Готовый перевод Through the Heavenly Gate / Врата Небес: Глава 21

Цзян Чжо снова усмехнулся. Он действительно любил улыбаться, и в его улыбке было нечто легкомысленное, но он ни в коем случае не делал это нарочно — таково уж было его лицо. Иногда он еще и не успевал ничего понять, а окружающие уже теряли голову и рассудок, как, например, сейчас:

— Человек, о котором ты говоришь, очень похож… Ссс, горячо, как же горячо!

Длинные пальцы Ло Сюя, раскаленные добела, легли ему на глаза и уголки глаз, заставляя судорожно втянуть воздух. Не имея возможности видеть, он не знал и того, что это обжигающее тепло окрашивало его мочки ушей в розоватый оттенок, а каждый дюйм обнаженной шеи попадал прямо под взгляд Ло Сюя.

— В этом мире мало кто запрещает тебе улыбаться, — невозмутимо произнес Ло Сюй, протягивая другую руку и подушечкой пальца нажимая на уголок его губ. — Я единственный?

Цзян Чжо ответил:

— Пожалуй, нет, те, кто меня ненавидят, тоже не разрешают мне улыбаться. Ты только что задал мне вопрос, теперь моя очередь: почему ты тогда оказался в свадебном паланкине?

Ло Сюй сказал:

— Я уже говорил, что я — «не-человек», который легко теряет контроль над собой, поэтому в храме Минь-гуна я еще не мог… не мог показываться людям напрямую, вот и одолжил на время паланкин Минь-гуна.

Цзян Чжо догадался:

— Так тебе нужен был не Талисман Очищения Духа, а Талисман Умиротворения Зла. Сказал бы ты мне об этом еще в пещере, я бы тоже смог его для тебя нарисовать. Но чьих же рук дело те талисманы на паланкине? Должно быть, их написал некто весьма могущественный.

Ло Сюй произнес:

— Очень могущественный. Ты его тоже знаешь.

Цзян Чжо удивился:

— О?

Длинные пальцы Ло Сюя слегка опустились ниже. Из-за близости друг к другу они почти мгновенно встретились взглядами. У Ло Сюя был глубокий взгляд и прекрасные черты лица:

— Я.

Цзян Чжо моргнул:

— М-м… чего?!

Те талисманы были на редкость свирепыми, и он никак не мог предположить, что в этом мире найдется безумец, способный усмирять самого себя.

Ло Сюй пояснил:

— Когда я один одинешенек сидел в пещере и хотел выйти, чтобы отыскать тебя, мне поневоле пришлось освоить кое-какие заклинания для самозащиты. К тому же, с моей-то внешностью…

Произнося это, он отвел взгляд — точно так же, как в тот дождливый день, напоминая брошенного зверя.

— Тебе ведь тоже не нравится.

Цзян Чжо запротестовал:

— Погоди-ка! Когда это я говорил, что мне не нравится?!

Однако эти слова прозвучали двусмысленно — казалось, будто ему как раз-таки очень даже нравится!

— Я имею в виду, — поспешил добавить молодой господин, — с твоей внешностью ты невероятно хорош собой, самый красивый из всех, кого я видел, с чего бы кому-то ты мог не нравиться?

Ло Сюй произнес:

— Ты сам это сказал.

Цзян Чжо убрал руку, закрывавшую его глаза, и, желая улыбнуться, сдержался:

— Да, я сказал. Ты вышел наружу только ради того, чтобы найти меня?

Ло Сюй бросил взгляд на свою отодвинутую руку:

— Разве нельзя?

Цзян Чжо вернул эту руку на грудь ее владельца:

— Можно, конечно можно. Вообще-то, это я нарушил обещание первым, и если бы ты не пришел искать меня, я бы сам ломал голову над тем, как отыскать тебя.

У подножия пика Лянь он обещал угостить Ло Сюя вином, но, к сожалению, получил ранение во время убийства Цзин Юя и в конце концов так и не смог исполнить задуманное. Позже, вернувшись на гору Бэйлу, он тоже часто вспоминал Ло Сюя — пожалуй, это был самый необычный друг, которого он завел у подножия гор.

Они лежали плечом к плечу, и между пальцами Ло Сюя, казалось, еще теплился остаток сумеречного тепла. Цзян Чжо повернул голову обратно, устремив взор в ночное небо:

— Я думал, у людей очень плохая память.

Цзян Чжо усмехнулся:

— Не знаю насчет остальных, но моя память просто лучше некуда.

Ло Сюй улыбнулся:

— Вот как?

В отличие от Цзян Чжо, он не слишком любил улыбаться, но это вовсе не означало его холодности — скорее, в нем всегда присутствовала какая-то праздная небрежность, словно ему было всё равно на всё на свете. И когда он вот так улыбался, в этом проскальзывало нечто беспутное.

Цзян Чжо тоже улыбнулся:

— Не веришь?

Ло Сюй ответил:

— Верю. Всё, что ты говоришь, я принимаю на веру.

Хотя ко всему остальному он оставался равнодушным, разговаривая с Цзян Чжо, он часто являл ту самую прямоту «не-человека».

Цзян Чжо покачал головой:

— Любой человек лжет — взять хотя бы того брата Тао из истории братца Аня, да и я сам умею лгать. Так что моим словам верь лишь наполовину.

Ло Сюй уловил скрытый подтекст:

— Выходит, ты мне лгал?

Цзян Чжо указал на уголок глаза, напоминая:

— Каждое утро, просыпаясь, я беру кисть, смачиваю ее в краске и рисую себе алые метки… Вот это утверждение — ложь.

Ло Сюй снова повернул голову, и его взгляд задержался там:

— О, значит, они у тебя от рождения.

Цзян Чжо коснулся их сам:

— Пожалуй. Во всяком случае, они были у меня еще до того, как я попал на гору Бэйлу, и их не стереть.

Ло Сюй спросил:

— Зачем их стирать?

Цзян Чжо вздохнул:

— Разумеется, потому что из-за них мне довелось хлебнуть лиха. Если вспомнить, из-за них даже случались убийства.

В детстве он скитался повсюду, и из-за этих трех алых меток его то и дело пытались схватить в качестве жертвы. Однажды на берегу Реки Молитв некто обманом заманил его на лодку, пообещав два паровых пампушка-тоу. Лодочник оказался разбойником, промышлявшим грабежами и убийствами и использовавшим детей для подпитки злых духов. Увидев, что Цзян Чжо бел как фарфор, личиком писаный да еще и с тремя алыми метками, тот пришел в неописуемый восторг и среди ночи устроил алтарь, решив принести мальчика в жертву прямо на месте. Цзян Чжо еще не успел доесть свой тоу, как его ничточто сумняшеся швырнули в реку.

В ту ночь шел дождь, и едва оказавшись в воде, он задрожал от холода. Ребенок не умел плавать, оставалось лишь звать на помощь и барахтаться, но лодка находилась посреди реки — кто пришел бы его спасать? Заливаясь слезами от страха, он помнил лишь одно: даже отчаянно сопротивляясь, он не выпускал из рук тот недоеденный тоу, потому что из-за бесконечных странствий был страшно голоден. Погибшие насильственной смертью души и злые духи со всего дна потянулись к нему, цепляясь со всех сторон; руки и ноги ослабли, он погружался все глубже и глубже, пока наконец, нахлебавшись речной воды, окончательно не потерял сознание.

Позже поговаривали, что в ту ночь на эту лодку обрушилось проклятие: вся шайка бандитов погибла, причем самой ужасной смертью, а сопровождавших их злых духов разрубили на куски и прибили гвоздями к носу судна в назидание остальным. Зрелище оказалось настолько жутком, что побеспокоило даже самого Ли Сянлина, однако сколько ни велось расследований, никакой зацепки так и не нашли, и дело замяли. Тем не менее, именно благодаря этому происшествию Секта Костей Грома призвала кланы объединить усилия и очистить реку от скопившейся злобы, после чего ее переименовали из Реки Злобы в Реку Молитв.

Именно из-за этого случая Ши Ицзюнь, направлявшийся к Реке Молитв, заметил Цзян Чжо и впоследствии забрал его с собой на гору Бэйлу.

Выслушав это, Ло Сюй сохранил невозмутимый вид:

— Похоже, утверждение о том, что злодея ждет возмездие, вовсе не пустые слова.

Цзян Чжо кивнул, а затем снова сладко зевнул и сложил руки на груди, явно клонясь ко сну:

— До рассвета еще далеко, давай спать, не трать попусту мой Талисман Цыновки.

С момента прибытия в Городок Кормления Огня им не выдалось ни минуты на отдых; с трудом выбравшись из гробницы, они к тому же выслушали длинную историю. Запас сил Цзян Чжо подошел к концу, и он давно валился с ног. Дождавшись ответа Ло Сюя «Хорошо», он закрыл глаза и мгновенно погрузился в сон.

Ночь выдалась прохладной и тихой, в округе царила абсолютная безмятежность — не слышно было ни стрекотания цикад, ни птичьих голосов. Сознание Цзян Чжо тонуло в тяжелой дреме, и, возможно, из-за только что упомянутой Реки Молитв таинственный водоем снова привиделся ему во сне.

Во сне он все еще был ребенком, сжимавшим в руке раскисший пампушок. Темная речная вода яростно билась о борта лодки, промокший до нитки мальчик чувствовал, как вокруг все качается и кренится. Воздух наполнился густым ароматом — запахом гари после пожарища.

На судне висело несколько ярко-красных фонарей, раскачиваясь на разной высоте. Из-за пелены дождя они казались свежесрезанными человеческими головами, чьи кисти свисали вдоль стен, сочась кровью.

Раздался скрип — дверь, распахнутая порывом ветра, отворилась. Решив, что это выбирается лодочник, Цзян Чжо невольно отступил назад и врезался в кого-то. Фигура незнакомца оказалась невероятно высокой; когда тот наклонился, распущенные длинные волосы укутали Цзян Чжо с головы до ног. Незнакомец перехватил его руку, выбросил раскисший пампушок и взамен сунул в ладонь сверток с цукатами.

Цзян Чжо ужасно обрадовался — в свои годы он еще никогда не пробовал цукат. Желая выразить благодарность, он запрокинул голову и… неожиданно увидел Ло Сюя! Потрясенный до глубины души и заинтригованный, он воскликнул:

— Как ты сюда попал?!

Ло Сюй откликнулся:

— Мм?

Не дотянувшись до него, Цзян Чжо ухватился за свисавшую прядку волос:

— Странно, это же сон, почему уменьшился только я? Какая несправедливость, а ты все такой же высокий!

Ло Сюй согласился:

— Верно, я всегда выше тебя.

Цзян Чжо бережно приподнял зажатую между пальцами прядь и поднес к самым глазам, разглядывая. Убедившись, что волосы действительно чуть вьются, он переполнился удовлетворением:

— Я так и знал, твои волосы похожи на волны.

Ло Сюй присел на корточки:

— О? Ты часто подглядывал?

Цзян Чжо едва не забыл, что это всего лишь сон, и судорожно соображал, как бы ответить, когда прямо у него над ухом раздался жалобный плавный вопль. Оглядевшись по сторонам, он спросил:

— Кто это плачет?

Ло Сюй ответил:

— Открой глаза — и узнаешь.

Ошеломленный Цзян Чжо и впрямь открыл глаза! Он уставился на сидевшего перед ним Ло Сюя, а тот смотрел на него в ответ. Промелькнула мысль: вот же опасный сон, чуть и вправду за чужие волосы не ухватился!

Не успел он перевести дух от облегчения, как пристроившийся рядом Тяньнаньсин проворчал:

— Четвертый братец, мало того, что ты бредил во сне, так еще и схватился за чужие волосы?

Цзян Чжо опустил взгляд: уличение в преступлении оказалось налицо. Лихорадочно раздумывая, как бы выкрутиться, он услышал, как причитания усилились, зазвучав так горестно, будто их обладателю причинили невыносимую обиду.

Белые кости неподалеку внезапно подорвались на месте, мгновенно привлекая внимание всех троих. Рассыпавшийся скелет Ань Ну даже не успел собраться воедино — груда костей беспорядочно сбилась в кучу, пару раз сухо щелкнула и запрыгала в сторону доносящегося плача.

Цзян Чжо немедленно скомандовал:

— Идем, посмотрим.

Троица последовала за Ань Ну прямо в лесную чащу. Издалека было не разглядеть, но в глубине леса оказалось полно скачущих повсюду костей!

Тяньнаньсин изумилась:

— Откуда здесь столько костей?

Ло Сюй определил с первого же взгляда:

— Из гробницы.

Цзян Чжо подобрал валявшуюся под ногами кость:

— Верно, на ней еще осталась глина Тайцин, должно быть, они только что сбежали из гробницы Сюйле.

Хотя в мире существовали искусства управления марионетками и призыва духов, никто еще не слыхивал о технике поднятия скелетов. Еще более странным оказалось то, что посреди их разговора плач внезапно оборвался.

Цзян Чжо удивился:

— Э? Почему это на середине перестали плавать?

Будто отвечая на его вопрос, в следующий же мгновение пронзительный рев, подобный налетевшему шквалу, ворвался в уши. Этот хаотичный плач то сменялся криками о помощи, то воплями окропившей землю резни. Среди какофонии Цзян Чжо расслышал знакомый голос — похоже, принадлежавший Ань Ну. Тело еще не успело собраться, но сам он уже очнулся и теперь прыгал по земле голым черепом, изо всех сил голося:

— Цзин Лунь! Цзин Лунь!

Цзян Чжо поморщился:

— Хватит уже звать это имя, жутковато как-то.

Едва он умолк, как среди галдежа раздался переливчатый звук флейты. Мелодия то приближалась, то удалялась — легкая и беззаботная. Услышь ее днем, показалось бы, будто кто-то чистый душой и безмятежный насвистывает веселый мотивчик, но сейчас это звучало так, словно в погребальную процессию затесался безумец, рассыпающий пепел под горестные стоны толпы, пока он один радовался жизни.

Мелькнула догадка: скверно дело, и впрямь явился Цзин Лунь!

Сквозь туманную пелену показался тощий юноша, выходящий из чащи с флейтой у губ. На нем были белые одежды, вышитые золотыми облаками — в точности одеяние чиновника Тяньмин. В мочках его ушей покачивались по костяной пластинке, прическа выглядела безупречно, а в руке он держал сверкающую белизной, излучающую мягкое сияние костяную флейту.

Заметив Цзян Чжо, он не рассердился, а лишь рассмеялся, обращаясь к нему как к старому товарищу:

— Разве это не Четвертый молодой господин с горы Бэйлу? Какая неожиданная встреча, позвольте узнать, какими судьбами в наших скромных краях?

Цзян Чжо завел руки за спину и с улыбкой ответил:

— Ого, так это твои владения? Прошу прощения, прошу прощения, а я-то думал, это земли Племени Огнекормов.

Они непринужденно беседовали посреди мрачного леса, и не знай окружающие об их кровной вражде, легко могли бы принять за давнишних приятелей, воссоединившихся после долгой разлуки.

Цзин Лунь произнес:

— Вы отчасти правы, в былые годы здесь действительно располагались земли Племени Огнекормов, но теперь… теперь они принадлежат мне.

Стоило прозвучать этим словам, как сотни скелетов вокруг завыли в голос, словно их ткнули в самое больное место. Цзян Чжо прислушался секунду-другую и с видом знатока произнес:

— Ой, неужто это и правда твои владения? Почему же все эти друзья так горько рыдают и норовят обозвать тебя разбойником?

Тут валялось добрых сотни две скелетов, и каждый надрывался в истерике — разве тут разберешь конкретные слова? Он просто использовал момент, чтобы подразнить Цзин Луня. Кто бы мог подумать, что Цзин Лунь от этих слов придет в неописуемый восторг:

— Отлично бранят, разбойником, ха-ха… Я и впрямь разбойник! Знаете ли вы, что благородные мужи и прославленные мастера на поверку не стоят того наслаждения, какое приносит ремесло разбойника?

Тяньнаньсин гневно выкрикнула:

— Чушь собачья!

Цзин Лунь возразил:

— Никакая не чушь. Не верите — спросите Четвертого молодого господина. Он у нас благородный муж, спасший знаменитого мастера, и чем все кончилось? Сам же и привел Племя Огнекормов к поголовному истреблению.

Он и впрямь оказался невероятно изворотливым: в пару мгновений переложил всю вину за уничтожение племени на Цзян Чжо, преподнося дело так, будто это Цзян Чжо вынудил его совершить убийство.

Цзян Чжо вздохнул:

— Что до красноречия, ты стоишь друг друга с Цзин Юем, но в коварстве превзошел учителя.

Цзин Лунь вежливо сложил руки:

— Благодарю за комплимент. По части лицемерия тебе, однако, равных в поднебесной нет. Если подумать, не будь тебя в те годы, разве появился бы я сегодняшний? Право слово, я должен угостить тебя чашкой чая.

Едва смолкли эти слова, как в чаще взметнулся мертвящий ветер, и вокруг зашуршала опадающая листва. Из-под земли полезли черные тени, цепляясь за их щиколотки! Широким взмахом складного веера Цзян Чжо отдал приказ:

— Сожжение в Пепел!

Кармический Огонь вспыхнул вокруг него кругом, в мгновение ока обратив в пепел черные силуэты, осмелившиеся протянуть руки.

Цзин Лунь протянул:

— О, неужто это и есть Призрачный Веер: Подземный Проводник? Четвертый молодой господин, Ши Ицзюнь и впрямь души в вас не чает — даже священное дерево, которому поклонялась Цзюму, позволил срубить ради веера. Кто поверит после этого, что вы ему неродной сын?

Это обвинение затрагивало самый запретный рубеж, и едва стихло эхо его голоса, как клинок Тяньнаньсин взметнулся из ножен. При виде вспыхнувшего ледяного блеска Ань Ну завопил с земли:

— Беда! Беда! Брат Цзян, живо остановите ее!

И впрямь: заметив несущееся острие, Цзин Лунь даже не подумал уворачиваться — он лишь поднес костяную флейту к губам и тихонько заиграл. Праздничная мелодия призвала из ночной тьмы неведомую силу, остановив клинок Тяньнаньсин прямо перед ним!

Собственная сила Цзин Луня была невелика; его истинное мастерство заключалось в «воровстве». Каким бы грозным ни оказался противник, он умел красть чужие приемы и духовную энергию. Именно поэтому в любом бою он неизменно прибегал к провокациям, заставляя врага атаковать первым.

Цзян Чжо, напротив, сохранял спокойствие, неторопливо поясняя Ло Сюю:

— Вообще-то, по части владения мечом хуже всех в нашей семье обстоят дела именно у меня.

Это звучало как самоуничижение, однако Тяньнаньсин обладала поистине природным талантом — как и Ли Сянлин, она постигла божественное озарение в восемь лет. В отличие от Цзян Чжо и Старшей Сяоцзе, ее меч подарил ей Цзян Юэмин. Оружие носило имя Осколки Серебра, и на нем были высечены тексты императорских указов о прощении грехов, обладавшие удивительной силой против духов.

Цзин Лунь, отступая шаг за шагом, отнял от губ флейту:

— Старший брат!

Из-за его спины тут же клубами повалил черный туман, рассыпаясь по лесу змеиными извивами. Поднялся шквал, в мгновение ока поглотивший их фигуры; окружающий свет исчез, погрузив все во тьму, где не было видно собственных рук.

Цзян Лунь крикнул:

— Выходите!

Похоже, он привел с собой Укротителей Духов, и потому помимо свиста ветра в пелене мрака послышались шаги десятков людей. Ань Ну, чьи глаза пылали огнем, все еще мог видеть в темноте и принялся на ходу предупреждать соратников:

— Сюда идет целая толпа укротителей, кажется, они затевают расстановку формации, будьте осторожны…

Слово «осторожны» оборвалось на полуслове — Цзян Лунь смачным пинком отправил его в полет, и бедняга с грохотом врезался в ствол дерева! Цзин Лунь процедил:

— Тебя здесь не просили болтать языком, катись!

Цзян Чжо щелчком раскрыл веер:

— Чего ты к нему привязался? Твоего старшего брата убил я.

Цзин Лунь расхохотался:

— Ха-ха-ха… Можешь не напоминать, я помню об этом каждый божий день! Как горько жалею, что тогда не прикончил тебя!

Прибывшие следом укротители ринулись в атаку. Сделав несколько шагов назад, Цзян Чжо отбил веером летящие в лицо клинки под сухой треск: хлоп, хлоп.

Цзин Лунь продолжал:

— Знаешь, у меня теперь болезнь: я не выношу, когда кто-то радуется. Стоит кому-то улыбнуться, как мне становится невыносимо тоскливо. Раз брат мертв, мне хочется, чтобы весь мир носил по нему траур. Но знаешь что? Я перебил столько народу, а облегчения все нет, потому что больше всего на свете я хочу убить тебя, Цзян Чжо!

Цзян Чжо отпарировал:

— И поэтому ты выкопал его кости, сделав из них пластинки и флейту? Вы и впрямь образец братской любви, до чего трогательно.

Цзин Лунь нежно погладил костяной инструмент:

— Кости — это еще что! Я сберег даже голову старшего брата. Каждую ночь он рядом со мной, он никогда не покидает меня. Всякий раз, затягивая мелодию на этой флейте, я вспоминаю тебя, и в мыслях уже тысячу раз поклялся искромсать тебя на куски, стереть в порошок!

Они с Цзин Юем и вправду родные братья — такие же психи! Прошло уже двадцать лет, а чтобы сберечь голову в первозданном виде, требуется ежедневно подновлять заклинания, дело это хлопотное. Такого вида ухоженный молодой юноша, изо дня в день проводящий время рядом с человеческим черепом — зрелище и впрямь жутковатое.

Вокруг свистел ветер, а в непроглядной тьме невозможно было разобрать, нападают на него люди или духи. Цзян Чжо взмахнул веером, призывая Тайфэн, но стоило зазвучать флейте Цзин Луня, как ветер тотчас же повернул вспять. Пришлось снова отступить — и прямо в чью-то широкую грудь.

Ло Сюй тихо спросил:

— Нарисовать тебе талисман?

Неудивительно, что никто не смел атаковать его со спины — все дело было в Ло Сюе. При этом он двигался настолько беззвучно, что укротители даже не почуяли его приближения.

Увертываясь от наседающих врагов, Цзян Чжо бросил:

— Какой еще талисман? Боюсь, что бы ты ни нарисовал, он все равно украдет.

Наклонившись к самому его уху, словно опасаясь посторонних глаз, Ло Сюй произнес едва слышно:

— Нарисую то, чего он украсть не посмеет.

Цзян Чжо опешил:

— Мм?!

Что же такого мог не посметь украсть Цзин Лунь? Не успел он додумать эту мысль, как Ло Сюй уже чертил у него на спине несколько знаков:

— Твое имя — Тайцин.

Цзян Чжо выдохнул:

— Тай… Тай что?!

Придержав его за плечи, Ло Сюй сам нашептал заклинание активации:

— Злой бог нисходит в бренный мир, духовная мощь достигает небесных чертогов — именем Тайцин повелеваю.

Цзян Чжо прежде никогда не слыхивал подобных заклинаний! Казалось, Ло Сюй создал его сам, опираясь на собственную сущность «свирепого зла». Но призыв Тайцина никогда не сулил добра, и опасаясь за сохранность его духовных сил, Цзян Чжо вскинул веер для защиты, торопливо выкрикивая:

— Не надо, не надо! Тайцин…

Однако было поздно. В густом тумане внезапно вспыхнули фосфоресцирующие огоньки призрачного пламени, и устилавшая землю белая костяная масса вмиг затихла — словно заслышав жуткое имя, скелеты замерли, не смея шелохнуться.

Замерев на месте, Цзин Лунь перестал дуть в флейту и разразился хохотом:

— До чего же комично, просто умора! Цзян Чжо, неужто ты и сам опустился до молений о помощи к злому богу? Ха-ха! Только вот его милость больно занят, вряд ли у него найдется время возиться с тобой!

http://bllate.org/book/19195/1885306