Так старик-император окончательно разочаровался, решив больше ни капли не уделять внимания восьмому принцу. С холодным и суровым лицом он рявкнул:
— Восьмой, ступай назад! А в этот поход отправится Минчуань. Минчуань, ступай в свою резиденцию собираться, а завтра отправляйся в путь вместе с молодым генералом Дунго.
Семья Дунго от поколения к поколению славилась полководцами. Хотя старый генерал Дунго, стоявший у истоков основания государства, нынче уже в преклонных годах и перешагнул за пятьдесят, он всё еще был бодр и крепок телом. Ныне, когда назревала война, он немедленно отправился на границу, чтобы лично держать там оборону. Старый император тоже всецело доверял семье Дунго — в конце концов, ради Южного государства старый генерал Дунго отдал в Восточное государство даже свою кровную младшую сестру, которую лелеял пуще глаз, так что в его преданности сомневаться не приходилось.
Хоть она и носила титул императрицы, каждый понимал всё без лишних слов, и истинный смысл этого шага был, признаться, не столь уж благовидным.
У старого генерала Дунго за всю жизнь была лишь одна жена, но она родила ему шестерых сыновей. К сожалению, как ни старались супруги, желанной дочурки у них так и не появилось, что оставалось горькой крупицей сожаления на всю их жизнь. Из шести сыновей старшим, самым зрелым и способным был Дунго Шань. В детстве его звали Дашань, и лишь после того, как семья разбогатела, отбросили слог «большой». К слову, имена остальных детей отличались не сильно — их звали по порядку: горы, реки, деревья и дороги.
Младшему исполнилось уже шестнадцать, и все они сейчас находились в действующей армии. Под молодым генералом Дунго здесь подразумевали старшего, Дунго Шаня, которому нынче перевалило за тридцать. В этот раз его пожаловали титулом Великого генерала, усмиряющего Север.
На столь грубые и простые имена старый император даже смотреть не мог без слёз, несколько раз пытаясь их переименовать. К сожалению, старый генерал Дунго отличался упрямым нравом — прямо как вонючий камень в отхожем месте. Бубня себе под нос, он наотрез отказывался менять имена сыновьям. Видя, что сами кровные чада не выказывают особого желания что-то менять, старому императору оставалось лишь смиренно скрипеть зубами, неизменно отводя глаза и называя младших из семьи Дунго исключительно по старшинству или по пожалованным титулам.
Ныне седьмой принц отправлялся в путь в составе свиты, чтобы сопровождать обоз с продовольствием, а также наградить три армии и поднять боевой дух, после чего должен был в одиночку вернуться в Цзинчэн. Впрочем, это было лишь желание старого императора. Цзюнь Буянь уже поговорил с Налань Минчуанем, велев ему при первой же возможности подыскать предлог и остаться на границе, а когда настанет подходящий момент — возвращаться в Цзинчэн.
Пусть времени могло и не хватить на то, чтобы полностью завоевать сердца армии, седьмому принцу Налань Минчуаню следовало хотя бы заиметь кое-какую известность среди трех армий, да и попутно заработать расположение клана Дунго, чтобы в будущем те склонялись на сторону седьмого принца.
На следующий день старый император лично поднял бокал у городских ворот, провожая отъезжающих. К удивлению Налань Минчуаня, в свите неожиданно оказался Цзюнь Буянь! Раньше об этом не было и речи. Опоенный радостью и одновременно пораженный, Налань Минчуань подавил терзавшие его сомнения, осушил прощальную чашу, а затем с тревожным лицом украдкой оттащил Лю Нэя в сторону, чтобы дать тому подробные наставления, после чего вскочил в седло и медленно тронулся в путь.
Глядя на удаляющееся мощное и грозное войско, старый император предавался глубоким раздумьям: некогда и он был столь же полон боевого задора и неукротимой энергии...
Опомнившись, старый император повернулся и неспешным шагом направился к императорскому паланкину. Словно внезапно что-то вспомнив, он тихо спросил:
— Лю Нэн, о чём говорил седьмой?
Лю Нэн, согнувшись в три погибели, шел рядом, охраняя государя. Услышав вопрос, он на мгновение замер, а затем с широкой ухмылкой поднял голову на старого императора, обращаясь к нему непринужденно, но со всей подобающей почтительностью:
— Ваше Величество, неужто вы и это заметили? А ведь Его Высочество седьмой принц даже специально отвел старого раба в сторонку. И впрямь, слух и зрение Вашего Величества ничуть не хуже, чем в прежние годы!
От этих слов лицо старого императора разгладилось, а Лю Нэн с заметным чувством продолжил:
— И впрямь высок душевный благородство и верность долгу у Его Высочества седьмого принца! Сколь же наставлений он дал старому рабу: и чтобы Ваше Величество не засиживались по ночам за докладами слишком долго, и чтобы берегли себя от излишней хмельной чарки, и чтобы еду подавали легкую, а не пичкали государя сплошными острыми блюдами по его прихоти, дабы не навредить желудку...
Черты лица старого императора смягчились еще сильнее. Он слушал, как Лю Нэн с увлечением перечисляет наставления седьмого принца — их набралось добрых полсотни пунктов! На душе у государя теплело, однако вслух он лишь с улыбкой выругался:
— Ты чей холоп — мой или седьмого? С каких это пор сыновья стали указывать мне, как жить? Хм, погоди-ка, вернется седьмой — задам я ему трепку! Да и ты, пёс паршивый, неужто и вправду намерен слушаться его?
Услышав слова старого императора, Лю Нэн тут же смекнул, что хозяин пребывает в прекрасном расположении духа. Стоило государю повеселеть, как у него тотчас прорезались грубые словечки, заимствованные еще в армейские годы.
Лю Нэн принялся усердно кланяться, виня себя во всех грехах, и настойчиво застучал себя по губам. Произнесенные им слова заставили старого императора громко рассмеяться и шутливо пнуть слугу ногой: что значит «не смею разочаровать сыновнюю заботу Его Высочества седьмого принца»? Мало того, что подумал так про себя, так еще и вслух брякнул — не напросился ли на тумаки?
С тех пор, всякий раз, когда Лю Нэн напоминал ему о запретах на то или иное дело, старый император, хоть и хмурился от досады, неизменно вспоминал о сыновьей заботе седьмого принца. Жизнь его в итоге стала куда здоровее, а заглядывать к императорским лекарям приходилось всё реже и реже, что в свою очередь вновь побуждало Лю Нэя на все лады превозносить седьмого принца.
Тем временем сопровождавший войско Налань Минчуань узнал, что Цзюнь Буянь добился звания надзирателя за армией и тоже отправился в путь. Стоило им покинуть Цзинчэн, как он придержал коня и пристроился рядом с Цзюнь Буянем. Небольшой отряд командиров, собиравшийся подъехать к седьмому принцу, чтобы вкратце обсудить план перехода, проявил понятливость: перекинувшись парочкой дежурных фраз, они получили приказ и разъехались по местам.
Хотя формально они следовали вместе с многотысячным войском молодого генерала Дунго, из-за необходимости совершать ускоренный марш-бросок армия выступила еще вчера. Дунго Шань, испив сегодня прощальную чашу от старого императора, вместе с несколькими верными людьми помчался вдогонку на взмыленных конях. Теперь же, стоило им только выехать из столицы, молодой генерал был уже далеко впереди.
В конце концов, седьмой принц отвечал за транспортировку продовольствия, и никто бы не позволил десяткам тысяч воинов во главе с Великим генералом, усмиряющим Север, плестись следом черепашьим шагом. Поэтому в итоге с ним отправилось лишь несколько десятков тыловых служащих. Что же до провианта и обозных повозок, то их планировалось собирать по пути в городах, славящихся урожаями зерна и риса, где к колонне также присоединялись бы местные конвоиры. А в последнем северном городе Монань, где открывалась приграничная торговля, должны были полностью подготовить фураж для боевых коней, который тыловые войска по прибытии просто забрали бы и доставили на передовую.
Граница между Северным и Южным государствами пролегала в Мобее. Сама пограничная застава звалась Яньнаньду — Спас для диких гусей. Название это закрепилось из-за сурового климата: здесь не могли преодолеть небесную высь и лететь дальше даже те дикие гуси, что славились своей невероятной выносливостью в полете.
Поскольку сейчас в обозе не было зерна, отряд передвигался налегке, скорость не падала, и до погрузки первой партии продовольствия за его безопасность можно было не беспокоиться.
Налань Минчуань и Цзюнь Буянь неспешно ехали бок о бок в самом центре колонны.
Бросив взгляд на мягкий профиль собеседника, не покидавшая того полуулыбка и хрупкие черты, Налань Минчуань отметил про себя приход ранней весны: воздух всё еще был прохладным, а налетевший ветер то и дело заносил пряди темных волос на нежные губы. Цзюнь Буянь поднял руку — его безупречно белые, с тонкими ровными пальцами руки легко скользнули по губам, кончиками пальцев отводя прядку за ухо. Шею его обвивал пушистый воротник из белоснежного лисьего меха — тот самый плащ, что сам Налань Минчуань добыл на прошлогодней охоте, а затем велел портным изготовить и отправить в подарок...
Глядя на более мягкие, чем у обычных мужчин, линии лица и изящный подбородок, Налань Минчуань сглотнул вязкую слюну, с трудом подавляя внезапный порыв прикусить этот точеный кончик подбородка.
Взгляд Налань Минчуаня пылал страстью, уголки губ приподнялись:
— С чего это учитель тоже увязался с нами? Раньше об этом не было ни слова.
Вне стен дворца Налань Минчуань неизменно величал Цзюнь Буяня учителем — поскольку тот целый год обучал принцев, подобное обращение звучало вполне естественно. Куда более искренне, чем «господин Цзюнь» или «маркиз», которыми его наделяли прочие братья.
Услышав это, Цзюнь Буянь отбросил свои тайные расчеты и планы, повернул голову и улыбнулся:
— Мм, ты рад?
После той памятной, излишне откровенной беседы Цзюнь Буянь понемногу привык расслабляться в присутствии Налань Минчуаня, и их разговоры больше не казались столь чопорными, как прежде. На сердце у Налань Минчуаня стало радостно; внешне ничем не выдавая своих чувств, он еще ближе придвинул коня, после чего с улыбкой произнес:
— Пусть это и не совсем благоразумно, ведь условия на границе суровые и не идут ни в какое сравнение со столицей, но раз учитель составит мне компанию, Цзин-чжи поистине счастлив.
Цзин-чжи было вторым именем, которое Цзюнь Буянь дал ему три года назад, когда еще был его наставником.
Столь откровенная радость одновременно радовала Цзюнь Буяня и вызывала у него легкое смущение и укол совести — в конце концов, этот мальчишка искренне радовался одному лишь его появлению, тогда как сам он явился сюда по совершенно иным причинам...
Никогда прежде не сталкиваясь с подобными чистыми чувствами, рожденными лишь из привязанности к нему самому, «чэнсян» Цзюнь Буянь, привыкший повелевать судьбами Поднебесной без малейшего трепета в сердце, неожиданно почувствовал себя не в своей тарелке. Его взгляд невольно метнулся в сторону, избегая прямого, горячего взгляда юноши, и заскользил куда-то вдаль.
На мгновение в глазах Налань Минчуаня промелькнула тень, но он тут же взял себя в руки и распрямил спину. В конце концов, успехи на любовном фронте и так были неплохи. Налань Минчуаня протянул руку, похлопав коня по шее, и молча вдохнул поглубже, усмиряя клокотавшее внутри нетерпение.
Лишь вечером, когда отряд разбил лагерь, Налань Минчуань наконец узнал истинную причину прибытия Цзюнь Буяня: оказывается, накануне отъезда тот получил весть о том, что по дороге остальные принцы непременно попытаются пакостить.
Выслушав его, Налань Минчуань замолчал.
Сам Цзюнь Буянь поначалу не придавал этому особого значения — в его глазах интриги и заговоры, братоубийство, предательство супругов или вражда между детьми, столь неприемлемые для простых смертных, были привычны, как питье воды и прием пищи. Однако сейчас, заметив потерянный вид и нахмуренные темные брови обычно сиявшего улыбкой мальчишки, он на секунду растерялся, осознав: для обычных людей подобные вещи вовсе не даются легко.
— Т-ты как? — Цзюнь Буянь закусил губу и нерешительно поднял руку, легко касаясь плеча юноши. Ему еще никогда не доводилось утешать других — если не считать стратегических словесных подбадриваний. Теперь же, искренне желая утешить человека, он чувствовал некоторую неловкость и мог лишь перебирать в памяти виденные ранее примеры, действуя наобум.
Впрочем, этот жест возымел мгновенное действие: сникший и молчаливый Налань Минчуань вздрогнул, а затем, глухо всхлипнув, подался вперед и крепко обхватил Цзюнь Буяня за крепкую талию, уткнувшись лицом ему в шею. Его тело едва заметно мелко дрожало, выдавая пережитое потрясение. Плакать он не плакал, но тяжелое, участившееся дыхание подсказало Цзюнь Буяню, что мальчишка изо всех сил старается совладать с болью в груди.
Цзюнь Буянь безмолвно вздохнул, скосив глаза на вздрагивающий затылок прижавшегося к его шее юноши. В глубине души что-то дрогнуло. Нерешительно подняв руки, он одной неуклюжей ладонью принялся мягко поглаживать его по спине, а другой слегка приобнял за плечо. И точно: сидевший в его объятиях мальчишка вновь затрепетал всем телом, после чего мускулы его расслабились. С беззастенчивой нежностью прильнув щекой к чужой шее, он сомкнул руки еще крепче, лишая Цзюнь Буяня возможности пошевелиться.
Ощущая тепло любимого человека, Налань Минчуань, чье тело до этого дрожало от сдерживаемого напряжения и страшного искушения впиться зубами в белую шейку, оставляя на ней багряные следы, наконец полностью расслабился, тоя в этом редком проявлении нежности. Да к черту все эти разговоры о братоубийстве! С самого детства между ними не было никаких братских чувств, и хотя старший принц когда-то, пожалуй, и питал к нему каплю искренности, за минувшие годы от нее не осталось и следа.
Борьба за императорский трон всегда была битвой на смерть. Драконье кресло одно, а претендентов много, и эту игру невозможно окончить простым отказом!
С фанатичным блеском в глазах Налань Минчуань втягивал слабый аромат чужого тела — этот знакомый запах, точно такой же, как и в прежние дни.
Шли дни непрерывного конного перехода. Наконец они добрались до теснины Черного Ветра — Узкого Прохода. Младший отряд издали окинул взглядом крутые утесы по обеим сторонам дороги. Неподалеку начиналось печально известное естественное укрепление под названием Однолинейное Небо: узкая тропа, пролегавшая между отвесными горными пиками, была настолько узки́й, что стоило поднять голову, как небо казалось тонкой ниточкой — отсюда и пошло название. Это было неизбежное место на пути на север. Каждый раз, когда здесь проходили крупные армейские соединения, Южное государство высылало авангард, чтобы обеспечить безопасность дороги, да и в мирное время за стражей прохода следили специально приставленные люди.
Поскольку несколько десятков тысяч воинов молодого генерала Дунго прошли здесь всего три дня назад, никаких происшествий ждать не следовало.
Вернулся разведчик. Выслушав его доклад, младший командир слегка кивнул, развернул коня и, сжав кулаки, почтительно доложил:
— Его Высочество седьмой принц, впереди всё спокойно! Постовые доложили, что отряд молодого генерала Дунго миновал это место еще три дня назад!
Если прежде воины испытывали к седьмому принцу скорее глубокое уважение, чем близость, то за последние дни, деля с ними общую похлебку и кров без капли фальши, разделяя тяготы пути и беседуя с простыми крестьянами в деревнях на пути — будь то даже последний пахарь, к которому принц относился с искренним уважением, — они заслужили всеобщее восхищение, снискав куда более теплую и непринужденную привязанность.
Услышав это, Налань Минчуань переглянулся с Цзюнь Буянем и отдал четкий приказ:
— Разделите весь отряд на три части. Передовой разведотряд и фургоны с провизией объединить в один эшелон, разделив надвое — пусть половина выступает первой. Господин Цзюнь поедет с ними. А я возглавлю арьергард из наиболее проворных и ловких телохранителей. Выполняйте приказ, здесь пересеченная местность, осторожность не помешает.
Младший командир с благодарным поклоном принял приказ, пришпорил коня и помчался передавать распоряжения остальным.
Пусть подчиненные и не понимали до конца, почему седьмой принц потребовал двигаться раздельно, но в крайней осмотрительности Его Высочества не было ничего предосудительного.
Почувствовав, как кто-то берет его за правую руку, Налань Минчуань обернулся и встретился взглядом с полным недоумения и легкого раздражения Цзюнь Буянем. Тот с вопросительным выражением вглядывался в его лицо, искренне не понимая, с какой стати этот парень рвется вперед, ведь раньше они договаривались, что он сможет его защитить!
Хотя Цзюнь Буянь не знал, не изменились ли планы этого человека из-за каких-то скрытых соображений, опасность была вполне реальной. Теперь же, когда он постепенно привык к Налань Минчуаню, он, разумеется, не мог сидеть сложа руки и позволить тому угодить под удар судьбы и получить тяжелые, угрожающие жизни раны. Что же до дочери царя лекарств, с которой тот должен был познакомиться при подобных обстоятельствах... Цзюнь Буянь нахмурился, на мгновение засомневавшись, стоит ли ему позволять главному герою слепо следовать предначертанному пути и истекать кровью ради этого романтического увлечения...
Поскольку по дороге они уже собрали немало армейского зерна, обоз выглядел несколько тяжеловесным. Цзюнь Буянь бросил взгляд на десятки груженых повозок, а затем перевел глаза на крутые горные склоны по обеим сторонам узкой тропы, где в ветвях заунывно свистел лишь ветер, и слегка нахмурился. Да и ладно, в конце концов, главный герой все равно проведет на границе какое-то время, а там они непременно встретятся — например, когда та девушка переоденется в мужское платье, чтобы проникнуть в армейский лагерь в качестве лекаря, и они смогут спокойно развивать свои чувства.
Заметив редкое для того колебание, Налань Минчуань почувствовал, как на душе теплеет. Он привычным жестом поверх поводьев сжал руки Цзюнь Буяня и успокаивающе улыбнулся:
— Учитель, поезжайте вперед. Я уже всё спланировал, со мной ничего не случится!
http://bllate.org/book/21694/2237572
Готово: