Цзинь Цюэюэ улыбнулся и снова опустил голову:
— То, что раньше огорчало тебя, больше не повторится. Лушэн не должен быть причиной для твоих расстройств, в делах сердечных я хочу принимать решения сам.
Цзинь Чжунмин с досадой посмотрел на него и отбросил его руку.
Цзинь Цюэюэ посмотрел на этого доставшегося ему вместе с переселением деда и вдруг почувствовал сильную грусть. Он не знал, считает ли себя везунчиком или неудачником: в прошлом он родился с серебряной ложкой во рту, но вокруг не было ни единого искреннего друга; теперь же его семья разорилась и погрязла в нищете, но всё же нашелся тот, кто по-настоящему принимает его близко к сердцу.
Он не собирался заставлять старика принять это сегодня же — дед проживет до ста лет, он может подождать.
— Дедушка, ты относишься ко мне хорошо, я всё понимаю.
Цзинь Чжунмин не пожелал открывать глаза и из упрямства зажмурился еще крепче.
Видя, что тот не собирается говорить, Цюэюэ похлопал его по руке, подоткнул одеяло, обошел палату, проверяя батареи отопления. Палата действительно оказалась роскошной, а за дверью толпились медсестры, державшиеся крайне почтительно. Мэр Ши определенно умел вести дела с нужными людьми.
Он встал, намереваясь отыскать Ци Сунъи, но тот как назло куда-то запропастился. Спросив медсестер, он увидел, как Ци Сунъи с холщовым мешком в руках торопливо поднимается со второго этажа. Ци Сунъи вытер пот со лба:
— Я ходил купить кое-что для старейшины.
Они остановились в коридоре, и Ци Сунъи спросил:
— Молодой господин собирается везти младшего господина в Цжужун?
Глава Цзинь вспомнил свое любимое сватавшество и мысленно усмехнулся:
— Не тебя же с собой везти, тебе нужно присматривать за дедушкой.
Ци Сунъи бросил на него многозначительный взгляд. Лисьи глаза этого красивого мужчины обладали удивительно соблазнительным выражением — уголки глаз сами собой приподнимались к вискам, и в этом не было вульгарности, лишь мягкое, острие скрытое лезвие.
Цюэюэ произнес серьезным тоном:
— Дядя Ци, то, о чем я тебя прошу, требует больших хлопот, тебе приходится бегать туда и сюда. Если бы у меня сейчас не было недостатка в людях, я бы не стал тебя утруждать. — Он взглянул на дверь палаты и обеспокоенно добавил: — Если ты будешь слишком занят, скажи мне, кто раньше помогал мне вести дела, я найду кого-нибудь другого.
Ци Сунъи покачал головой:
— Раньше вы всегда ходили в одиночку, так что к чему теперь эти пустые слова. Забота о старейшине — полностью на мне, я служу ему как родному отцу.
Цюэюэ кивнул:
— Если денег не хватит или возникнут какие-то другие проблемы, звони в Цжужун, я жду твоего звонка в любое время.
Ци Сунъи проводил его донизу и, вернувшись в палату, застал Цзинь Чжунмина уже с открытыми глазами. Ци Сунъи опустил холщовый мешок и зачерпнул воды, чтобы напоить его.
Цзинь Чжунмин перевел на него взгляд.
Ци Сунъи тихо произнес:
— Не возвращался бы — и ладно, а раз вернулся, появилась лишняя головная боль. Вы ведь тоже так думаете, верно?
Цзинь Чжунмин закатил глаза и искоса посмотрел на мешок у изголовья кровати.
Ци Сунъи поднес ложечку к его губам:
— Вы считаете его исчадием зла.
Цзинь Чжунмин молчал, лишь дважды булькнув в горле.
Ци Сунъи улыбнулся:
— Каково было ваше настроение, когда вы много лет назад впервые увидели юную госпожу? Боюсь, для бэйлэ вы тоже казались исчадием зла.
Цзинь Чжунмин прищурился.
Ци Сунъи по-прежнему улыбался:
— О моих делах вам беспокоиться не стоит, вы ведь издавна благоволите только к собственным детям.
Цзинь Чжунмину всё это смертельно надоело, он плотно сжал губы. Воздохнуть он не мог, и из уголка его рта надулся мыльный пузырь.
В эти дни в Нанкине шел весенний снег, и когда выдался наконец ясный денек, Цюэюэ и Лушэн вместе отправились в храм Сясясы, чтобы возжечь первые благовония за здравие Цзинь Чжунмина. Они выехали затемно, рассчитывая вернуться сразу после обряда, но тамошний молодой послушник проявил необычное гостеприимство:
— Благодетель пришел вознести молитвы еще до рассвета, должно быть, вы еще не завтракали. Если не брезгуете нашими постными блюдами, отведайте немного.
Лушэн с улыбкой произнес:
— Старейшина каждый год неизменно приходит сюда отведать постной пищи, а в прошлый раз он ел ее ради тебя. Посидишь немного — ничего страшного не случится.
Цюэюэ рассмеялся:
— Мне неудобно утруждать людей. Ты же не знаешь, со временем все эти места станут достопримечательностями, за вход начнут брать деньги, а когда меня вот так внезапно усаживают здесь обедать, почему-то чертовски кажется, что меня собираются обобрать. — Затем он добавил: — Посмотри на мою лысину: среди монахов я выгляжу совершенно гармонично, ничуть не выделяюсь.
Лушэн рассмеялся так, что аж лицо руками затер, и толкнул его:
— Перестань болтать глупости, это же священное место, а ты всё шутишь.
В сопровождении послушника они прошли в гостевую комнату. Стоила ранняя весна: выпавший снег придал свежести и морозной бодрости воздуху в горах Сясяшань, а ранние сливы во дворе только-только распустились, источая тонкий, изящный аромат, смешанный с чистым благоуханием бодхи. Этот запах даже не нуждался в дуновении ветра — он пропитывал циновки и монашеские ложа, принося умиротворение и чистоту. Снаружи доносилось то, как проснувшиеся монахи метут дворы — бамбуковые метлы шуршали по остаткам снега, — то глухой стук деревянной рыбы вдали и чтение канонов. Всё это сливалось с первыми лучами рассвета, окутывая тихую гостевую комнату.
Послушник подал постные угощения: пирожные двух цветов с ямсом и османтусом, а также гороховый кисель с начинкой из боярышника. Всё было только из пароварки, от еды еще поднимался пар. На двух тарелках подали постное жаркое — бамбуковые побеги Мэнцзуна и баклажаны в соусе, — а в качестве освежающей холодной закуски предложили салат из айвы и тонких ломтиков груши. К столу подали простую кашу из риса сяньми, без каких-либо излишеств.
Лушэн кивнул:
— Какое прекрасное место, и еда приготовлена с душой. Настоящие отшельники, чуждые лести и раболепия: к старому господину прежде относились так же, как теперь относятся к тебе.
Заметив же, что Цзинь Цюэюэ уплетает за обе щеки, он одновременно почувствовал досаду и веселье, смахнув с его губ крошки от пирожного:
— Ты слышал, что я говорил?
— Слышал-слышал! Так что давай ешь быстрее. — Глава Цзинь постучал палочками по тарелке. — Сейчас остынет. Ой, да я тебе скажу, эти первые благовония сжигать — такая, черт побери, морока, я и правда проголодался.
Разве демон Линь Дайюй эволюционировал из кошки? Съел всего два кусочка!
Лушэн с досадой рассмеялся:
— Ну ты и бесчувственный человек! Я же просил тебя потом поблагодарить настоятеля, а не срываться с места вниз с горы!
Цзинь Цюэюэ остановил палочки и снова ухмыльнулся:
— А знаешь, в твоих речах опять проскальзывает нечто…
Лушэн зажал ему рот рукой:
— Амитабха! Бодхисаттвы смотрят! Смотри, у тебя на языке чирей вскочит.
Цзинь Цюэюэ пробормотал:
— Какая еще Амитабха? Я говорю, ты ведешь себя точь-в-точь как моя мама.
Лушэн:
— …
Цзинь Цюэюэ:
— Ой! Ошибся! Не щипай за ухо!
Пока они так баловались, полог приподнялся, и в комнату вошел настоящий высокий монах. Худощавый, с добрым выражением лица и мягким взглядом — с первого же взгляда было видно, что это просветленный мастер. Держался он весьма строго и чинно, совсем как в сериалах, и сначала громко произнес буддийское приветствие:
— Намо Амитабха!
Оба в испуге замерли, точь-в-точь как школьники-подростки, застигнутые учителем за тайной романтикой. Они даже забыли о еде, вскочили на ноги и, сложив ладони, отвесили почтительный поклон.
Этот мастер был одет очень просто в буро-красную рясу без мантии, на шее висели самые обычные четки из древесины бука. Однако от всей его фигуры исходила аура глубокого покоя и мягкости. Войдя, он уставился на Цзинь Цюэюэ, разглядывая его практически с головы до ног.
Непонятно почему от этого взгляда Цюэюэ стало не по себе.
Монах спокойно произнес:
— Наша постная еда проста и скудна, младшему благодетелю она пришлась по вкусу?
Назвав Цюэюэ младшим благодетелем, он тем самым дал понять, что знаком со старым Цзинь Цжунмином. Глава Цзинь внутренне заволновался и брякнул первое, что пришло в голову:
— Здравствуйте, дядя.
Лушэн хлопнул себя рукой по лбу:
— Называй его мастером.
— …Здравствуйте, мастер.
Монах улыбнулся:
— Мое монашеское имя Цзиньжань, я здешний привратник, младший благодетель может просто звать меня по имени.
Глава Цзинь не смел вести себя вольно:
— Здравствуйте, мастер Цзиньжань.
Это монашеское имя показалось ему смутно знакомым. В глубине души у него шевельнулось смутное ощущение, что перед ним, кажется, первый настоящий исторический деятель, с которым ему довелось столкнуться лично.
Вот только никак не удавалось вспомнить, где он об этом слышал.
С легкой улыбкой Цзиньжань уселся напротив них, жестом приглашая продолжать трапезу, и завел неторопливую беседу. Он расспросил о самочувствии Цзинь Цжунмина, какого лекаря приглашали и какие лекарства давали, поинтересовался делами в доме, а также не забыл спросить, как поживают кошка и собака — разве что о самочувствии крыс в доме старейшины не справился. Цюэюэ подумал, что всё это пустые разговоры для отвода глаз. И действительно, расспросив обо всем, наставник поднял руку в приглашающем жесте:
— Молодой господин Цзинь, позволите ли взглянуть на вашу руку?
Сердце Цюэюэ внезапно подпрыгнуло.
Мастер с улыбкой пояснил:
— Летом старый благодетель Цзинь приходил сюда поститься, и изначально собирался попросить меня проверить ваш пульс. Но тогда в храме было слишком много хлопот, и мы так и не пересеклись. Теперь же, раз младший благодетель сам пожаловал сюда, проверить пульс на здоровье — это самое меньшее, чем я могу отблагодарить за доброту твоего деда.
Цюэюэ протянул руку. Цзиньжань очень сосредоточенно вглядывался в него довольно долго, и на его лице постепенно проступило выражение сострадания. Сам Цюэюэ ничего особенного не чувствовал, зато сидевшему рядом Лушэну от этого зрелища стало не по себе.
Обоим казалось, что монах вовсе не пульс проверяет, а занимается гаданием.
У главы Цзинь в этот момент в голове явно зашумело, и он брякнул напрямую:
— Мастер, что там с моей судьбой?
Лушэн толкнул его локтиком в бок.
Мастер тоже улыбнулся:
— Нищий монах лишь проверяет пульс, гадать я не умею. Но раз уж младший благодетель спросил, у меня есть подарок для тебя.
С этими словами он достал из-за пазухи четки из сандалового дерева. На бусинах можно было разглядеть вырезанные мелкие свастики, а среди деревянных бусин затесались три из красного агата: одна побольше, сияющая и прозрачная, а две поменьше обрамляли ее по бокам на манер звезд вокруг луны. Пусть изделие выглядело не слишком искусно, но веяло от него древностью и очарованием. Цюэюэ принял четки и уловил от них легкий аромат: это был стойкий запах храмовых воскурений, впитавшийся за долгие дни пребывания перед ликами святых.
Лушэн с тихою радостью произнес:
— Это благословенная вещь, береги ее. — Он потянул Цюэюэ за рукав, побуждая поклониться мастеру.
Оба в душе единодушно подумали, что эта вещица способна защитить здоровье дедушки и обеспечить им удачную поездку в Цжужун.
Будучи коммунистом до мозга костей, глава Цзинь с благоговением принял четки и, не удержав язык за зубами, снова спросил:
— А для него у вас подарка не найдется?
Лушэн:
— …
Глава Цзинь:
— Я имею в виду, что раз уж мы вдвоем, то нам обоим как раз по штуке в самый раз…
Лушэн мысленно прибил бы его на месте.
Мастер улыбнулся и, перебирая четки, ответил:
— Всё в этом мире подчинено предопределенности: будет подарок или нет — суть одна. — С этими словами он многозначительно посмотрел на Лушэна: — Цветы и луна в зеркале — всё это лишь иллюзия. Благополучие благодетеля создано его собственными праведными делами; как жил изо дня в день прежде, так живи и впредь.
От этих слов на душе у главы Цзинь стало необычайно паршиво. С какой стати подарок достался только ему, а Лушэну нет? По правде говоря, всё это лишь из уважения к Цзинь Цжунмину. А услышав про цветы и луну в зеркале, он и вовсе счел это дурным предзнаменованием, отчего настроение испортилось окончательно.
Лушэн же вслушался в слова монаха, словно бы что-то поняв, а словно бы и нет.
Мастер поднялся со словами:
— Если оба благодетеля искренне желают испросить благословения, им стоит пойти в Зал Архатов и преклонить колени перед текстами канонов.
Цзинь Цюэюэ уже смертельно устал, да и парные браслеты заполучить не вышло, так что никакого желания стоять на коленях перед сутрами у него не было. Он уже развернулся, собираясь уходить, но Лушэн вцепился в него намертво:
— Чего это ты расстроился? Пойдем всё же в Зал Архатов, преклоним колени.
Цюэюэ возмущенно выдал:
— Мне целую речь толкнули да еще и подарок дали, а тебе — пару пустых фраз! По-моему, этот монах большой негодяй.
Лушэн рассмеялся:
— Сколько тебе лет, а всё дуешься из-за пустяков? — Он аккуратно надел четки на запястье Цюэюэ. — Он просветленный монах, естественно, говорит то, что считает нужным, а кому нечего сказать — молчит. Я человек ничтожный, и то, что он удостоил меня пары слов — уже великая милость. Почему ты вечно придираешься к мелочам?
Цюэюэ теребил четки, всё еще выглядя недовольным.
Лушэн только удивлялся этому ребяческому характеру: в деле он вел себя как взрослый, а когда делать было нечего, мог упереться рогом похлеще любого ребенка. Он взял его за руку и с улыбкой произнес:
— Пойдем! Ты же ради дедушки приехал, неужели теперь из-за меня забудешь об обязанности проявить сыновнюю почтительность?
Цюэюэ внезапно поднял голову и лукаво ухмыльнулся:
— Идем так идем, а за руку-то зачем хватать?
Этот выпад был настолько наглым, что товарищ Бай Лушэн рефлекторно покраснел и столь же рефлекторно попытался выдернуть руку. Разве ее выдернешь? Руки простых людей, раз соединившись, и не подумают разъединяться.
Глава Цзинь отроду не стоял на коленях перед сутрами, полагая, что поклониться разок-другой для приличия вполне достаточно. Кто же знал, что стоило им опуститься на циновки, как вокруг слетелась целая толпа монахов и принялась монотонно читать то „Сердечную сутру“, то „Сутру Кшитигарбхи“, пока главу Цзинь не согнуло в три погибели в позе орц. Еле дождавшись окончания чтения, они пообедали постными блюдами, но стоило выйти за ворота обители, как перед ними предстало нечто невообразимое — море людей.
Начался привычный приток паломников, спешащих возжечь благовония и вознести молитвы.
Именно так выглядел храм Сясясы в обычное время. Цюэюэ дважды бывал здесь раньше и прекрасно знал эту картину, поэтому с улыбкой заметил:
— Восемьдесят лет спустя здесь будет почти то же самое. Живописные места в любую эпоху одинаковы, и в такую снежную погоду всё равно прутся толпами жечь благовония! — С этими словами он легко сбежал по ступеням вниз, где у подножия горы их ждала машина старика Чэня.
Лушэн никак не ожидал, что они застрянут там так надолго. Цюэюэ обернулся и увидел, что тот в нерешительности замер у храмовых ворот, растерянно моргая:
— Ты идешь или нет?
Лушэн поднял руку, поправил меховую опушку на накидке и не спеша двинулся за ним.
Они спускались через отдельную калитку для VIP-гостей, но горная тропинка все равно вливалась в общую дорогу, и чем дальше они шли, тем плотнее становилась толпа — люди двигались едва ли не плечом к плечу. Кое-кто узнал в них молодого господина Бая, а спутника приняли за молодого господина Цзиня, так что вокруг то и дело мелькали любопытные взгляды.
Разве мог глава Цзинь понять чувства молодого господина Бая? Идти рядом при полном скоплении народа и бродить в уединении — это две совершенно разные вещи. Чувства были совсем не такими, как во время поездки в Шанхай: там это походило на тайный роман школьников, сбежавших в парк, когда никто ничего не знает, и радость принадлежит только им двоим. А сейчас они открыто шли за руку прямо посреди территории школы, что означало некое публичное заявление — заявление для всех остальных и для самих себя. Они боялись подойти слишком близко на глазах у посторонних, но в то же время не осмеливались отойти подальше, чтобы никто не заметил. В этом затаенном трепете крылась сладость демонстрации своих чувств всему миру, словно смутную любовь выставили на яркое солнце, чтобы она подпитывалась лучами, цвела буйным цветом и дико разрасталась в глубине сердец.
Они шли поочередно то шаг в шаг, то друг за другом по ступенькам, с которых только-только начал сходить весенний снег. Цюэюэ шел впереди, Лушэн — позади, и эти ступени словно стали весенним дождем для их любви, под которым трава обоюдной страсти неизбежно должна была сделать еще один шаг в своем росте. Смущение Лушэна растворилось под лучами этого всеобщего тепла, а буйная трава в сердце придала ему смелости протянуть руку и ухватить Цюэюэ за рукав — средь бела дня, при толпах народа взяться за руки было все же неудобно, поэтому он держался лишь за край одежды.
Но тут Цзинь Цюэюэ резко обернулся, и ухватить за рукав не получилось. Вместо этого Цюэюэ сам протянул руку, преграждая ему путь и помогая спуститься, что выглядело почти как полуобъятие, и, приставив ладонь козырьком ко лбу, оглядел окрестности:
— Гора Сясяшань сейчас прямо как дикая глушь, — заметил он. — Потом-то здесь всё облагородят, а сейчас ступени разрушены, да еще эта чертова наледь, будь осторожнее.
Опустив взгляд, он заметил, что зверь Дайюй, кажется, снова смутился. У главы Цзинь тоже зачесалось внутри, и он с нагловатой улыбкой наклонился:
— Чего ты?
Лушэн отступил на шаг. На его губах играла улыбка, о которой он сам и не подозревал, и он против воли произнес:
— Я впервые вот так открыто выхожу с тобой в люди.
Они переглянулись и одновременно покраснели. Стоя на ступеньках, они загородили дорогу шедшим сзади, и им пришлось спешно сдвинуться в сторону. Цюэюэ, не смущаясь, схватил Лушэна за руку:
— Пойдем туда, где людей поменьше.
Лушэн смущенно пробормотал:
— Где людей меньше, там снега больше.
Глава Цзинь ухмыльнулся:
— Людей мало, зато есть я.
В конце концов победил вариант «есть я».
Они спустились по лесной тропинке — шли медленно не из-за снега, а потому что держались за руки — и специально заводили разговоры на отвлеченные темы. Цюэюэ думал о том, как жалко Лушэна: взрослый мужчина, а не ребенок, столько лет таскается за молодым господином Цзинем, а возможности куда-то съездить вместе у него отродясь не было — настоящая, неподдельная канарейка в золотой клетке. Ему стало жалко дразнить его дальше, и он пнул носком ботинка подтаявший снег:
— И впрямь стоило прогуляться, а то эти два дня меня порядком измотали.
Лушэн кивнул:
— Я и не думал, что дела со стариком разрешатся так гладко. Тебе пришлось потрудиться эти дни, побегать туда-сюда без продыху.
— Дутаешь, это всё благодаря моим заслугам?
— Разве нет?
Цюэюэ улыбнулся:
— Ты же у нас такой начитанный, знаешь по новой поговорке на каждый день, должен понимать, что такое «лиса использует тигриное величие».
Лушэн повернул к нему голову.
Они шли бок о бок по лесной тропе, время от времени стряхивая с ветвей хлопья снега. Цюэюэ продолжал:
— С точки зрения переговоров, я просто обрисовал Ши Ину перспективы рынка, но на самом деле этим невозможно убедить кого бы то ни было. Его убедили не мои идеи, а деловая хватка твоего молодого господина. Он сам по себе — огромная золотая вывеска, и его бренд внушил Ши Ину уверенность. То, что я делаю сейчас, по сути напоминает попытку представителя Alibaba или Tencent вести переговоры с правительством о проекте: из сотни начатых проектов выгорит сотня, и осуществиться может что угодно, потому что за моей спиной стоит слишком мощная сила. — Цюэюэ потер нос. — На самом деле, полагаю, у правительства и самого имелись определенные политические тенденции, которые просто совпали с моей идеей. Чувствую, Ши Ин относится к числу чиновников, помешанных на достижении показателей, и я просто случайно задел его за живое.
Лушэн не знал, что такое Alibaba, но в общих чертах уловил смысл и мягко сжал руку Цюэюэ.
Цюэюэ опустил голову:
— Если вот так всё разобрать, становится довольно скучно, верно? По правде говоря, я просто прикинулся твоим молодым господином и занялся мошенничеством. Вот и всё.
Лушэн остановился:
— К чему такое самоуничижение? Я считаю, это была стратегия мнимого усиления. Раз удалось спасти старейшину, значит, дело сделано успешно, к тому же, к тому же… — Его лицо порозовело от волнения: — Ты ведь во всем не хуже него.
Цзинь Цюэюэ рассмеялся.
— Лушэн, в будущем в Китае появится один великий лидер, который сказал: неважно, черная кошка или белая кошка, та кошка хорошая, которая ловит мышей. — Он сделал умилительное выражение лица: — Я — черная кошка.
Лушэн тоже лучезарно улыбнулся:
— На самом деле, пока ты носился по делам все эти дни, я тоже подумывал помочь. Я связался с репортерами нескольких газет: «Миньбао», «Чаобао», «Жэньбао». Я думал раз старейшина оклеветан, пусть газеты восстановят справедливость и хоть немного поддавят верхи. Раз уж петицию ста тысяч подписей собрать не вышло, с языками журналистов тоже шутки плохи.
Цюэюэ покосился на него:
— Ого, ничего себе? И какие у тебя отношения с репортерами?
Лушэн ущипнул его за руку:
— Все они раньше брали у меня интервью для светской хроники. Пусть они не самые влиятельные репортеры, но хоть чем-то да помогли бы! Только я и не думал, что пока они еще писали статьи, ты уже всё уладил!
Это было неправдой. Лушэн в одиночку ходил по редакциям газет и натерпелся презрительных взглядов, поскольку семья Цзинь уже не та, что прежде, да и молодой господин Бай давно не выступает на сцене — естественно, окружающие смотрели на него свысока. Никто из журналистов особо не рвался ввязываться в это дело. Лушэн умолял их снова и снова, пообещав заплатить из собственных сбережений, и только тогда уговорил нескольких человек. Но об этом унижении он умолчал, подумав про себя: теперь-то эти люди локти кусают! Согласись они тогда опубликовать материал, разве не стали бы героями, защищающими народ? И только некая госпожа Ли из отдела социальных новостей газеты «Спасение родины» решительно стукнула кулаком по столу и выразила готовность написать статью. Вчера Лушэн позвонил ей и сказал, что уже не нужно, так что бедная госпожа Ли едва не рвала на себе волосы от досады, коря себя за то, что ее перо отстало от скорости новостей.
Заметив самодовольное выражение на его лице, Цюэюэ почувствовал зуд в сердце и захотел украдкой его поцеловать, но Лушэн неожиданно резко повернулся, и они столкнулись лбами так, что оба вскликнули: „Ой!“
Лушэн с улыбкой потер лоб:
— Ты чего?
Глава Цзинь смутился, высунул язык, усмехнулся и, решив не пытаться больше лезть с поцелуями, чтобы Дайюй снова не сбежал и не навернулся на скользком месте, принял подчеркнуто серьезный вид:
— Я хотел сказать, что впредь подобные неприятные новости не стоит доверять репортерам.
— Почему?
http://bllate.org/book/19790/1950130
Готово:
