На третий день после возвращения из Секты Лазурного Облака жизнь, казалось, снова вошла в привычное русло.
Шэнь Цзинчжэ, как обычно до рассвета, встал варить костяной бульон, Лю Руянь по обыкновению сводила дебет с кредитом за прилавком, Сань Вань исправно выводил иероглифы в углу лавки, а И Дье, как всегда, дремал на подоконникe. Я по-прежнему сидел на табурете у входа, сжимая в руке ту самую кисть, принесенную из бамбуковой рощи, а передо мной лежал чистый лист бумаги. Разница была лишь в том, что мне больше не снились кошмары. С тех пор как я воскурил благовония А-де в бамбуковой хижине Учителя, те сны о сломанной кисти больше не возвращались. Вместо них приходил очень тихий сон: в нем стояла бамбуковая хижина, внутри нее за деревянным столом сидел человек спиной ко мне и писал. Я не мог разглядеть его лицо, видел лишь, что рука, державшая кисть, была совершенно тверда, а манера письма — точь-в-точь как у меня.
Каждое утро, просыпаясь, я находил у изголовья листок бумаги, исписанный теми же иероглифами, что я выводил накануне. Лю Руянь утверждала, что ничего не трогала, Шэнь Цзинчжэ уверял, что это не он, а Сань Вань произносил: Амитабха, монахи не лгут. И Дье на подоконнике погладило перья лапкой и издало неопределенное карк. Я знал, кто это. Ворон носил письма десять лет, и принести пару листков бумаги для него — пара пустяков. Вероятно, он таким способом давал мне понять: кое-кто по-прежнему наблюдает за тем, как я пишу, совсем как восемнадцать лет назад.
В тот вечер, закончив работу, я позвал всех в лавку.
Зажгли масляную лампу, листья софоры за окном зашуршали на ветру. Сань Вань выставил на стол четыре миски вонтонов: три с начинкой из трех видов деликатесов и одну — с овощной. И Дье примостилось на подоконнике перед своей маленькой тарелочкой с выемкой, в которой, по заведенному порядку, лежавл кусок теста, специально отломанный Шэнь Цзинчжэ. После того как ворон официально стал учеником, его статус заметно повысился: рацион улучшился с обрезков теста до целого куска, а порой перепадали и креветочные обрезки, оставшиеся у Шэнь Цзинчжэ от разделки.
Сегодня я позвал всех собраться, — я положил на стол записки А-де, — чтобы вы кое на что взглянули.
Лю Руянь отложила палочки и вытерла платочком жир с рук. Сань Вань подвинул миску с вонтонами подальше, опасаясь забрызгать бумагу бульоном. Шэнь Цзинчжэ ничего не сказал, лишь аккуратно сложил тряпицу для протирки мечей и отложил ее в сторону.
Я раскрыл записки. Почерк А-де отливал при свете лампы слабым синевато-зеленым блеском — такой особенный оттенок получается, если в сосновую тушь добавить воды из духовного источника.
Это записки, оставленные моем отцом. В них зафиксировано понимание концепции Слова обретают форму закона поколениями конфуцианских практиков рода Сюй, а также вся информация об Охотниках на Святых.
Я подвинул тетрадь в самый центр стола, чтобы они могли сами все прочитать. Лю Руянь взяла ее первой, перевернула пару страниц, и ее брови нахмурились еще сильнее. Сань Вань придвинулся ближе, и его янтарные глаза следовали за ее пальцем, строчка за строчкой скользя вниз. Шэнь Цзинчжэ не стал подсаживаться, но его корпус слегка подался вперед — так замирает Демон Меча, когда предельно сосредоточен. И Дье слетело с подоконника, опустилось на краешек стола и, склонив голову, уставилось на пожелтевшие страницы тетради, не мигая своими темно-красными глазами.
Дочитав первой, Лю Руянь швырнула записки обратно на стол. Без лишней грубости, но звук в тишине лавки раздался громкий.
Охотники на Святых, — произнесла она. — Три тысячи лет только ради того, чтобы истреблять ваш род Сюй?
Не только Сюй. Все конфуцианские линии крови значатся в их списках на уничтожение. Сюй просто идут первыми.
С какой стати? Слова обретают форму закона объедали их рисовые поля?
Они считают, что сила слова не должна существовать в этом мире. Слишком опасно, слишком непредсказуемо. Когда один человек способен одним изречением изменить саму реальность — для них это величайшее дерзновение.
Лю Руянь холодно усмехнулась. Не привычным шутливым хмыканьем, а тем глухим, злым смешком, что вырывается из самого носа. Мой младший брат должен быть обречен на погоню и убийство в течение трех лет тысяч только за то, что заговорил? Что за собачья чушь.
Именно поэтому они никогда не раскрывают своих лиц. Потому что сами знают: скажи они такое вслух, никто их правоту не признает.
Сань Вань сложил ладони, прочел буддийское приветствие, а затем изрек то, что меня удивило:
— Учитель, в буддизме идут схожие споры насчет правоты Охотников на Святых.
— Какие споры?
— Великий патриарх чань-буддизма Хуэйнэн говорил: Чудесный смысл всех будд не связан с письменностью. Кое-кто считает, что истинная правда не может быть передана словами, а то, что передается через слова — вовсе не истинная правда. Подобный взгляд существует и внутри буддийской общины. — Он открыл глаза, и в их янтарной отсвете отразился свет масляной лампы. — Но у патриарха Хуэйнэна есть и вторая половина фразы: Не связано с письменностью, но и не отделено от нее. Слово не есть сама истина, однако без слов истина никогда не откроется людям. Охотники на Святых взяли лишь первую половину и отбросили вторую. Это выдергивание цитат из контекста.
Монах, — окинула его оценивающим взглядом Лю Руянь. — С виду ты только и умеешь, что уплетать вонтоны, а в критический момент способен выдать умную мысль.
Нищий монах просто любит поесть, а не лишен ума. — Сань Вань сложил руки, голос его звучал смиренно, но уголки губ чуть приподнялись.
Шэнь Цзинчжэ от начала до конца хранил молчание. Он все это время разглядывал последнюю страницу записок: на ней была набросана схема — организационная структура Охотников на Святых. Тонкими линиями А-де вычертил древовидную систему, начиная с низовых осведомителей, через среднее звено распорядителей, вплоть до верхушки — Совета Старейшин. На самом верху был изображен кружок со знаком вопроса внутри, а рядом приписана строчка мелким почерком: Глава этой организации неизвестного происхождения. Предположительно — остаток души некоего древнего Святого либо его потомок. За три тысячи лет никто не видел его истинного лица.
Шэнь Цзинчжэ подвинул эту страницу к центру стола.
Этот вопросительный знак, — произнес он, — оставьте мне.
Лю Руянь нахмурилась:
— Что это значит?
— Жетон. — Шэнь Цзинчжэ похлопал по черному жетону Сюй Мо на поясе. — Дядюшка Ци говорил, что с помощью этой вещицы можно отыскать врагов, вырезавших мою семью. Тот человек — распорядитель Охотников. Отыскав его, удастся добраться до ступеней выше. Шаг за шагом, вплоть до того вопросительного знака на самом верху.
Ты собираешься идти в одиночку?
Мне хватит и себя одного.
Шэнь Цзинчжэ. — Голос Лю Руянь вдруг взлетел на полтона выше; в нем слышался не гнев, а тревога. — Ты едва не погиб в Бездне Демонов дважды, если бы не Сюй Мо —
На сей раз все иначе. — Шэнь Цзинчжэ оборвал ее, голос его оставался ровным, но он взял собственную миску и поставил ее в центр стола. — Раньше я был один. Теперь у меня есть лавка вонтонов.
Палочки Лю Руянь замерли на полуслове. Сань Вань сложил ладони и тихо прошептал молитву. Сидевшее на подоконнике И Дье издало еле слышное карк, опустило голову, клюнуло кусочек теста на тарелочке, а затем снова подняло взгляд на Шэнь Цзинчжэ.
— Благородный Демон Меча, — вымолвил Сань Вань. — Ты ошибаешься. И раньше ты не был одинок. Благородный Сюй Мо оставил у границы Бездны Демонов кровавую строчку, чтобы ты выжил, а старший брат из Монастыря Ланькэ три года перебирал четки искалеченными руками. В этом мире никто и никогда не бывает по-настоящему одинок. Просто порой те, кто стоит рядом, не успевают подойти к тебе вплотную. А теперь... — он указал на четыре миски на столе, — они уже здесь.
В лавке воцарилась долгая тишина. Фитиль масляной лампы тихо треснул, выбросив крошечную искру. Шэнь Цзинчжэ опустил голову, взял палочки и отправил в рот вонтон. Долго жевал, после чего произвел:
— Вонтоны остыли.
...Ты не мог сказать что-нибудь более трогательное? — зыркнула на него Лю Руянь.
Остывшие вонтоны — это просто остывшие вонтоны. — Шэнь Цзинчжэ поднялся, отнес все четыре миски на кухню, а И Дье вспорхнуло следом, утащив оброненный на пол кусок теста. Мгновение спустя над плитой вновь заклубился белый пар, и аромат костяного бульона снова поплыл по помещению. Он вернулся с четырьмя мисками горячих вонтонов, аккуратно поставил последнюю, с овощной начинкой, перед Сань Ванем. Вернувшись на прежнее место и взяв палочки, он бросил: — Как только выясню, кто скрывается под этим вопросительным знаком, вернусь и всем расскажу. Пойдем вместе.
Лю Руянь остолбенела, а затем улыбнулась. Это была легкая, едва заметная улыбка, от которой, впрочем, уголки ее глаз чуть покраснели. Опустив взгляд, она отпила глоток бульона и пробормотала себе под нос так тихо, что расслышать мог лишь тот, кто рядом: Даже каменное лицо научилось говорить приятные вещи.
Я перевернул записки на последнюю страницу, где А-де вывел три фразы. И зачитал их вслух, слово за словом: Живите достойно. Пользуйтесь кистью осмотрительно. Не забывайте нас.
Охотники на Святых могут объявиться в любой момент. Самый короткий срок — три месяца, самый долгий — год. На это время я ухожу в уединение, — обвел я их взглядом. — И не я один. Все мы.
Сань Вань отложил палочки:
— Что может сделать нищий монах?
В старом священном писании, что ты привез из Монастыря Ланькэ, в том, где лежала записка старшего брата — разве одна страница не вырвана?
Сань Вань удивленно моргнул:
— Откуда Учитель знает?
Догадался. Раз старший брат вложил в писание записку, значит, он листаго его. Раз он продолжал строгать четки даже с изувеченной правой рукой, значит, в том писании несомненно таилось нечто крайне важное для него. Вырванная страница, скорее всего, связана с тем, почему его правая рука была искалечена. Попробуй вспомнить содержание той страницы, а если не получается — воспроизди канонический текст по памяти. Люди из рода Сюй непременно оставляли тайные знаки в незаметных местах: если на той странице и впрямь скрывалась тайна, старший брат наверняка оставил подсказку.
Сань Вань с серьезным видом кивнул.
Старшая сестра, — обратился я к Лю Руянь. — Указ об открытии гор у тебя.
Будь спокоен. Я уже отправила весточку Чжоу Дафу, велела ему через торговую сеть цыплят вверх тормашками расставить осведомителей во всех провинциях и округах. Торговые караваны, постоялые дворы, станции перекладных — едва кто-то начнет за щедрую плату расспрашивать о Конфуцианском Мудреце, весть немедленно вернется сюда.
Ты хочешь превратить цыплят вверх тормашками в разведывательную сеть?
А почему бы и нет? — Лю Руянь держалась с полным на то правом. — Производственная цепочка из трех миллионов птиц охватывает семнадцать провинций. Какое заведение какую партию товара закупило, на какой почтовой станции появились чужаки — все как на ладони в амбарных книгах. Какими бы могущественными ни были Охотники на Святых, они ведь не могут не есть, не пить и нигде не останавливаться?
Я на мгновение умолк. А затем искренне произнес:
— Старшая сестра, ты — гений.
Я знаю. — Глаза Лю Руянь лучисто сузились от улыбки.
И Дье. — Я перевел взгляд на дремавшего на подоконнике ворона. Тот приоткрыл один глаз — тот самый, темно-красный. — Ты — посланник, которого Сюй Мо дрессировал целых десять лет. Запах Охотников на Святых знаком тебе лучше, чем кому-либо из нас. С завтрашнего дня ты отвечаешь за патрулирование территории в радиусе тридцати ли вокруг поселка Цинши. Заметив хоть кого-то подозрительного, немедленно докладывай.
И Дье распахнуло оба глаза и издало короткое, но звучное карк. Затем вспорхнуло с подоконника, опустилось мне на плечо и легонько клюнуло в ухо — совсем не больно, совсем не так, как когда оно отвешивало мне оплеухи.
Шэнь Цзинчжэ, отправляйся на поиски того врага. Но с одним условием: каждый день до заката солнца, что бы ты ни узнал, ты обязан вернуться к ужину. — Я заглянул ему в глаза. — Это не приказ, это правило лавки вонтонов.
Шэнь Цзинчжэ долго смотрел мне в ответ. Затем положил меч на стол, и ножны легонько стукнулись о дерево.
— Хорошо.
В тот вечер мы доели вонтоны, выпили до дна бульон и еще долго о чем-то болтали. Речь шла вовсе не о возвышенных истинах, а о самых пустяковых мелочах: Сань Вань допытывался у Лю Руянь, чем на вкус цыплята вверх тормашками отличаются от обычных кур, а она в ответ пеняла ему, что монахам пристало задавать такие вопросы, на что Сань Вань, сложив ладони, отвечал, будто нищим монахам тоже необходимо проводить маркетинговые исследования. Шэнь Цзинчжэ сидел рядом и время от времени отпускал меткие едкие замечания. Пока никто не видел, И Дье утащило из миски Сань Ваня оставшийся кусок теста; заметив это, монах не рассердился, а лишь рассудительно заметил: Младший брат, воровать еду из миски старшего — нехорошо. В следующий раз попроси у старшего брата, и он сам тебе отдаст. И Дье склонило голову, после чего нагло стянуло из его миски еще один кусок. Сань Вань вздохнул: Изогнутое дерево не вытесать, а ворон в ответ гаркнул с предельной звонкостью.
Ночь выдалась глубокой. Лю Руянь заснула, уткнувшись носом в стол, с зажатой в руке неоконченной бухгалтерской книгой. Сань Вань откинулся на спинку стула, дыхание его было ровным, а на губах застыла слабая улыбка — наверное, ему снилось что-то вкусное. Шэнь Цзинчжэ бодрствовал: прислонившись к дверному косяку с мечом на коленях, он полуприкрыл глаза. И Дье примостилось на подоконнике, и его темно-красные глаза светились в темноте точно два уголька.
Я убавил фитиль масляной лампы, развернул лист бумаги и принялся писать письмо Учителю кистью А-де.
Учитель: Записки А-де прочитаны. Все вещи, оставленные поколениями предков рода Сюй, я также привел в порядок. Относительно Охотников на Святых у ученика уже есть план. В поселке Цинши хорошо, и вонтоны здесь очень вкусные. Старшая сестра целыми днями сводит счета, кулинарные навыки Шэнь Цзинчжэ вновь улучшились, иероглиф Сюй, что пишет Сань Вань, выходит лучше моего, а И Дье — та самая ворона, которую оставил мне дядюшка Ци — ныне состоит моим вторым учеником. В лавке все благополучно. Если Учитель свободен от дел, может спуститься с гор отведать миску вонтонов. Шэнь Цзинчжэ говорит, что в миску Учителя следует положить побольше креветок. Не беспокойтесь. Ваш ученик Сюй Ань кланяется.
Я запечатал письмо и положил его рядом с лапой И Дье. Ворон приоткрыл один глаз, взглянул на имя адресата на конверте, затем подцепил край послания когтями, взмахнул крыльями и растворился в ночной выси. Его силуэт быстро растаял в ночном небе над поселком Цинши, но я знал, что до рассвета он вернется. Он никогда не заставлял нас ждать.
Пламя масляной лампы чуть качнулось. Я опустил взгляд на четыре пустые миски на столе и на тот листок, где были начертаны три наставления рода Сюй. Живите достойно, — говорил А-де. Вонтоны слегка солоноваты, — заявлял Сюй Мо. Кисть слишком тяжела, — вторил старший брат. Эти голоса сливались в тишине ночи, словно отзвуки, долетающие издалека.
Я взял кисть и вывел на бумаге иероглиф Ань — Покой. На сей раз штрих лег на редкость уверенно, и в завершении движения уже не было той рвущейся вперед дерзости — кисть замерла тихо и смирно, словно человек, переступивший порог родного дома и сменивший обувь.
Это был мой почерк.
http://bllate.org/book/21206/2146467
Готово:
