почему Цзян Юй вдруг решил показать лицо в эфире.
Цзян Юй остался этим недоволен. Он решил: раз Е Чэнь не спрашивает — значит, ему не слишком интересны дела Цзян Юя. Или же Е Чэнь попросту настолько тактичен, что держится на идеальном расстоянии, вежливо и сдержанно, никогда не переступая черту. Точно сторонний наблюдатель: спокойный, бесстрастный, молча следящий за происходящим.
И принимающий все как есть.
Будто для него нет разницы, болтал ли Цзян Юй по телефону с Цуй Сюнем или с каким-нибудь Ли Сюнем.
Цзян Юй и в обычные дни был не болтлив, а уж в дурном настроении слов тратил еще меньше. Е Чэнь быстро почувствовал перемену:
— Ты расстроен? Переживаешь, что после показа лица о стриме узнают родные?
Услышав в голосе Е Чэня беспокойство, Цзян Юй воспрял на полпроцента:
— Ну и пусть узнают. Просто надоело, что в чате всякую ерунду пишут. Бесит.
Е Чэнь согласился:
— Зато разом решил проблему. С такой внешностью даже самый придирчивый не найдет, к чему прицепиться.
Настроение Цзян Юя мгновенно подскочило, он самодовольно поджал губы и, бросив игру, тут же позвонил Е Чэню по видео.
Е Чэнь не сдержал тихого смешка.
Звук пролетел через тысячи километров сигнала, став от расстояния еще более глубоким и обволакивающим, и без предупреждения ворвался в наушник Цзян Юя.
Цзян Юй на секунду забыл, что хотел сказать. Обе языковые системы — кантонская и путунхуа — зависли на полтакта, а потом сами переключились на родную речь, но он так и не произнес ни звука.
Е Чэнь спросил:
— Чего молчишь?
Цзян Юй опомнился. Взгляд его как-то странно заметался:
— Мне только что Цуй Сюнь звонил по видео. Спросил, кто красивее — ты или он. Я сказал — ты.
Е Чэнь безошибочно предсказал реакцию Цуй Сюня:
— Он, должно быть, разозлился.
Цзян Юй буркнул:
— Ты все всегда знаешь.
Е Чэнь снова усмехнулся:
— Что тут угадывать. В следующий раз просто скажи, что красив он. Как-никак твой дядюшка-спонсор, а сегодня еще и за тебя воевал.
В иные минуты Цзян Юй демонстрировал леденящее душу равнодушие:
— Просто ему нравится драться. Я-то тут при чем.
У многих есть странная особенность. Если при первой встрече человек произвел скверное впечатление, а позже проявил хоть каплю доброты, ты невольно начинаешь сомневаться: а не был ли я к нему слишком строг? Может, он и вправду неплохой.
Но Цзян Юй был не из таких. Он остро полагался на чутье и первое впечатление и никогда легко не менял первичную оценку. Например, А-Вэнь, Е Чэнь и Линь Цзыси сразу получили у него метку «хороший». А Цуй Сюнь — «плохой».
Переменить метку для Цзян Юя было почти невозможно.
Такая негибкая система оценок, возможно, обрекала его на то, чтобы рано или поздно кого-то несправедливо оттолкнуть. Или самому оказаться обманутым. Но Цзян Юй никогда не сворачивал, пока не упрется в стену, и не плакал, пока не увидит гроб. Он сидел, поджав ноги, в геймерском кресле, уткнувшись подбородком в колени, и озадаченно вздыхал.
Е Чэнь спросил:
— Что случилось?
Цзян Юй брякнул первое, что пришло в голову:
— В этом году Новый год так рано.
Е Чэнь понял недосказанное:
— Не любишь праздники?
Цзян Юй вяло что-то промычал.
Для большинства Новый год — это шум, семейный сбор, радость, лад и тепло. Но для некоторых семей это сущая катастрофа.
Цзян Юй ненавидел Новый год. На праздник нужно было возвращаться в главный дом семьи Цзян, видеть людей, от одного взгляда на которых тошнило, стоять на коленях в храме предков, с рассвета дотемна отбивать поклоны и жечь благовония.
Честно говоря, с табличками он был не слишком близок и до сих пор толком не вглядывался, что на них написано. Из всех лишь одно имя было ему по-настоящему знакомо: его старший брат, Цзян Янь.
Но именно табличку Цзян Яня он не хотел видеть больше всего.
Мертвые гаснут, как свечи. Живые — лелеют каждый свое.
Дядья и братья, тетки и невестки, что в иные дни друг друга не видели, в этот день сходились вместе. Накопленная за год злоба, точно вулкан перед извержением, кипела под масками фальшивых улыбок и ждала лишь повода вырваться наружу.
От одной мысли об этой давящей духоте становилось нечем дышать.
Цзян Юй уехал из Гонконга больше чем на полгода. Жил свободно, ничем не скованный, сердце одичало, а смелость росла день ото дня. В тот миг, когда били новогодние куранты, он принял решение, попиравшее волю предков:
— Я не поеду в Гонконг на Новый год.
Цзян Юй решил рискнуть по-крупному:
— У отца на праздниках дел невпроворот. Вряд ли ему до меня.
В теории так и было, но на деле всегда находятся исключения.
После того как он показал лицо в эфире, его аккаунт на «Доуя» не угасал: подписчики валили валом, маркетинговые аккаунты разносили его по всем углам, а запись того вечернего разворота вошла в ежегодные подборки «эффектной мести» и «ну зачем ты его тронул».
Позже вышел еще и танцевальный ролик — пусть и в маске, но собравший двенадцать миллионов лайков. Волна хайпа наконец докатилась и до Гонконга.
_
В канун Нового года Цзян Юй монтировал видео.
В дверь вдруг постучали: глухо, резко, с властной настойчивостью.
Цзян Юй снял наушники и с легким недоумением вышел в гостиную. Не чуя беды, нажал кнопку замка.
Дверь распахнулась. Вместе с ночной прохладой в щель потянуло ветром. Лязг дверного механизма в эту секунду растянулся до бесконечности.
Цзян Юй замер. Кровь разом отхлынула от лица.
Отец!
Цзян Чэнбинь стоял на пороге с плотно сжатыми губами, мрачный, как грозовая туча, весь пропитанный глухой, клокочущей яростью.
Одного взгляда хватило, чтобы понять, зачем он приехал.
Отец узнал, что Цзян Юй стримит.
Лицо Цзян Юя не дрогнуло. Он молча стоял у двери, не произнося ни слова. Цзян Чэнбинь тоже не заговорил. Он шагнул внутрь, обвел гостиную взглядом и остановился на алтаре в углу. Из курильницы поднималась тонкая струйка дыма: благовония, зажженные Цзян Юем, еще не догорели. Легкий дымок смягчал черты богини Мацзу. Статуя глядела милостиво и бесстрастно, без радости и печали.
Цзян Чэнбинь сложил ладони у лба, поклонился Мацзу трижды, потом взял лежавшую рядом красную ткань и обеими руками накрыл статую.
Гуанчжоу стоит на юге Китая, у самого Южно-Китайского моря. От Гонконга его отделяет лишь устье, где сходятся река и море. Даже зимой здесь тепло, как весной.
Но Цзян Юй без всякой причины вздрогнул.
Цзян Чэнбинь произнес первые слова после прихода:
— Закрой дверь.
Плечи Цзян Юя налились тяжестью. Он механически закрыл дверь и, оборачиваясь к отцу, невольно прижался к ней спиной.
Тело рвалось бежать… но бежать было некуда.
Цзян Чэнбинь шаг за шагом приближался. Достав из кармана пиджака телефон, он открыл какое-то видео и включил воспроизведение. Музыка ворвалась резко, как барабанный бой над ухом, разорвав фальшивую, недолгую тишину.
В ролике танцевал юноша. На нем был свободный мягкий кашемировый свитер — теплый, уютный, ленивый. Но движения — резкие, сильные, полные натяжения, — создавали разительный контраст. Перед самым концом музыки он поднял край свитера, обнажив полоску узкой талии —
а на талии блестела металлическая цепочка с подвесками.
Цзян Юй зажмурился и затаил дыхание.
Видео было коротким, меньше десяти секунд.
Кадр замер и медленно погас, экран потемнел.
Цзян Чэнбинь тяжело, ледяным тоном выдохнул:
— Объясни.
Цзян Юй ответил двумя словами:
— Это я.
Увидев, что Цзян Юй и не думает раскаиваться, Цзян Чэнбинь рассвирепел еще сильнее. Сдерживая рвущийся наружу гнев, он сверлил сына взглядом, будто пытаясь прочесть его мысли.
Наконец заговорил:
— Ты же говорил, что едешь на материк обсуждать дела, согласовывать маршруты. Вот так ты их обсуждаешь?
Цзян Юй промолчал.
— Когда ты научился лгать? — Цзян Чэнбинь сделал полшага вперед, голос его налился тяжестью: — Не понимаю, о чем ты думаешь. В Гонконге у тебя было все, чего только пожелаешь. Примчался сюда, живешь в этой клетушке, торгуешь собой в интернете — и это твой бизнес?
Цзян Юй на этот раз ответил:
— Да.
Цзян Чэнбинь усмехнулся от ярости:
— Твой старший брат в твои годы уже подписывал контракты на причалах в Сингапуре. Ты вырос у него на руках, и вот во что превратился?
При упоминании старшего брата Цзян Юй снова замолчал.
Цзян Чэнбинь проговорил негромко, но с гнетущим, удушающим давлением:
— Твоя мать в свое время снималась в откровенном кино, чтобы расплатиться с долгами. А ты в Гонконге ни в чем не знал отказа. Чего же тебе не хватило, чтобы пойти в это?
На первый взгляд — вполне сдержанные слова. Но подтекст в них был убийственный.
Посторонний, может, и не понял бы. Но Цзян Юй понял, на что намекает отец.
Он усмехнулся:
— Мужиков мне не хватило. Ну что, доволен?
Нить рассудка Цзян Чэнбиня лопнула. Сдавленный гнев вырвался наружу. Он резко вскинул руку и наотмашь ударил Цзян Юя по лицу.
У Цзян Юя разом потемнело в глазах. Голова мотнулась вбок, в уголке губ лопнула кожа, во рту растекся привкус крови.
Цзян Чэнбинь проговорил с горечью и злостью:
— Твой старший брат так тобой дорожил. Увидел бы он, каким глухим ко всему ты стал, как бы разочаровался.
Цзян Юй медленно повернул голову и стер кровь с губы:
— Я спрашивал у старшего брата. Он был согласен.
Цзян Чэнбинь ледяным тоном отрезал:
— Твой брат уже десять лет как мертв. Где ты мог его спросить?
Цзян Юй подобрал со стола гадальные башмачки:
— Бросил башмачки.
Цзян Чэнбинь: «…»
Цзян Юй всегда поступал по-своему, по собственной, одному ему ведомой логике. Начнешь с ним про метафизику — он тебе про здравый смысл. Перейдешь на здравый смысл — он тебе про метафизику!
Цзян Чэнбинь едва не терял сознание от бешенства. Выхватив башмачки, он что было сил швырнул их в Цзян Юя. Те просвистели у самого уха и рухнули на пол.
_
В тот же час. Пекин, дом семьи Е.
Звонкий «бряк» — и брошенная ваза разлетелась вдребезги.
Е Чэнь, спокойный и бесстрастный, смотрел, как Е Си пинком отшвырнул осколки и яростно закричал на отца.
Он не знал, как у других проходят новогодние вечера, но у семьи Е скандал был обязательной программой. Как «Незабываемый вечер» в новогоднем гала.
Да уж, каждый такой скандал и впрямь было не забыть.
Поводы находились самые разные. Любая мелочь — трещинка, разногласие — мгновенно разрасталась в глобальную тему: о личности, о морали, о мировоззрении.
В этот раз все было хуже обычного.
Е Си оканчивал учебу. Отец хотел отправить его в армию по программе прямого набора. Е Си отказывался: у него, мол, собственные планы.
Не успел он и рта раскрыть, как отец все перечеркнул. Слово за слово — Е Си, бросив палочки, вскочил из-за стола. Е Бохань велел ему остаться, но тот и ухом не повел. Взбешенный отец запустил вазой и выкрикнул, что сын — непочтительный.
«Непочтительный сын» — слова, которые во все времена били наотмашь. Тем более в новогоднюю ночь, то время, когда семье положено быть вместе.
Слова отца были чересчур. Это было не просто осуждение поступка Е Си, а отрицание его самого. Е Си вспыхнул быстрее подожженной петарды… и рванул.
— Непочтительный? Я — непочтительный?! Всю жизнь, каждый мой шаг был по вашей указке!
Он пнул осколки вазы и обернулся к отцу, Е Боханю:
— В тот год, когда старший брат поступил на военную кафедру, я тоже хотел! Но ты сказал: хватит одного военного в семье! Велел идти на гуманитарное, учить финансы. А теперь брат списан по ранению, и ты снова берешься перекраивать мою жизнь!
Е Бохань сидел за столом, опершись ладонью о мраморную столешницу:
— Е Чэнь был ранен, тут ничего не поделаешь. Виноват он сам: слишком беспечен. Послушался бы меня раньше — не оказался бы в таком положении.
Е Си не верил своим ушам:
— Брат сам хотел быть раненым?! Там пули не разбирают, кто под них подставляется! Ты вообще слышишь, что несешь?
— Я давно говорил ему оставаться в стране. Это он рвался в ту международную миротворческую миссию, — холодно ответил Е Бохань. — Сколько сил и ресурсов ушло, чтобы скоординировать его возвращение! Долг солдата — жертвовать собой. Если бы у него была настоящая убежденность, он бы продолжил миссию, а не сдался из-за пустяковой раны.
Е Си затрясся от злости:
— Брату едва не искалечило всю правую руку, и это ты называешь «пустяковой раной»?!
Е Бохань, против обыкновения, промолчал и лишь тяжело выдохнул. Но Е Си заводился все сильнее:
— Отправить его домой было решением командования! Это не брат решал! Какая убежденность? Какая жертва?! Ты и сам знаешь, чего хотел: чтобы брат остался там! Или сдох там!
Он осекся на полуслове, вдруг осознав, что ляпнул лишнее, и умолк.
Все взгляды обратились к Е Чэню.
Е Чэнь сидел с прежним бесстрастным лицом. Внутри — ни волны. Будто он давно привык. Будто речь шла о ком-то постороннем.
Е Бохань побагровел и наставительно проговорил:
— Сяо Си, именно потому, что военная дорога твоего брата оборвалась, идти должен ты. Я и о тебе думаю. Это лучший выход.
Е Си и не думал клевать на отцовские посулы. Он усмехнулся:
— Ты всю жизнь думал только о собственном лице. Когда ты думал обо мне?
Е Бохань грохнул ладонью по столу:
— Что ты несешь?! Это я-то думал только о своем лице?!
Е Си посмотрел отцу в глаза:
— Ты всю жизнь соревновался со старшим дядей. У него сын погиб на войне, и ты решил, что навсегда остался вторым. Тебе самому до зуда хочется положить сына, чтобы увенчать себя славой «верного рода героев, отдавших жизнь за родину»!
Отец и сын знали, куда ударить больнее. Слова Е Си были под стать отцовскому «непочтительному сыну».
Е Бохань взревел, грудь его заходила ходуном. Схватив вторую вазу, он швырнул и ее.
Цзян!
Ветви белой сливы, что гордо встречает иней, рассыпались по полу вместе с эмалево-стеклянной вазой. Лепестки втаптывались в пыль, смешиваясь с черепками.
Е Чэнь вдруг почувствовал невыносимую усталость. Он отстраненно смотрел на разгром, и крики вокруг звучали все глуше. Не сказав ни слова, он поднялся и вышел за дверь.
Пекинская зима резала лицо ледяным ветром. Ни звезд, ни луны. Низкое небо хмурилось: собиралась метель.
Е Чэнь шагал против ветра, сам не зная куда, пока в кармане не дернулся телефон. Он очнулся. Думал, звонит семья, — но нет.
Уведомления сообщали: в стриме Цзян Юя кто-то швыряет крупные донаты.
Цзян Юй опять стримит? Вроде бы говорил, что сегодня не будет. Е Чэнь удивился и по привычке зашел в стрим.
Первым делом в глаза бросились пышные спецэффекты подарков: они закрывали пол-экрана и прятали лицо Цзян Юя. Донатили обычные зрители, по мелочи. Никаких внезапных денежных мешков, никаких наглых требований.
Но чат тонул в одном слове: «бедняжка». И непонятно было — с чего.
【Летящий комментарий: Бедненький. Обнимаю тебя, А-Юй.】
【Что стряслось? Что случилось?】
【Эх, не спрашивай. Сам посмотри.】
Е Чэнь нахмурился и написал в чат.
【Ван-цзун, стройматериалы ААА: На что посмотреть?】
То ли совпадение, то ли нет, но в тот самый миг, когда он отправил сообщение, спецэффекты подарков иссякли.
На экране проступило лицо Цзян Юя.
Красивое. Холодное. Разбитое.
На левой щеке — четкие красные полосы. Отпечаток ладони, который не мог скрыть даже мягкий фильтр. Кровоподтеки отливали лиловым. В уголке губы запеклась темно-красная корочка. Ворот рубашки, обычно расстегнутый на две пуговицы, теперь застегнут под горло, но по шее, уходя под ткань, все равно угадывался след, похожий на след от ремня.
В голове у Е Чэня зазвенело, а кровь вскипела и ударила в виски. На одно бесконечное мгновение рассудок ему отказал.
Если бы тот, кто поднял руку на Цзян Юя, стоял сейчас перед ним, — Е Чэнь, не думая, вбил бы кулак ему в лицо.
Это совершенно противоречило его обычной выдержке, порыв, несвойственный его натуре. Но уже на следующий вдох злость сменилась чувством посложнее.
Он не мог сказать, чего в нем больше — жалости или бессилия. А может, из-за бесконечного «бедняжка» в чате он и сам поддался общему настроению, ощутив тонкую, но острую боль.
Пекин и Гуанчжоу разделяли тысячи километров. Как бы ему ни хотелось утешить Цзян Юя, он мог лишь слать в стрим ничего не значащие подарки.
Е Чэнь знал: сейчас Цзян Юю нужны не подарки.
С тех пор как они познакомились, это чувство бессилия накатывало на него дважды. В первый раз — когда он узнал про ночную подработку Цзян Юя. Второй — теперь.
Мир непредсказуем, и моментов, когда ты ничего не можешь, в нем слишком много. Е Чэнь не знал, какой из них он в силах удержать.
В чате без конца спрашивали, откуда у Цзян Юя травмы.
Цзян Юй не отвечал.
На его лице почти не было эмоций. Даже с отпечатком ладони на щеке он не выглядел ни обиженным, ни униженным. Взгляд оставался ледяным, как звезда, что не гаснет в ледяной воде горного озера. В этой хрупкости сквозило несгибаемое упрямство.
Твердый, и в то же время ранимый. Неискушенный — и словно видавший все.
Таким было первое впечатление Е Чэня от Цзян Юя. Мучительная противоречивость — самая особенная его черта.
Палец Е Чэня замер над экраном. Перебрав множество слов, он все же написал в WeChat прямо, без обиняков: что случилось?
Сигнал летел через две тысячи километров, связывая двоих — по ту и по эту сторону экрана.
Цзян Юй в кадре взял телефон и опустил глаза.
【Цзян Юй: Отец ударил.】
【Е Чэнь: За что?】
【Цзян Юй: За то, что был непослушным.】
Е Чэнь замолчал, не зная, что ответить. Он снова посмотрел на Цзян Юя в телефоне, и тот смотрел в камеру.
Вдруг на экран упала снежинка. Едва слышно. И раньше, чем Е Чэнь успел осознать, — растаяла, оставив мокрую полоску.
За ней еще одна.
Е Чэнь поднял голову: шел снег. Мелкие снежинки сыпались с далекого неба, кружась и устилая землю.
Где-то в груди Е Чэня родилась странная дрожь. Он не мог сказать, предчувствие это или интуиция, но все в эту секунду дышало какой-то судьбоносной торжественностью.
В жизни бывают мгновения, за которые держишься изо всех сил. Упустишь — и они исчезнут, как та снежинка на экране, растаяв без следа. И никакая сила их уже не вернет.
Е Чэнь не знал, что именно может упустить.
Но знал: упускать нельзя.
Он развернулся к парковке и, распахивая дверцу машины, отправил набранное сообщение.
Сигнал за долю секунды пролетел тысячу верст.
Цзян Юй получил его. И, прочитав строку, впервые едва заметно переменился в лице.
В том сообщении было всего четыре иероглифа:
【Е Чэнь: Я еду к тебе.】
В разгар чуньюнь[2] билеты на самолеты и скоростные поезда давно расхватали. Снег уже начинался, времени на сомнения не было. Е Чэнь просто вывел машину на трассу.
Сперва лишь редкие снежинки несильно стучали по стеклу, шурша, но вскоре повалило по-настоящему: метель закрыла небо до самого горизонта.
Сегодня проезд по магистрали был бесплатным, но машин на дороге почти не было.
Канун Нового года, бескрайний снегопад. Мир за окном утопал в белом. Два луча фар вспарывали ночь, снег плясал в их свете, и дорога мерцала, как полированная.
Вокруг — ни души. Только тихий гул шин, смешанный с шорохом падающего снега.
Казалось, во всей вселенной остался лишь он один. И он летел сквозь бесконечную снежную ночь к далекому югу, за две тысячи километров.
_
Цзян Юй в тот день не стримил. Он просто сидел перед компьютером, глядя в одну точку.
С того самого мгновения, как Е Чэнь написал, что едет к нему, он пребывал в этом странном, полуотрешенном состоянии.
В дверь вдруг постучали. Мягко, вежливо, с неторопливым спокойствием.
Услышав звук, Цзян Юй будто очнулся… или нет. Сознание все еще плыло, не желая возвращаться. Он поднялся и, точно призрак, сам не заметив, как, оказался у двери.
Цзян Юй никогда не спрашивал, кто пришел. Даже после того, как позавчера, не глядя, впустил разъяренного отца и схлопотал трепку, так ничему не научился.
Щелкнул замок, дверь распахнулась.
Порыв ветра ударил в лицо. Совсем не тот, что в Гонконге, — не влажный морской, а колючий, северный, сухой и острый. Он ворвался в прихожую, неся на себе всю дорожную пыль, и резанул по глазам.
Цзян Юй прищурился и поднял взгляд на Е Чэня.
Е Чэнь стоял ровно в дверном проеме. Высокий, прямой, как молодая сосна. Дверная коробка делала его фигуру еще стройнее. Композиция была идеально симметрична, точно кадр из кино, замерший в самый важный момент. Каждая черточка дышала сдержанной, напряженной силой.
Казалось, он вышел из ночного ветра. Или всегда стоял посреди этого бренного мира.
С того самого мига, как пришло сообщение, Цзян Юй знал: Е Чэнь приедет. Но теперь, когда Е Чэнь и вправду стоял перед ним, все казалось неправдоподобным.
Будто сон. Или наоборот, будто он только сейчас проснулся.
Наверное, ему было что сказать… но слов не находилось.
Е Чэнь тоже молчал. Он лишь чуть опустил ресницы и тихо смотрел Цзян Юю в глаза.
Две тысячи километров от Пекина до Гуанчжоу, общая на двоих метель, дорога без сна под звездами и луной — все это было в этом взгляде.
Из коридора снова потянуло сквозняком. Будто ледяная капля упала на лоб. Цзян Юй поежился. Глубоко вздохнув, он проговорил:
— Е Чэнь, от тебя пахнет снегом.
Е Чэнь отозвался низким голосом:
— За хребтом Циньлин-Хуайхэ[3] снег кончился.
Цзян Юй сказал:
— Я никогда не видел снега.
Едва договорив, он почувствовал, как мир перед глазами странно качнулся. Будто сверху посыпались бесчисленные снежинки, заваливая его с головой.
Цзян Юй хотел ухватиться хоть за что-нибудь, но не успел: тело обмякло, и он рухнул прямо на Е Чэня.
Е Чэнь испуганно подхватил его.
Сознание покинуло Цзян Юя лишь на мгновение. Когда Е Чэнь приподнял его, он уже очнулся.
Е Чэнь тихо спросил:
— Тебе плохо? Поехали в больницу.
— Все в порядке, — Цзян Юй посторонился: — Не надо в больницу. Проходи.
Е Чэнь шагнул в прихожую. Первым, что бросилось ему в глаза, была статуя божества под красной тканью.
Квартира выглядела так, будто по ней пронесся ураган. Словно здесь похозяйничали грабители: все перевернуто, разбросано. И лишь алтарь с Мацзу стоял нетронутый.
Но до чего горькая ирония: тот, кого богиня должна была хранить, был весь изранен. След на шее из алого стал лилово-синим. А сколько следов спрятано под одеждой — оставалось только гадать.
Е Чэнь хотел спросить, больно ли ему. Но слова застревали в горле, и казалось, что даже лишний взгляд — уже бестактность.
Цзян Юй держался так, будто ему все равно. Наклонился, подобрал с пола ремень и небрежно отшвырнул в сторону. Так выбрасывают ненужную вещь — без тени смущения или стыда.
Вероятно, при резком движении у него снова закружилась голова: он прижал пальцы к виску и тряхнул головой.
Е Чэнь молча наблюдал за ним и решил не задавать вопросов, на которые все равно не получил бы ответа. Перешагивая через разгром, он прошел за Цзян Юем в гостиную и выбрал единственное, что действительно имело значение:
— Почему у тебя все время кружится голова?
— Сахар в крови низкий, — Цзян Юй взял с подноса у алтаря кокосовую конфету, развернул, сунул в рот и старательно разжевал. Нахмурившись, проглотил и протянул вторую Е Чэню: — Будешь?
Е Чэнь: «…»
Разве подношения можно есть?
Цзян Юй прочел его мысли:
— Можно.
Е Чэнь взял конфету и только положил в рот, как Цзян Юй добавил:
— Статуя накрыта красной тканью. Богиня Мацзу не видит.
Цзян Юй стоял у алтаря и снизу вверх смотрел на Е Чэня:
— Ты сказал, что приедешь. Я все это время ждал тебя.
За долгие месяцы знакомства Е Чэнь успел изучить упрямство Цзян Юя и понимал, что кроется за фразой «все это время ждал».
Если Цзян Юй сказал «ждал» — значит, только и делал, что ждал. Ожидая Е Чэня, он, похоже, сам перевел себя в какой-то энергосберегающий режим: не играл, не стримил, а может, даже не ел и не спал. Как машина в спящем режиме, которая включилась, лишь когда появился Е Чэнь, — и только тогда начала есть и возвращаться к жизни.
Е Чэнь пожалел, что написал о приезде заранее.
— У тебя есть что-нибудь из еды? — спросил он.
Цзян Юй решил, что Е Чэнь голоден, и повернул на кухню:
— Есть вонтоны[4]. Будешь?
Е Чэнь не сдержал ни смеха, ни вздоха. Усадил Цзян Юя обратно на диван:
— Я не тороплюсь. А вот тебе надо поесть.
Цзян Юй все еще ощущал нереальность происходящего. Его будто покачивало на волнах сна, и сидеть на месте не было сил. Не прошло и полминуты, как он снова поплелся на кухню.
Е Чэнь стоял у плиты, опустив глаза, и читал на упаковке инструкцию по приготовлению.
В кухне горел только теплый желтый светильник. Свет падал сбоку, вытягивая тени. Кастрюля уже стояла на огне, вода наполовину закипала, поднимался белый пар, заволакивая черты Е Чэня и делая их удивительно мягкими.
Услышав шаги, Е Чэнь поднял голову и улыбнулся:
— И минуты не потерпел. Боишься, что я отравлю суп? Или спалю тебе кухню?
Сквозь клубы пара Цзян Юй смотрел на него и проговорил на кантонском:
— Боюсь, что ты мне просто привиделся.
Е Чэнь помолчал:
— Как бы я мог не приехать… Цзян Юй, я за тебя очень волновался. Мне нужно было увидеть тебя своими глазами, чтобы успокоиться.
Цзян Юй шагнул ближе:
— Увидеть что? Можно же было по видео.
Е Чэнь не знал, как объяснить: в путунхуа это «увидеть» — не просто «посмотреть глазами», а еще и жест заботы.
Но Цзян Юй решил, что Е Чэнь хочет осмотреть его раны.
И снова между ними возникла эта едва уловимая, но ощутимая разница в понимании.
Поэтому, когда Е Чэнь обернулся, вылавливая из кастрюли вонтоны, Цзян Юй поднял руки и расстегнул пуговицы на пижамной рубашке.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Нюйва (女娲) — богиня-создательница в китайской мифологии. По преданию, вылепила людей из глины.
[2] Чуньюнь (春运) — период массовой миграции населения в Китае в канун Нового года по лунному календарю. Крупнейшая ежегодная волна перевозок в мире: сотни миллионов людей разъезжаются по домам, билеты раскупаются мгновенно.
[3] Хребет Циньлин-Хуайхэ (秦岭淮河) — линия, разделяющая север и юг Китая. К северу от нее зимой бывает снег, к югу климат значительно теплее.
[4] Вонтоны (云吞) — кантонское название хуньтуней: небольшие пельмени с начинкой, обычно подаются в бульоне. Распространенное блюдо в Гуанчжоу и Гонконге.
http://bllate.org/book/19057/1988640
