Готовый перевод Through the Heavenly Gate / Врата Небес: Глава 20

Как прошло столько лет, а он стал настолько сильным?

Ань Ну сказал:

— Всё из-за той костяной флейты!

Ло Сюй что-то припомнил и слегка нахмурился:

— Та костяная флейта, о которой ты говоришь, случайно, не из его старшего брата сделана?

Тяньнаньсин обычно всегда держалась с холодным выражением лица — всё потому, что её Огонь Кармы отличался от чужих, но в конце концов она была ещё совсем юна, и этой ночью, наслушавшись историй, уже несколько раз теряла самообладание. Сейчас она потрясённо воскликнула:

— Не может быть!

Но Ань Ну кивнул:

— Именно так!

Цзян Чжо произнёс:

— Они жили в согласии, как старший и младший братья, так что этот случай не удивителен. Продолжай рассказывать.

Ань Ну сказал:

— Цзин Лунь с помощью истинного огня выжег все болота, а затем согнал нас в ближайшие угодья для охоты. С тех пор нас заклеймили презренными рабами, заставив служить живыми мишенями для оттачивания заклинаний и охоты...

При каждом упоминании охотничьих угодий его тело начинало дрожать — было очевидно, каких страшных мучительств он там натерпелся.

Тяньнаньсин промолвила:

— Одного я никак не пойму: при таких масштабах происходящего в внешнем мире не просочилось ни единого слуха?

Не явись они сюда сами, пожалуй, так и думали бы, что Племя Огнекормов скрывается от мира. Цзян Чжо же возразил:

— Раньше я тоже этого не понимал, но теперь всё встало на свои места. Во-первых, Управление Тяньмин держит всю власть в своих руках, и если Цзин Лунь пожелал предать слухи забвению, кто посмел бы ослушаться его воли? Во-вторых, болота лежат в глуши, и чужаки забредант туда крайне редко.

На самом деле существовало еще одно обстоятельство, о котором Цзян Чжо умолчал. Из-за того меча Племя Огнекормов превратилось в козла отпущения за дело в Городе Сяньинь, и все секты сочли их приверженцами порочного пути, разумеется, прервав с ними любые связи. Цзин Лунь как раз и воспользовался этим обстоятельством, осмелившись творить бесчинства.

Ань Ну вымолвил:

— Мы провели в угодьях несколько лет, изнывая от тяжких страданий. Цзин Лунь забавлялся тем, что устраивал на нас облавы, и сородичи гибли один за другим... Когда он пребывал в хорошем настроении, то говорил, что если мы отдадим ему истинный огонь, он отпустит нас на свободу. Но истинный огонь невозможно передать кому-то другому, сколько бы людей он ни перебил, мы ничего не могли поделать. Поняв, что заполучить огонь не удастся, он наконец потерял терпение и перебил нас всех!

Закончив рассказ о предыстории этих событий, он даже пламя в глазницах приглушил на пару мгновений. И впрямь жалкое зрелище: перед смертью он наблюдал, как одного за другим истребляют его сородичей, а когда с таким трудом возродился, наивно уверовал в надежность Свата, кто бы мог подумать, что и тот его обманул.

Ло Сюй внезапно спросил:

— Глину Тайцин тебе дал Сват?

Ань Ну закивал так усердно, будто птица клевала зерно:

— Это тайное искусство его секты, он уверял, будто оно способно призвать Тайцин. Сперва я не верил, подумать только — Тайцин... что это за создание!

Он едва не выпалил злой бог, но, перехватив взгляд Ло Сюя, торопливо поправился. Истинное безудие! — подумал он. Этот приятель меня не бранит и не стращает, отчего же мне так страшно рядом с ним? Стоит ему лишь взглянуть, как в самом костном мозге веет могильным холодом!

Ло Сюй осведомился:

— Что именно он тебе говорил?

Ань Ну вовсе не жаждал вдаваться в подробности, однако после вопроса Ло Сюя его три души и семь тел затрепетали, словно колосья под порывом ветра, и он, поддавшись бессознательному порыву, выложил всё как на духу:

— Он говорил, что является учеником Секты Новолуния, они поклоняются самой Тайцин, а потому в совершенстве владеют множеством секретных техник, связанных с ней. Я поначалу не верил, но тогда он вырвал для меня собственное сердце, заявив, что это одна из таких тайных техник...

Цзян Чжо изумился:

— Погоди-ка, он тоже вырвал сердце?!

Ань Ну ответил:

— Я тоже спрашивал его об этом, и он пояснил, что адепты их секты перед приобщением к божественному источнику испивают воды из одного божественного родника, поэтому их сердца годятся на лекарства. Он еще обмолвился, что тот юноша в белых одеждах, которого брат Тао встретил в прошлые годы, тоже состоял в их секте.

Вот уж поистине совпадение!

Тяньнаньсин задумчиво протянула:

— Новолуние, Новолуние... это название, боюсь, происходит от Огня Разлуки Новолуния, принадлежащего Тайцин... Выходит, на свете и вправду существуют кланы и секты, почитающие Тайцин!

Ло Сюй холодно заметил:

— Чтобы поклонение имело хоть какой-то смысл, божество должно откликнуться на зов.

Скрытый смысл его слов сводился к тому, что эта Секта Новолуния занималась лишь дешевым бахвальством ради привлечения внимания.

Цзян Чжо согласился:

— Верно. Если бы Тайцин и вправду снизошла до них ответным знаком, Управлению Тяньмин давно не видать бы господства над шестью землями, всех нас уже давно обратил бы в пепел огонь разлуки.

Тяньнаньсин сочла это здравым рассуждением:

— Я вспомнила предание, о котором рассказывал Учитель.

Взгляд Ло Сюя едва заметно сместился:

— Что за предание?

Цзян Чжо подхватил:

— Сказание, которое в детстве слышали абсолютно все, неужели ты не в курсе? О самой Тайцин.

Убедившись, что Ло Сюй действительно ничего об этом не ведает, Цзян Чжо попросту прилёг на деревянный ящик и обратился к нему:

— Говорят, Тайцин появилась на свет в Небесной Трапезной, и все древние боги явились с подношениями. Среди них был некий Хуэйман — Хуэймана-то ты наверняка знаешь? Это же лунное божество, которому поклоняется Секта Костей Грома. Он питал слабость к музыке для губных органов и обожал шумные сборища, а потому нёсся быстрее всех, оказавшись первейшим из божеств, прибывших к Небесной Трапезной. В обеих руках он зажимал пипу, а в других двух — барабанные палочки, намереваясь грянуть хвалебную песнь в честь Тайцин. Кто же мог предвидеть, что в самый миг, когда он переступил порог Небесной Трапезной, Тайцин как раз распахнула глаза, и яростное пламя в мгновение ока обратило Хуэймана в горстку пепла!

Зрачки Ло Сюя сделались непроглядно-темными, он слегка подался вперед, глядя на Цзян Чжо так, будто сама легенда не представляла никакой ценности, а вот Цзян Чжо был куда занимательнее:

— Ох, так вот оно что за история.

Зато сидевший рядом Ань Ну выразил свое потрясение пламенем в глазницах:

— Как?! Это Тайцин сожгла лунное божество!

Цзян Чжо опешил:

— Ты что, тоже не знал?!

Ань Ну залепетал:

— М-мы, Племя Огнекормов, внимали лишь преданиям о Сюйле...

Тяньнаньсин сжала меч в руках и приняла многозначительный вид:

— Вот откуда берет начало поверье о том, что на Тайцин нельзя смотреть напрямую.

Родоначальницей всего сущего являлась Цзюму, а божества солнца и луны были её очами, поэтому среди древних богов они пользовались величайшим почтением. И хотя многие легенды о лунном божестве выглядели несколько нелепо, его статус не подлежал сомнению. И тем не менее Тайцин лишь открыла глаза и обратила его в прах — как же смертным после такого не испытывать трепета?

Припомнив землю из могилы, Ань Ну ощутил невольный приступ страха:

— К счастью, Сват меня обманул...

Цзян Чжо бросил:

— Всё, что он говорил — сплошная ложь. Ты всерьез поверил, будто он истинный ученик Секты Новолуния? На деле он просто разыгрывал комедию.

Заметив, что все трое уставились на него, Цзян Чжо не стал напускать таинственности и небрежно заткнул веер за пояс:

— Сват вовсе никакой не ученик Секты Новолуния. Он марионетка, причем марионетка Клана Хугуй. Поскольку мне доводилось сходиться с ним в бою несколько раз, я заметил, что он владеет исключительно заклинаниями Клана Хугуй. Такое подделать невозможно, так что я ручаюсь: за ниточки Свата держит кто-то из Клана Хугуй.

Ань Ну удивился:

— Тогда зачем он солгал мне, назвав себя адептом Секты Новолуния?

Ло Сюй холодно бросил:

— Об этом тебе следует спросить твоего брата Тао.

Слушая их беседу, он почти не вмешивался, оказывается, потому, что уже давно раскусил подвох.

Цзян Чжо похвалил:

— Совершенно верно. Он вырвал сердце, чтобы завоевать твое доверие именно потому, что знал: ты уже слышал от брата Тао нечто подобное.

Ань Ну изумился еще сильнее:

— Н-но откуда ему было знать?!

Цзян Чжо пояснил:

— Быть может, он знаком с братом Тао, а может, с тем самым юношей в белых одеждах. Но кого бы из них он ни знал, он осведомлен о тебе куда лучше, чем ты предполагаешь. Или, вернее сказать, гораздо лучше понимает всё, что выпало на долю вашего Племени Огнекормов.

Тяньнаньсин заметила:

— А почему он не мог быть посланником Управления Тяньмин?

Цзян Чжо возразил:

— Двадцать лет назад Управление Тяньмин истребило весь Клан Хугуй. Раз он принадлежит к клану хугуй, с какой стати ему подчиняться приказам Управления Тяньмин?

Ань Ну в тревоге воскликнул:

— Коль скоро так, зачем же ему было меня обманывать? Не проще ли было раскрыть мне свое истинное лицо?

Цзян Чжо посмотрел на луну:

— В могильнике я уже говорил: он заманил нас сюда ради трех огней. А когда он разыскал тебя, твои сородичи уже были мертвы. Думаю, он солгал тебе именно для того, чтобы заставить истинный огонь разгореться с новой силой.

Обычными методами добиться этого не удавалось, оставалось прибегнуть к самым мрачным и причудливым ухищрениям, и раз он превратил Ань Ну в то, во что превратил, значит, преуспел.

Ань Ну вопросил:

— Какова же его цель?

Цзян Чжо с самым невинным видом развел руками:

— Понятия не имею.

Он действительно не ведал. Сперва он думал, что Сват заманил их сюда ради призыва божества, однако, выбравшись наружу, они увидели лишь то, что вызванное божество оказалось всего-навсего пресмыкающимся чудищем из склепа. Человек, носящий в сердце такую бездонную чашу кровавой мести, никогда не стал бы поднимать столько шума из-за подобной чепухи. У Свата несомненно имелся куда более глубокий умысел, просто Цзян Чжо пока не мог до него додуматься.

Ань Ну никак не ожидал, что у какого-то Свата окажется столько секретов. По идее, ему следовало бы ненавидеть Свата за вероломство, однако, узнав, что тот является лишь марионеткой Клана Хугуй, он ощутил нечто вроде горького родства душ. Охваченный бурей противоречивых чувств, он не удержался от вздоха:

— Эх...

Заметив, насколько жалко выглядели эти белые кости, Тяньнаньсин протянула свободную руку, похлопала Ань Ну по спине и утешила:

— Ты тоже не —

Стоило её пальцам коснуться Ань Ну, как тот рухнул навзничь, рассыпавшись по земле на мелкие куски! Тяньнаньсин испуганно вскрикнула:

— Ч-чет-четвертый братец!

Цзян Чжо указал на груду костей:

— Ой! Младшая сестрица, да ты развалила его на части!

Тяньнаньсин принялась оправдываться:

— Я-я-я не со зла!

Цзян Чжо собирался попугать её еще немного, но, не выдержав, рассмеялся. Стоило ему рассмеяться, как Тяньнаньсин тут же сообразила, в чем дело:

— Цзян Чжиинь!

Заметив, что она собирается схватиться за меч, Цзян Чжо поспешно спрятался за спину Ло Сюя:

— Он столько времени болтал языком, понятное дело, притомился, он просто спит!

Ему уже доводилось видеть рассыпающегося Ань Ну в гробнице, так что он прекрасно знал, в чем тут дело, а потому ничуть не беспокоился.

Тяньнаньсин отчаянно злилась, но старалась сохранять видимость невозмутимости. Обхватив меч руками и буравя их взглядом, она еще с полминуты скрежетала зубами, прежде чем бросить:

— Вы двое стоите друг друга — и старые обиды, и новые счёты!

Сказав это, она демонстративно отвернулась, ни к кому больше не обращаясь, отошла в другой конец поляны и уселась спиной к ним.

Ло Сюй мягко окликнул её:

— Младшая сестрица.

Цзян Чжо тоже подал голос:

— Младшая сестрица.

Младшая сестрица сочла их шумными, швырнула Цзян Чжо Коралловую Подвеску, а затем сложила печать и установила защитный барьер, отгородившись от них. Воцарилась тишина — оба товарища вмиг стали ей неугодны.

Ло Сюй повернул голову:

— Новые счёты твои, а старые — мои?

Цзян Чжо усмехнулся:

— Память у тебя отменная. Новые счёты — это я вывел её из себя, а старые — это когда ты забыл её в том городке.

Ночь уже перевалила за середину, и оттого, что пришлось полночи слушать байки, Цзян Чжо тоже начал клевать носом. Зевнув, он запустил руку в рукав.

Ло Сюй поинтересовался:

— Что ищешь?

Цзян Чжо ответил:

— Необходимую в странствиях вещь.

Ло Сюй заметил:

— У меня в рукаве такой нет.

Цзян Чжо опустил голову и опешил:

— М? М... Прошу прощения, тысяча извинений! Глаза от усталости совсем не видят.

Он вытащил руку обратно. Ло Сюй не шевельнулся, однако температура вокруг них слегка повысилась. Цзян Чжо извлек из собственных закроми талисман, легко взмахнул им, и не успел он даже применить Огонь Кармы, как услышал голос Ло Сюя:

— Я помогу.

Эта фраза прозвучала заклинанием — талисман немедленно вспыхнул прямо в воздухе. Огонёк замерцал, источая во время горения легкий аромат.

Цзян Чжо сдул пепел:

— Благодарю, этой ночью дозволяю тебе спать со мной.

Оказалось, что этот талисман представлял собой Талисман Цыновки, а упомянутая необходимость в странствиях означала избавление от необходимости спать на голой земле. Перевернувшись на бок, Цзян Чжо устроился поудобнее и подвинулся, оставляя Ло Сюю половину места. Впрочем, какой бы просторной ни казалась эта циновка, вдвоем на ней было тесновато.

Цзян Чжо уже собирался сомкнуть веки, но их руки и ноги соприкасались столь плотно, что ощущения были крайне щекотливыми. Тогда он выудил из-за пазухи Коралловую Подвеску и поднес к самым глазам:

— Выходя из дома, без неё никак, с ней на душе спокойнее.

Взгляд Ло Сюя легко скользнул по подвеске:

— По ней путь находишь?

Цзян Чжо подтвердил:

— Верно, это подарок Учителя.

Ло Сюй произнес:

— Той самой пречистой и прекрасной, словно небожительница, наставницы?

Цзян Чжо рассмеялся:

— Такие речи хороши лишь за спиной, при ней лучше не повторяй: Учитель на дух не выносит, когда её хвалят за красоту.

Ло Сюй смиренно осведомился:

— О? Почему же?

Цзян Чжо пояснил:

— Из-за всяких праздных зевак, которые вечно норовят насочинять про неё небылиц. Что бы она ни сделала, они твердят лишь о её красоте. Наслушавшись этого годами, она, естественно, пресытилась.

Он выразился кратко, но на самом деле многие из тех слухов звучали из рук вон скверно. Посвятив себя мечу, Ши Ицзюнь после вступления в должность главы секты и вовсе редко покидала горы, однако толки о ней не утихали никогда. Стоило ей взять нового ученика, как по миру расползались слухи, будто она родила ребенка, а кое-кто, стремясь отыскать отцов для её учеников, и вовсе приписал ей в мужья всех выдающихся героев Поднебесной, издав эти выдумки в виде книг под громким названием Записки о цветах и красавицах.

Ло Сюй обронил:

— Какая гадость, их бы всех отхлестать.

Цзян Чжо отозвался:

— Их и отхлестали. Только бил не я, а моя старшая соученица.

Ло Сюй издал согласный носовой звук, проявив немалый интерес:

— Поведай-ка.

Покручивая Коралловую Подвеску, Цзян Чжо погрузился в воспоминания:

— В ту пору, когда Учитель только принесла меня на гору, те напечатанные внизу книги как раз разошлись по всей округе. Она-то осталась равнодушна, а я жутко боялся.

Ло Сюй долго молчал после этого слова боялся:

— Чего же ты боялся?

Цзян Чжо улыбнулся:

— Боялся, что она устанет от меня и я ей опротивею.

Он произнес это так легко и беззаботно, будто мальчишка, который ворочался ночами в терзаниях и тревогах, был вовсе не он.

— Услыхав об этом, старшая сестрица тайком сбежала с горы, не только побила злопыхателей, но и сожгла их пасквили. Нрав у нее дикий: расправившись с книгами, она еще и чужое вино прихватила, вернулась домой пьяная вдрызг и вся в грязи. Глядя на ее рассиненное лицо и фиолетовые от ударов руки, мы поняли, что ей тоже досталось, но вид у нее был вовсе не страдальческий, а чрезвычайно гордый. Дядя Юэмин тогда еще не ушел в Управление Тяньмин и заставил старшую сестрицу отбывать наказание лицом к стене. Из благодарности я тайком принес ей поесть, она обрадовалась и выложила всю правду: оказывается, ее ведь тоже подобрала Учитель.

Стоило ему заговорить о Горе Бэйлу, как его глаза теплели. Ло Сюй слушал молча; из-за царившей тишины Цзян Чжо почти уверился, что тот заснул, и уже собирался повернуться, чтобы взглянуть на него, как вдруг его глаза закрыла чья-то ладонь.

Ло Сюй тихо произнес:

— Разве кто-то смог бы от тебя отказаться.

Каждое слово прозвучало так отчетливо, будто, слушая эту историю, он мысленно повторял эту фразу тысячу раз.

Уголки губ Цзян Чжо чуть изогнулись, а тон выдавал беспечность:

— Вот как?

Ло Сюй подтвердил:

— Именно так. Спи.

Цзян Чжо откликнулся:

— Спать так спать, но у меня остался вопрос.

Ло Сюй отозвался:

— Какой вопрос?

Приподняв подбородок и дыша совсем легко, Цзян Чжо задал вопрос напрямую:

— Когда мы встретились, я назвал тебя братом, почему ты не рассердился?

Благодарю за чтение!

Хороший братец...

Из-за того, что глаза были закрыты, оба словно вернулись в ту пещеру. Подушечки пальцев Ло Сюя слегка касались уголков его глаз, а голос прозвучал с ноткой веселья:

— Я должен был рассердиться?

Цзян Чжо ответил:

— Разумеется.

Ло Сюй смотрел на него сверху вниз, словно не замечая дерзости собственных пальцев:

— Когда ты меня раскусил?

Цзян Чжо протянул:

— Когда ты меня прижёг.

Ло Сюй уточнил:

— В Храме Минь-гуна?

Цзян Чжо рассмеялся еще веселей:

— Ах да, тот бумажный человечек тоже ты.

Странно: его чарующие глаза были заслонены, но за пару мгновений разговора от него повеяло неизбывным обаянием бродяги. Словно невзначай, Ло Сюй слегка согнул палец, проводя по уголку его глаза:

— Ты блефовал.

Цзян Чжо признался без утайки:

— Верно.

На самом деле подозрения зародились у него давным-давно, просто он дразнил собеседника ради забавы.

— Сперва меня просто заинтересовал тот свадебный паланкин: он сплошь покрыт заклинаниями, подозрительнее некуда. Если представить себе Великое Зло, для усмирения которого требуется столько охранных грамот, то перевозить его в единственном паланкине — верх легкомыслия.

Все те места, где запечатывают нечисть, требующую Талисманов Умиротворения Зла, нуждаются в тщательнейшем отборе. Самый яркий пример — сама Тайцин, заточенная в Земле Захоронения Богов: там круглый год бушуют снега, вокруг ни души, а на снежной равнине рядами высятся три тысячи Предупреждающих Башен. Причина проста: создатели боялись, что по мере истончения печатей эта нечисть вырвется наружу и причинит вред невинным. Поэтому появление того паланкина сразу показалось мне странным.

Он подытожил:

— Это была первая причина.

Ло Сюй самокритично усмехнулся:

— И впрямь оплошность.

Цзян Чжо поднял руку, демонстрируя запястье:

— Позднее, когда печать на паланкине спала и ты схватил меня за руку, пытаясь помешать мне наложить собственную печать...

Взгляд Ло Сюя упал на это запястье: на коже не осталось и следа, лишь согнутые пальцы, да вокруг среднего по-прежнему чернело кольцо Красной Нитки. Задай Цзян Чжо вопрос ну как тебе? — он бы непременно ответил: очень красиво.

Однако Цзян Чжо произнес:

— Из-за того, что твоя рука была слишком горячей, у меня и зародились подозрения. Это вторая причина.

От такого ответа во взгляде Ло Сюя что-то изменилось:

— Что, среди всех твоих братьев лишь я отличаюсь таким жаром?

Цзян Чжо возразил:

— Трудно сказать, я ведь еще не щупал остальных братьев.

Улыбка Ло Сюя слегка померкла, а голос прозвучал лениво:

— То верно. У тебя их пятеро, шестеро, да хоть восемь, если выстроить всех в ряд, можно нащупываться от заката до рассвета.

Цзян Чжо забавно было это слышать:

— С чего бы это пятеро, шестеро или восемь? Я же просто к слову сказал! К тому же, даже будь их столько, вряд ли бы это затянулось от заката до рассвета!

Голос Ло Сюя внезапно прозвучал совсем близко:

— А я на каком месте по счету? В самом конце?

Он все еще закрывал глаза Цзян Чжо, температура вокруг повышалась, а от того, что их руки и ноги тесно соприкасались, возникало обманчивое ощущение абсолютной близости.

Цзян Чжо ответил:

— Учитывая наши отношения, разумеется, на первом. Впрочем, опишись я лишь на один жар, я бы еще не смог утверждать наверняка: чудаков в подлунной мире пруд пруди, и найти еще одно столь же горячее Великое Зло вполне возможно.

Ло Сюй поинтересовался:

— Какова же третья причина?

Цзян Чжо пояснил:

— Третья... находясь в Гробнице Духов-Кувшинов, ты подхватил меня бесплотным телом и завязал мне глаза бумажной куклой. Пожалуй, в этом мире мало кто смеет указывать мне, куда смотреть, и ты как раз из их числа. Взять хотя бы данный момент — ты по-прежнему запрещаешь мне глядеть.

Ло Сюй заметил:

— Боюсь, трех этих причин недостаточно, чтобы с уверенностью назвать мое имя.

На лице Цзян Чжо по-прежнему играла усмешка:

— Верно. Всё это лишь породило подозрения, но решающим ключом не являлось. У меня припасены четвертая, пятая и шестая причины — хочешь услышать все?

Он немного лукавил: лишенный возможности видеть, Цзян Чжо ощущал каждый шорох острее некуда, и стоило Ло Сюю какими-то полутонами или вздохами обронить фразу, как кожа мгновенно покрывалась мурашками и нагревалась. Это смахивало вовсе не на беседу, а на наказание в заточении на циновке.

Назло ему Ло Сюй потребовал:

— Слушаю.

Цзян Чжо не оставалось ничего иного:

— Четвертая — вот она.

Он слегка повернул руку, предлагая Ло Сюю взглянуть на Красную Нитку меж его пальцев. Дыхание Ло Сюя обожгло кожу совсем близко:

— Это четвертая?

Цзян Чжо подтвердил:

— Именно. Пусть я не знаю, что это за вещица, но она накаляется всякий раз, когда ты оказываешься рядом — разве это не повод для подозрений? Тебе так любопытно узнать пятую и шестую? Давай заключим сделку: я называю одну, ты — другую. Поскольку я уже выложил четыре, теперь твоя очередь держать ответ.

Ло Сюй осведомился:

— О чем ты хочешь спросить?

Цзян Чжо опустил руку:

— Что ты делал в Храме Минь-гуна?

Ло Сюй ответил:

— Искал человека.

Цзян Чжо замер на мгновение, и ему действительно стало любопытно:

— Какого же человека ты искал?

Ло Сюй промолвил:

— Того, кто целыми днями пьет вино, вечно улыбается и имеет пятерых, шестерых, а то и восьмерых братьев.

Если подумать, кому еще могла принадлежать эта роль, ответ напрашивался сам собой.

http://bllate.org/book/19195/1885305