Глава 8
Бросив напоследок эти слова, Бай Цзяньсяо не стал дожидаться реакции Михаила и сразу повернулся к изваянию, стоявшему прямо перед ним.
Традиционные китайские изваяния обычно изображают либо яростных, пышущих праведным гневом стражей-ваджрапани, либо преисполненных величественного милосердия бодхисаттв с кротким взором. Божества, от которых веяло бы столь явной, жутковатой чертовщиной, встречались крайне редко — тем более если речь шла о богине. Впрочем, Бай Цзяньсяо без труда догадался, кто перед ним. Это была Сиванму.
«Хвост барса, клыки тигра, рев зычный, власы растрепанные, в уборе нефритовом» — именно так Сиванму описывалась в трактате «Классика гор и морей». Предания гласили, что эта грозная владычица первозданной эпохи ведала небесными карами и мором, оставаясь верховным божеством священных западных гор Куньлунь. Лишь века спустя, пройдя сквозь горнило поздних мифов, она лишилась былого величия: безжалостные потомки не только возвысили над ней новоявленного Владыку Востока, но и выдали её замуж за Нефритового императора, превратив в благообразную матушку Ванму.
Своей поразительной осведомленностью Бай Цзяньсяо был обязан съёмкам в «Балладе о горах и морях» — эпическом провале с бюджетом в миллиард юаней, над которым он недавно закончил работать. Изначально картина должна была называться «Классика гор и морей: Предание о Великом Шамане», но название не прошло цензуру. По первому сценарию великий шаман эпохи угасания магии искал кости павших богов и по пути сражался с чудовищами, однако и сюжет завернули цензоры. В итоге всю историю перекроили в мелодраму про любовь с девятихвостой лисой. На главную роль пригласили невероятно популярную молодую старлетку, из-за чего исполнительница роли прародительницы Нюйва, изначально планировавшаяся на главную женскую роль, мгновенно устроила скандал, натравила на студию продажную прессу и армию интернет-троллей, подняв такой шум, что земля дрожала.
Пока тянулись эти бесконечные разборки, Цзяньсяо от скуки успел дважды перечитать первоисточник и особенно хорошо запомнил главу про Сиванму. Всё-таки это было родное божество, царившее над его собственной землёй. И если перед лицом архангела Михаила он ещё мог утешать себя мыслью, что не принадлежит к пастве христианского Господа, то теперь ему следовало собраться с силами: шутки с местной владычицей плохи.
— Суть дела мне уже изложил Михаил, — сразу перешёл к делу Бай Цзяньсяо. — Если я прикончу ради тебя двух других богов, что ты мне предложишь?
Глиняное изваяние Сиванму зашевелилось, оживая. Черты лица смягчились в едва заметной улыбке, придавшей богине пленительное, почти ослепительное очарование.
— Взгляни на жертвенник, — певуче отозвалась она. — Там лежат мои сокровища: Персик бессмертия, Гадальная палочка всеведения и Пилюля очищения костного мозга и смены костей. Выбирай любое прямо сейчас. А когда дело будет сделано, заберёшь и два оставшихся.
На алтарном столе действительно лежали три артефакта: крупный, нежно-розовый плоский персик, резной тубус из чёрного дерева с гадальными палочками и фарфоровая тыква-горлянка, в которой, судя по всему, хранились пилюли.
— И он правда дарует бессмертие? — Бай Цзяньсяо невольно уставился на манящий персик. Сколько земных владык на протяжении веков тщетно жаждали вечной жизни, а тут её предлагают так запросто?
Идолище из сухой глины плавно потянулось вперёд с грацией гибкой девы. Украшавшие его нефритовые подвески негромко зазвенели. Богиня бережно взяла персик и протянула его юноше:
— Почему бы тебе не попробовать?
Чем мягче становился её голос и ласковее улыбка, тем сильнее у Цзяньсяо пробегал мороз по коже. Он поспешно замахал руками, пятясь назад:
— Нет-нет, спасибо. Оставьте такую ценность себе.
Перспектива вечной жизни или полного перерождения тела манила, но брать в рот подозрительные вещи в этом жутком месте он не решался. Рассудив здраво, Бай Цзяньсяо решил остановить выбор на гадании. Раз уж эта штука способна предсказывать будущее, возможно, она укажет ему путь к спасению.
Он взял деревянный тубус и принялся ритмично трясти его, пока одна из бамбуковых палочек со стуком не выпала на пол. Цзяньсяо поднял её и прочитал начертанные на ней четыре иероглифа: «Жизнь вопреки смерти».
— «Жизнь вопреки смерти»? — нахмурился он. — И что это значит?
Сиванму насмешливо фыркнула:
— Ступай, прирежь того златоглавого бройлера и летающую лапшичную клёцку, тогда и растолкую.
Прямоты богине было не занимать. Цзяньсяо решил воспользоваться моментом и разузнать побольше:
— Стремление Михаила истребить язычников я ещё могу понять. Но тебе-то зачем их смерть?
— Не убьёшь их — не отворится дверь у меня за спиной, — Сиванму лениво сменила позу, приняв очертания возлежащей на ложе знатной дамы. На её палец опустилась чёрная птица и залилась чистым, звонким щебетом. — А сидеть здесь вечность в пыли невыносимо скучно.
— И куда ведёт эта дверь? — полюбопытствовал юноша.
— В Куньлунь, — Сиванму опустила глаза, и в её голосе зазвучала бесконечная, щемящая тоска. — Великий Куньлунь раскинулся на сотни ли... Хребты его подпирают небеса, кости его сотканы из белого нефрита, а душа сотворена ветрами и снегами. Больно нужна мне ваша комедия с титулом Небесной матушки!
— Но как ты сама здесь очутилась?
— Ты спрашиваешь глиняного истукана, как он сюда попал? Разумеется, меня притащили руками, — картинно изумилась богиня. — Будь я настоящим божеством, давно обрушила бы на эту халупу гнев небес и испепелила всё дотла.
Она прекрасно понимала, что представляет собой на самом деле, а значит, догадывалась и о том, что скрывается за порогом. Для неё следующая дверь была лишь очередной пугающей комнатой, а за ней — недостижимой мечтой о доме, куда безжизненной статуе никогда не вернуться.
— Понимаю, — кивнул Бай Цзяньсяо. — Возможно, я ещё вернусь.
— Все, кто обещал мне вернуться, сгинули без следа, — безучастно отозвалась Сиванму, давая понять, что не верит ни единому слову.
Бай Цзяньсяо лишь пожал плечами. Из двух зол он пока отдавал предпочтение китайской богине, а не заносчивому архангелу. Оставалось выяснить, на что способно третье божество — тот самый летающий макаронный ком, — и не заставит ли оно его передумать.
Из динамиков рации то и дело доносились доклады товарищей. Опытные игроки уже оставили позади не меньше пяти комнат. Он сам, Мэн Сян и Ли Ии плелись в хвосте, застряв в третьей, в то время как Сун Фэй преодолевал четвёртую.
Примкнувший к ним Юй Цзяньда быстро нашёл применение своей деятельной натуре. Оказавшись в Комнате наблюдения, он тут же принялся раздавать указания. Говорил он с таким апломбом и гонором, словно каждый из присутствующих задолжал ему кругленькую сумму, а к концу его тирады этот воображаемый долг и вовсе вырос до астрономических масштабов.
— Сун Фэй, твою дивизию, сдавай назад! Там ловушка!
— Ли Ии, руки убрала! Режь красный провод! Говорил же тебе... Да не реви ты, дура безмозглая!
Выражений он не выбирал, но дело своё знал и реально помогал. Спасаемые им бедолаги лишь скрежетали зубами, молча сглатывая рвущиеся с языка ругательства вперемешку с искренней благодарностью.
Бай Цзяньсяо внимательно прислушивался к эфиру, надеясь, что координатор доберётся и до его локации. Пока вокруг всё было спокойно, но ему до смерти хотелось узнать, как его комната выглядит со стороны — с так называемого ракурса наблюдателя.
— Сяо Цзяньбай!
Цзяньсяо вздрогнул от неожиданности и весь обратился в слух.
— Твоя комната... — Юй Цзяньда запнулся, что было на него совсем не похоже. Он словно подыскивал подходящие слова в своём обширном лексиконе бранных выражений, после чего озадаченно выдавил: — Тут творится какая-то хрень!
— Что именно не так?
— Да все остальные помещения у меня как на ладони, а твоё... чёрт его знает, — Юй Цзяньда едва ли не заикался от волнения, — оно будто затянуто сплошной угольно-чёрной хмарью. Выглядит точь-в-точь как декорации к дешёвому ужастику.
"Что за дикое описание? Почему я сам не вижу никакого тумана?"
По спине пробежал неприятный холодок.
— Объясни толком. Возле дверей точно ничего нет?
— Ну... вообще-то есть кое-что, — замялся тот. — Мать твою, меня сейчас наизнанку вывернет...
— Да говори же ты наконец! — у Цзяньсяо от напряжения перехватило дыхание.
— Да там куски человечины! Всё забито обрубками тел... Статуи буквально нашпигованы расчленёнкой. Всё изрублено в фарш: мозги, выдавленные глазные яблоки, кишки и осколки костей перемешались в одно месиво. И эта пакость, сука, шевелится! — Юй Цзяньда разразился потоком отборного мата, пытаясь справиться со рвотным рефлексом.
Бай Цзяньсяо медленно повернул голову к Михаилу и Сиванму. Теперь ему казалось, что обе глиняные фигуры ухмыляются ему — плотоядно, жутко, заставляя кровь стыть в жилах.
Разбить статуи, чтобы лично проверить их содержимое, у него не хватило бы духу, хотя в предыдущей комнате он сам хладнокровно расчленял труп. Мерзость, скрытая под изящной внешней оболочкой, пугала куда сильнее явного уродства. Желудок спазматически сжался, к горлу подкатила тошнота.
— Байбай, не бойся, — вкрадчиво вмешался в разговор Лу Чжицюн. — Это всего лишь доказывает, что местные фальшивые божки работают на мертвечине. Обычные паразиты, какая разница между ними и могильными червями?
И правда. Какая, к чёрту, разница?
Один только звук голоса Лу Чжицюна подействовал на него как успокоительное. Даже дурацкое прозвище «Байбай» уже не резало слух. Цзяньсяо глубоко вздохнул, унимая дрожь, и поделился находкой:
— Я вытянул здесь гадальную палочку предсказаний. На ней написано: «Жизнь вопреки смерти». Пока не могу разгадать смысл, но это явно важный ключ.
Фраза звучала туманно и загадочно. Товарищи недолго пообсуждали её в эфире, но к единому мнению так и не пришли.
Цзяньсяо рассудил, что выбирать сторону всё равно придётся. Сиванму в роли покровительницы выглядела перспективнее прочих — у неё по крайней мере можно было выпытать трактовку пророчества. Но прежде чем принимать окончательное решение, следовало изучить последнего соперника и навестить лапшичное чудище.
— Я знаю, о чём ты хочешь спросить, — упреждая его вопросы, донеселось со стороны бесформенной массы. — Я — Летающий Макаронный Монстр.
"У тебя ещё и имя есть? То есть ты реально куча макаронин?"
В голове у Бай Цзяньсяо пронеслось столько язвительных комментариев, что он не выдержал и прыснул со смеху.
— Почему при взгляде на меня ты смеёшься? — два стебельчатых глаза монстра вытянулись вперёд, оказавшись у самого лица юноши.
Собрав в кулак все свои актёрские навыки, Цзяньсяо мгновенно напустил на себя серьёзный вид:
— Суть комедии заключается в разоблачении мнимого величия бессмысленных вещей. Когда перед тобой предстаёт тарелка спагетти и заявляет, что она — Всевышний, трудно удержаться от улыбки при виде столь вопиющего абсурда.
— Но если крылатые гибриды людей и птиц или плоды поклонения тиграм и барсам могут зваться богами, то почему лапша этого недостойна? — Монстр втянул глаза-стебельки обратно, а его макаронные щупальца плавно заколыхались в воздухе, словно руки осьминога. — Если всё живое сотворено неким сверхразумом, почему этим сверхразумом не могла быть летающая тарелка пасты, сотворившая Вселенную после глубокого похмелья?
— ... — Бай Цзяньсяо на мгновение завис, пытаясь переварить столь нетривиальное теологическое умозаключение. — Полагаю, людям приятнее верить, что их создатель всеведущ, всемогущ и совершенен. Мысль о том, что нас состряпал комок переваренных спагетти, звучит довольно уныло. Сразу пропадает всякая охота просыпаться по утрам и тащиться на работу. Проще уж дать своей и без того паршивой жизни окончательно развариться в кастрюле до состояния склизкого теста...
— О, если ты обратишься в пастафарианство, то каждая пятница станет твоим священным днём. Верующие имеют полное право требовать у начальства выходной. Наша церковь испокон веков ратует за четырёхдневную рабочую неделю.
Убеждённый атеист Бай Цзяньсяо почувствовал, как в его душе зародилось сомнение. Четыре рабочих дня и три выходных? Это была самая соблазнительная религиозная догма из всех, что он когда-либо слышал! Будучи суперзвездой, работающей порой месяцами без единого передыху, он мысленно залился горючими слезами размером с добрую лапшину.
— Веришь ли ты в божественное начало? — утробный, исполненный глубокой мудрости голос зазвучал из недр макаронного тела.
— Раньше не верил. Но после того как вчера меня сцапал оживший архангел, моё материалистическое мировоззрение дало глубокую трещину. Вселенная огромна и полна тайн, так что глупо отрицать существование высших сил, — Цзяньсяо ненадолго задумался и честно добавил: — И всё же принять макаронное изделие за господа бога мне мешают кое-какие внутренние барьеры.
— Хм. Если ты сумеешь доказать, что меня не существует, я выплачу тебе миллион долларов, — тут же предложил монстр. — А если докажешь несуществование тех двоих — получишь все два миллиона.
— На кой чёрт мне здесь твои доллары, да и как, скажи на милость, можно доказать отсутствие чего-либо? — Бай Цзяньсяо устало отмахнулся, но вдруг резко вскинул голову: — Погоди. Это и есть твоё заманчивое предложение? Ты хоть знаешь, что пообещали мне твои конкуренты? Несокрушимый клинок, вечную молодость, полное очищение тела...
— Четыре миллиона? — замялся Летающий Макаронный Монстр. — Если нужно больше, мне придётся объявить сбор средств через наш благотворительный фонд. Но не переживай, это вопрос времени. Наша церковь сейчас стремительно набирает популярность в сети...
— Я пошёл, — Бай Цзяньсяо развернулся на каблуках.
— Постой! — Мягкая, липкая макаронина обвилась вокруг его запястья. Оглянувшись, Цзяньсяо увидел, как в чёрных бусинках глаз чудовища затеплилась неподдельная надежда.
— Неужели ты не любишь пасту? — Летающий Макаронный Монстр воззвал к его совести. — Не существует людей, которые не любили бы пасту.
"Тоже мне, великое откровение..."
— Прости, приятель, но я из секты любителей ланьчжоуского ламяня, — Цзяньсяо брезгливо подцепил макаронину двумя пальцами и сбросил с руки.
— Пред ликом Творца все макароны равны! Хотя ортодоксы признают священными лишь классические итальянские спагетти, на просторах Китая куда влиятельнее Секта Великого Похмельного Макарономыслия. Будь то острая чунцинская лапша, уханьская «жэганьмянь», жареная, отварная или с густым соусом — мы принимаем под своё лоно любую! — Монстр упорно цеплялся щупальцами за его ладонь. — Ну... за исключением шаньсийской лапши «бьянг-бьянг», потому что её зубодробительный иероглиф мы до сих пор не можем забить в нашу базу данных...
— Ладно, когда я соберусь тебя сожрать, обещаю глотать не жуя, — бросил Бай Цзяньсяо и решительно зашагал обратно к Сиванму.
— Никто не выбирает меня, — сиротливо донеслось ему в спину. — И в итоге все они превращаются в корм.
Бай Цзяньсяо резко замер.
"Проигравшие становились кормом — тем самым кровавым фаршем, которым забивали статуи изнутри. Но ведь внутри Летающего Макаронного Монстра никаких трупов нет! Неужели это значит, что игроки, выбравшие его, благополучно выбирались отсюда живыми?"
Эта мысль показалась ему чертовски логичной. Как хорошо, что он не поддался первому порыву и не совершил глупость! Если вдуматься, во всём необычном кроется подвох, и этот нелепый на первый взгляд ком лапши вполне мог оказаться единственной лазейкой для спасения.
Он торопливо вернулся к паста-божеству и ласково сжал пальцами его макаронный отросток:
— Послушай, ты ведь это имел в виду? Те, кто доверился двум другим истуканам, проиграли и пошли им на пропитание, а твои последователи одержали победу?
Монстр растроганно обвил его ладонь в ответ и с обезоруживающей честностью выдал:
— О нет, вовсе нет...
— А как тогда?
— Те, кто выбирал меня, в итоге были зарезаны и съедены теми двоими.
... Ну и ничтожество!
http://bllate.org/book/20726/4496786
Готово:
