В следственном изоляторе Портовой мафии когда-то крепкий и статный мужчина лежал без движения. Лишь изредка подрагивающие крылья носа выдавали в нем признаки жизни.
Два часа дня. Это время, когда Дадзай Осаму был похищен, и одновременно — начало ежедневных допросов для человека, накрепко прикованного к стулу.
— Господин Кобаяси, добрый день...
Мужчина, пребывавший в полубессознательном состоянии, при звуке этого голоса невольно содрогнулся. Это был сам дьявол.
— У... убей... меня...
С трудом выговорив эти слова, он исчерпал весь запас сил, накопленных за время отдыха. Он изо всех сил вглядывался в лицо Дадзая Осаму, и в его глазах читалась лишь жажда смерти.
Дадзай небрежно придвинул стоявший в углу стул и уселся на него. На его губах играла легкая улыбка, но следующие слова повергли пленника в пучину отчаяния:
— С чего бы это? Я еще не наигрался...
Очнувшись, Дадзай сразу понял, что произошло. Истерзанная одежда и пустой флакон в руках Накахары Чуи красноречиво обо всем говорили.
Цусима Сюдзи, насильно запертый в глубинах подсознания, в тот самый момент сумел пробиться к сердцу этого ребенка. Ведь они были чужими людьми — достаточно было просто позвать на помощь, достаточно было просто проклясть его. Но тот, кто не умел выражать чувства словами, предпочитая бумагу, тот, чья душа изначально принадлежала обычному человеку, тот другой «я» из иного мира выбрал именно такой путь, чтобы защитить его.
В какой-то момент Дадзай даже возненавидел себя за то, что вступил в мафию. А человек, который после пробуждения перестал отзываться на любые призывы, с каждым днем все сильнее терзал его душу.
Виновники случившегося стали для него идеальной мишенью для выплеска гнева. Наблюдая за тем, как Накахара Чуя то и дело пытается что-то сказать, Дадзай прекрасно понимал, что тот тоже переживает за Цусиму. Не говоря уже о Юмэно Кюсаку, который в последнее время постоянно писал для него записки.
— Все еще молчишь? О происхождении той барышни по имени Рэйко?
Облаченный в черное, Дадзай поднялся с места. Его взгляд скользил по орудиям пыток на стенах, пока он не остановился на одном из них с довольной ухмылкой.
— Нет, ее порекомендовал наш бывший военный советник, но он погиб на войне. По-японски его звали Сато, но на самом деле он был русским. Больше я ничего не знаю... А-а-а!
Главарь, которому ввели тот же препарат, снова закричал в агонии под пыткой железной расческой. Каково это — когда болевой порог завышен в десять раз? Пожалуй, это как укус комара, ощущаемый как боль при родах.
А болевой порог тела Дадзая был таким, что обычная для других первая степень боли ощущалась как пятая. Умножить это на десять — и Дадзай с трудом представлял, как тот мужчина вообще мог разговаривать с ним в подобном состоянии.
— Ты часто упоминаешь русских, но так и не смог толком описать, как выглядели те двое, верно?
Дадзай небрежно плеснул на раны мужчины воду с высокой концентрацией соли. Слушая пронзительные вопли, он потер ухо, зевнул и потянулся:
— В таком случае, продолжим завтра.
— Ты дьявол! Ты сгинешь в аду! Если есть хоть капля мужества, убей меня, убей, умоляю...
Не обращая внимания на крики за спиной, Дадзай вышел из темницы. Посмотрев на склонивших головы подчиненных, а затем на темный зев подземелья, куда не проникал даже свет, он почувствовал, как в его карих глазах застыла скука.
Война продолжалась. Активы в пятьсот миллиардов еще не нашли своего владельца, и этот конфликт не собирался утихать. Наконец, когда уровень смертности в Йокогаме достиг критической отметки, в дело вмешались правительственные структуры.
В битву официально вступил Сибусава Тацухико, квази-одаренный национального уровня, превратив и без того хаотичную Йокогаму в охотничьи угодья. Здесь действовал закон: победителю — всё, проигравшему — забвение.
Бессонные ночи Дадзая в офисе Портовой мафии, наконец, вывели Накахару Чую из себя. Глядя на темные круги под глазами Дадзая и вспоминая его неподвижное тело, Чуя, несмотря на всю свою неприязнь, сдержался и спросил непривычно мягким тоном:
— Дадзай, ты в порядке? А тот парень, Цусима?
При упоминании Цусимы Сюдзи перо в руке Дадзая на мгновение замерло, оставив кляксу:
— Он сейчас пишет книгу. У тебя что, так много свободного времени, слизень?
Услышав новое прозвище, Чуя сжал кулаки так, что хрустнули суставы.
— Слизень? Думаешь, мне есть до тебя дело, придурок Дадзай?
Игнорируя дрожащее на столе перо, Дадзай равнодушно поднял взгляд на кобальтовые глаза, в которых смешались гнев и смятение. Из его карих глаз сочилась чистая злоба:
— Подумаешь, небольшая рана. Кто в мафии не получал ранений? Не будь такой докучливой наседкой, Чуя...
Столкнувшись с холодными словами Дадзая, Накахара Чуя внезапно успокоился. Он бросил долгий взгляд на работающего Дадзая и молча вышел.
Нельзя раскрывать правду. Цусима, когда же ты вернешься...
Как только Чуя скрылся, Дадзай обмяк в широком офисном кресле, словно сдувшаяся кукла. Вращение стула вызывало легкое головокружение в его уставшей голове.
Россия, значит...
Юноша в черном пальто поднял голову, глядя на разноцветные огни, преломляющиеся в хрустале люстры. Он медленно протянул правую руку, словно пытаясь поймать свет, затем сжал пальцы в кулак, выпрямился и посмотрел на свою пустую ладонь.
Уголки его губ дрогнули в слабой улыбке, но тут же опустились.
— Да-дзай...
Тихий голос в глубине души отозвался в этот момент. Дадзай, забыв о недавней хандре, сменил тон на радостный:
— Цусима, ты в этот раз заспался! Доктор Мори в последнее время выжимает из меня все соки, у меня, красавчика, уже синяки под глазами. Завидую я телосложению этого слизня.
— Ха-ха, прости, Дадзай. Я сейчас занят новой книгой и пока не могу тебе помочь. Кстати, слизень — это ты так Чую назвал?
Цусима Сюдзи чувствовал, как его фигура становится призрачной, а в голове пульсировала боль. Он глубоко вздохнул и, притворившись бодрым, произнес это с веселыми нотками, а когда воздух в легких закончился, молча прикрыл глаза, чтобы передохнуть.
— Ты даже не представляешь, как этот слизень нервничал из-за моего ранения. Весь день ходил за мной по пятам и постоянно спрашивал о тебе.
Дадзай посмотрел на свои гладкие руки, достал из-под стола новый рулон бинтов и начал заматываться. Этого доктор Мори видеть не должен...
Виток за витком бинты становились последним оружием, защищающим этого юношу.
— Правда? Чуя, значит... Дадзай, не смей себя винить! Мы — альтернативные версии друг друга, и оба прекрасно понимаем, что в той ситуации поступили бы точно так же. Просто я, старик, оказался чуть более толстокожим.
При словах Цусимы рука Дадзая, заматывающая бинты, слегка дрогнула.
— Что ты такое говоришь? Цусима — мой гость, я не стану с ним церемониться... Просто в следующий раз я буду просчитывать все варианты тщательнее. Как же я ненавижу это слово — случайность...
Цусима Сюдзи, лежа под звездным небом своего внутреннего мира, смотрел на мерцающий свет:
— Я никогда не думал, что стану таким храбрым... Ведь я такой трус. Спасибо случаю за то, что позволил мне встретить тебя.
— Хотелось бы увидеть, как выглядит Цусима.
Прикрыв глаза, Дадзай начал проваливаться в сон под теплым светом люстры.
— В этом мире столько странных способностей, когда-нибудь обязательно получится.
Оба они, согретые светом, медленно погрузились в сон. Они были слишком утомлены.
Накахара Чуя, проходя мимо офиса Дадзая, взглянул на документы в своей руке, а затем на приоткрытую дверь. Словно воришка, он с помощью способности бесшумно распахнул ее. Увидев спящего в кресле Дадзая, Чуя скривил губы, накрыл его пледом с дивана и так же тихо вышел.
— Скумбрия она и есть скумбрия. Такая слабая, а признать не хочет.
Дадзай, который проснулся, почувствовав тяжесть пледа, услышал бормотание за дверью и усмехнулся, плотнее укутываясь в ткань.
— Слизень он и есть слизень. Такой прилипчивый...
Бар Люпен.
— Дадзай, у тебя сегодня отличное настроение.
Ода Сакуноскэ сидел у стойки, наблюдая за юношей, от которого исходили волны радости.
— Эй, Одасаку, тоже заметил?
Дадзай, выспавшийся и чувствующий прилив сил, перестал мучить бармена заказами и с блеском в глазах посмотрел на Оду в песочном пальто.
— Я Ода.
Ода Сакуноскэ отпил виски, глядя на ледяной шар в бокале, и с легким вздохом поправил его.
— Но Одасаку звучит привычнее, правда ведь, хозяин?
Хозяин бара в традиционном жилете, протиравший бокал белоснежной салфеткой, поднял голову:
— Наверное, потому что вы часто так его называете... К тому же, это звучит довольно уникально.
Услышав косвенное подтверждение от хозяина, Ода Сакуноскэ предпочел промолчать — в конце концов, его это не сильно волновало.
— Одасаку, не хочешь узнать, почему я такой довольный?
Ода бросил взгляд на Дадзая, чье выражение лица буквально кричало: спроси меня, спроси, я хочу рассказать, и, подыграв другу, спросил:
— И что же так тебя обрадовало, Дадзай?
— Раз уж ты спрашиваешь, Одасаку, я тебе расскажу.
Дадзай покачивал в руке свой «напиток для несовершеннолетних» — томатный сок — и довольно кивал:
— Мне кажется, Чуя в меня влюблен.
Ода Сакуноскэ замер, вспомнив манеру поведения господина Накахары. Он перевел взгляд на бокал Дадзая, забрал его и слегка принюхал. В нос ударил резкий запах алкоголя.
Ода передал бокал хозяину, тот тоже понюхал и рассмеялся, глядя на человека, который уже был пьян, но пытался казаться трезвым.
Ода Сакуноскэ, глядя на то, как его друг на полном серьезе несет чепуху, вежливо спросил:
— Значит, ты счастлив, потому что понял, что господин Накахара тебя любит?
http://bllate.org/book/21039/2140397
Готово:
