После того письма ты виделась с Сириусом ещё раз. Он сказал тебе, что ему требуется немного времени на улаживание формальностей, и попросил ждать его вестей.
Ты спросила, что именно он собирается делать, но он лишь улыбнулся и ответил: «Несколько тонкостей внутрисемейной дипломатии», после чего не стал вдаваться в подробности.
Ты не стала допытываться. Ты доверяла ему — это было странное чувство. Вы были знакомы, пожалуй, меньше нескольких часов в общей сложности, но ты просто доверяла ему.
Возможно, потому, что в тот зимний вечер, когда он преградил тебе путь на улице, в его глазах было лишь любопытство, а не злой умысел.
Возможно, потому, что когда он в кафе произнёс с такой серьёзной интонацией: «Ты можешь прийти в дом Блэков», — ты не уловила в его словах ни намека на подачку или жалость.
Он просто предлагал вариант. Третий путь, о котором ты даже не задумывалась.
Ты решила принять его. Но прежде чем ступить на эту дорогу, тебе нужно было сделать ещё кое-что.
Предпоследний день августа. Ты выбрала для встречи вечер.
Ты знала, где он обычно бывает в это время, в те свободные часы перед ужином, когда Тобиас ещё не вернулся, Эйлин молча хлопочет на кухне, а он сидит под ивой у реки — читает или просто сидит, ни о чем не думая.
Когда ты пришла, он действительно был там. Он сидел под той самой кривой ивой, прислонившись спиной к стволу, без книги в руках, и просто смотрел на рябь воды, окрашенную закатным солнцем в оранжево-красные тона.
Услышав шаги, он не обернулся, но заговорил:
— Ты сегодня поздно.
Ты села рядом с ним. Ты не стала оборачиваться лисицей, ты пришла в человеческом облике.
Он скосил глаза на тебя, его взгляд на мгновение задержался на твоих длинных белых волосах и лисьих ушах, а затем отвёл в сторону, никак не прокомментировав твой вид. Ты сидела рядом с ним в молчании.
Перед вами текла река, издавая тихое журчание. Где-то вдалеке кричала птица: прокричит несколько раз, умолкнет, а потом снова начнет.
Заходящее солнце вытянуло ваши тени длинными-длинными линиями, они переплелись на траве, словно две параллельные прямые, сошедшиеся на самом конце.
Ты заговорила:
— Север. У меня тут кое-какие дела появились.
Он ничего не ответил, но пальцы, лежавшие у него на коленях, едва заметно сжались. Ты смотрела на реку, не глядя на него, и продолжала:
— Меня какое-то время не будет. Но мы ещё увидимся.
Ты помедлила и добавила:
— Обещаю.
Молчание. Река текла, солнце клонилось к закату, он не произносил ни слова. Наконец ты повернулась к нему.
Его профиль в лучах заката очерчивала золотая кайма, выражение лица было спокойным...
Слишком спокойным, спокойным, как лишённая ветра гладь озера, под которой, ты знала, что-то скрывается.
Он молчал очень долго, а потом заговорил, голосом тише обычного:
— Куда ты собираешься?
— Я пока не до конца уверена, — сказала ты. — Но когда определюсь, я тебе скажу.
Он снова замолчал. Его взгляд скользнул по реке, по разбросанным на ней осколкам оранжево-красного света, по темнеющей вдали линии горизонта.
Затем он тихо произнес, словно боясь спугнуть тишину:
— Ты ещё вернёшься?
Твоё сердце будто что-то легонько кольнуло. Ты смотрела на него — на его напускное спокойствие в профиль, на слегка сжатые губы, на пальцы с побелевшими суставами, лежавшие на коленях.
Ты вдруг осознала, что значит этот вопрос для него. Большинство людей в его жизни — приходили и уходили, или же, приходя, не умели уйти по-хорошому. От отца ему достались лишь побои да запах алкоголя, от матери — лишь молчание и побег.
Ты была первой. Первой, кто сам шагнул ему навстречу, кто по собственной воле остался рядом. И теперь ты говорила ему, что уходишь.
Даже если ты утверждала, что вернёшься, он слишком часто слышал это «вернусь». Все эти обещания в конце концов оборачивались пустым эхом.
Ты протянула руку и мягко накрыла его ладонь, лежавшую на колене. Его рука была очень холодной, и когда твои пальцы легли сверху, он чуть заметно вздрогнул, но не отнял её.
— Я вернусь, — сказала ты тихо, но твердо. — Обещаю.
Он опустил взгляд на твои пальцы, устроившиеся на его руке. Он молчал так долго, что тебе уже показалось, будто ответа не будет.
И тогда он произнес хрипловатым голосом:
— Ты же говорила, что не уйдёшь.
В носу защипало. Да, ты говорила. В ту дождливую ночь, на крошечном чердаке, твои самые первые слова, сказанные в человеческом теле...
Я здесь, я побуду с тобой, никуда не уйду. Ты помнил собственные слова, ты ничего не забыл.
— Я не ухожу, — голос у тебя тоже слегка охрип. — Я просто... должна кое с чем разобраться. Разберусь и вернусь. Я все равно буду здесь... буду с тобой...
Он смотрел вниз, избегая твоего взгляда. Другой рукой он приподнял сбоку ту самую мягкую игрушку-лисенку, которую ты ему подарила.
Он носил её с собой постоянно — ты заметила это. С того зимнего вечера она неизменно лежала у него в кармане, у изголовья кровати или под рукой. Он сжимал её так крепко, что побелели костяшки.
Потом он разжал пальцы, поднял голову и посмотрел на тебя. В сумерках его глаза казались невероятно черными, как два глубоких колодца, но ты заметила на дне крошечный огонёк.
Он долго-долго смотрел на тебя. А потом подался вперед и коснулся губами твоей щеки.
Этот поцелуй был легким. Таким легким, будто на кожу опустилось пёрышко, словно снежинка, тающая в ту же секунду, как коснется тепла.
Его губы пробыли на твоей щеке меньше секунды, после чего он отстранился. Не глядя на тебя, он снова устремил взор на реку; выражение его лица оставалось беспристрастным, будто ничего не произошло, но ты видела, как чуть-чуть подрагивают пальцы, сжимающие игрушечного лисенка.
Ты сидела неподвижно, чувствуя, как горит та крошечная точка на коже, которой коснулись его губы. Ты не стала касаться её рукой. Ты просто сидела рядом и смотрела вместе с ним на последние крохи золотистого света на воде, которые дюйм за дюймом поглощали сумерки.
— Я буду ждать тебя, — промолвил он. Голос звучал так тихо, будто он обращался к самой воде.
Ты опустила голову и чуть заметно улыбнулась уголками губ:
— Угу.
Вы просидели у реки до тех пор, пока на небе не проступили первые звезды. Больше вы почти не разговаривали — просто сидели, вслушиваясь в плеск воды и шелест ночного ветра в ветвях ивы. Когда ты наконец поднялась на ноги, собираясь уходить, то бросила на него прощальный взгляд.
Он сидел под деревом, сжимая в руке игрушечного лисенка, и смотрел на тебя снизу вверх. В сиянии звезд его лицо казалось болезненно-бледным, но глаза горели ярко.
— В следующий раз, — произнес он, — тебе лучше действительно найти, что мне сказать.
Ты улыбнулась ему в ответ, обнажив острые клыки:
— Обязательно.
И повернувшись, зашагала обратно вдоль берега. Ты не оглядывалась — боялась, что если обернешься, то уже не сможешь уйти.
Но до тебя долетел его тихий голос, едва не унесенный ночным ветром:
— Сия.
Ты замерла, не оборачиваясь.
— Не заставляй меня ждать слишком долго.
Стоя к нему спиной, ты ощущала, как ночной ветер треплет пряди твоих волос и край платья. Помедлив секунду, ты ответила:
— Не заставлю.
После чего пошла дальше, больше не останавливаясь.
Следующее утро. В доме Эвансов царила тишина.
Лили куда-то ушла — в последнее время она почти каждый день где-то пропадала: вместе с Северусом они разбирали каждое слово из того письма с зачислением, обсуждали список покупок для Косого Аллеи, с восторгом спорили о церемонии распределения и волшебных палочках.
Миссис Эванс развешивала на заднем дворе простыни; белое полотно надувалось от ветра и опадало вновь, напоминая медленно плывущие парусники. Мистер Эванс еще не вернулся со службы. Петуния сидела в своей комнате.
Ты стояла у её приоткрытой двери, до тебя долетал шуршащий звук переворачиваемых страниц — пауза, и снова шелест.
Ты слегка толкнула дверь головой и вошла. Петуния сидела на кровати, устроив на коленях раскрытую книгу. Заметив твое появление, она не стала закрывать её, но перевела взгляд со страниц на тебя.
Ты запрыгнула на кровать, улеглась рядом, положив подбородок ей на колени прямо поверх читаемой страницы. Она не стала убирать книгу, лишь посмотрела на тебя и протянула руку, чтобы потрепать за ухо.
— Что такое? — спросила она. Голос звучал ровно, но ты уловила нотку тревоги — она всё замечала. Всегда замечала.
Ты помолчав немного, снова обернулась человеком. Это был второй раз, когда ты показала ей свой истинный облик.
В первый раз это случилось той зимней ночью, когда она увидела в окне, как ты забралась внутрь, и вы молча смотрели друг на друга в темноте, не задавая лишних вопросов.
Теперь же стоял день, лучи солнца пробивались сквозь щель в занавесках, ложась яркой полосой на покрывало.
Ты сидела на её постели, длинные белые волосы рассыпались по плечам, лисьи ушки торчали макушки, а хвост свисал с края кровати.
Ты смотрела на неё, а она — на тебя. Выражение её лица было спокойным — гораздо более спокойным, чем ты ожидала.
Она просто закрыла книгу, отложила её в сторону и выжидающе посмотрела на тебя.
Ты заговорила:
— Петуния. У меня тут кое-какие дела появились.
Она ничего не ответила, лишь продолжала смотреть своими синими глазами, казавшимися удивительно чистыми в дневном свете.
Ты продолжила:
— Меня какое-то время не будет. Но мы ещё увидимся.
Помедлив, ты добавила:
— Обещаю.
Она немного помолчала. А потом заговорила, тише, чем обычно:
— Куда ты собираешься?
— Я пока не до конца уверена, — сказала ты. — Но когда определюсь, я тебе скажу.
Она снова замолчала. Опустив голову, она принялась разглядывать собственные пальцы, сцепленные на одеянии. Пальцы чуть сжались, а потом расслабились.
Подняв на тебя глаза, она посмотрела на тебя; веки её слегка покраснели, но она не плакала.
— Ты ещё вернёшься? — спросила она. Голос звучал тихо, с едва заметно дрожащим окончанием.
У тебя в горле встал ком. Ты кивнула:
— Да. Я обязательно вернусь.
Она долго-долго смотрела на тебя. А потом протянула руки и прижала к себе. Объятие оказалось неожиданным и крепким.
Её руки обвились вокруг твоих плеч, притягивая к груди, подбородок уперся тебе в макушку, а дыхание чуть подрагивало среди твоих волос.
Уткнувшись лицом ей в плечо, ты втянула привычный родной запах — аромат стирального порошка и капельку её любимого легкого крема.
Ты чувствовала, как её пальцы зарываются в твои белые волосы, застенчиво и трепетно приглаживая пряди. Ты слышала удары её сердца — сквозь грудную клетку и рёбра они отдавались глухими толчками в твоих барабанных перепонках.
— Ты же обещала, что не уйдешь, — проговорила она, уткнувшись лицом тебе в волосы, в голосе послышался легкий носовой оттенок.
Глаза защипало от слёз. Ты обняла её ещё крепче.
— Я не ухожу, — голос прозвучал хрипло. — Я просто... должна кое с чем разобраться. Закончу — и вернусь. Я все равно буду здесь. Буду рядом с тобой.
Она ничего не ответила, но только крепче прижала тебя к себе. Вы пробыли в объятиях долгие минуты.
За окном ветер колыхал занавески, солнце медленно ползло по полу, а издалека доносилось то, как миссис Эванс напевает песню в саду, и хлопанье на ветру простыней на бельевой веревке.
Этот мир продолжал жить своим чередом, но в комнате Петунии время будто нажало на паузу. Настоящим было лишь тепло её рук и эта кисло-щемящая боль в твоей груди.
Когда она наконец разжала объятия, её глаза покраснели, но слёз на них не было.
Она протянула руку и легонько потрепала тебя за ухо, а потом улыбнулась — едва заметная, горьковатая улыбка, но всё же улыбка.
— Ну тогда отправляйся туда и возвращайся быстрее, — произнула она с напускной легкостью в голосе. — Твою порцию ужина я долго держать не стану.
Глядя на её покрасневшие глаза и на то, как она старается сохранять невозмутимость, ты вдруг почувствовала, как внутри что-то надломилось — мягко и болезненно.
Ты улыбнулась ей в ответ, показав острые клыки:
— Я не заставлю тебя долго ждать.
Спрыгнув с кровати, ты направилась к выходу и на пороге оглянулась. Она сидела на постели, растрепанные золотистые волосы падали на плечи, синие глаза смотрели на тебя, а пальцы машинально теребили край простыни.
Она больше ничего не сказала, но во взгляде читалось то, о чем оба знали без слов. Ты кивнула ей, повернулась и вышла за дверь.
Пройдя по коридору к лестнице, ты остановилась и бросила прощальный взгляд на приоткрытую дверь комнаты Петунии. Плача слышно не было. Постояв еще немного, ты повернулась и стала спускаться вниз.
За окном стоял прекрасный летний день. Пройдя сквозь сад дома Эвансов, ты толкнула знакомую калитку и ступила на улицу.
Ты оглянулась на дом, в котором прожила почти два года — красные кирпичные стены, белые рамы окон, одна из створок на втором этаже распахнута, занавеска легко трепещет на ветру. Там была комната Петунии.
Ты знала, что сейчас она стоит у этого окна и смотрит на тебя. Ты не стала поворачиваться. Просто постояла немного, мысленно попрощавшись с этим домом, а затем повернулась и зашагала вперед по улице.
У тебя оставалось еще немало дел. Но ты обещала вернуться. Ты обязательно вернешься.
http://bllate.org/book/21197/2145830
Готово:
