Советник Цинь хоть и понёс наказание, но дело об измене и предательстве родины Юэ Фэя и Лян Хунъюй ни в коем случае нельзя оставлять на потом лишь из-за того, что советник Цинь временно отстранён! Пока эти двое не будут уничтожены, Великая Сун не узнает покоя ни на день!
Взгляд Хунли скользнул по стоявленшим ниже чиновникам и упал на нетерпеливую фигуру среди приспешников Цинь Хуэя. Тот спокойно произнёс:
— Раз дело Юэ Фэя уже вынесено на рассмотрение во дворец, сегодня мы разберем его до конца на глазах у всех гражданских и военных чинов. Моци Се.
— Я здесь! — цензор палаты присяжных Моци Се выступил вперед и отвесил поклон. Будучи доверенным лицом Цинь Хуэя, он уже заранее приготовил речь. Сейчас в его глазах мелькнуло торжество, он сделал шаг вперед и громко произнес:
— Докладываю вашему величеству, дело о мятеже Юэ Фэя полностью расследовано мной. Заместитель командующего Армией Юэ Ван Цзюнь лично подал жалобу, заявив, что сын Юэ Фэя Юэ Юнь и военачальник Чжан Сянь тайно переписывались, замышляя мятеж с целью заставить Юэ Фэя вернуть себе военную власть и подорвать основы государственного строя.
Закончив говорить, он достал из рукава свиток с материалами дела и поднял его над головой:
— Это жалоба Ван Цзюня, а также показания Чжан Сяня и Юэ Юня. Всё это — железные доказательства. Во время предварительного допроса, проведенного господином Чжаном Цзюнем, оба во всем чистосердечно признались. Их показания неоспоримы и не содержат ни единой ложи.
— Где же показания? И где сами письма? — допытывался Хунли.
Глаза Моци Се слегка блеснули, он опустил голову и ответил:
— Отвечаю вашему величеству: показания Юэ Юня и Чжан Сяня уже приобщены к делу, только... те самые письма они оба сожгли, поэтому вещественных доказательств не осталось.
— Сожгли? — брови Хунли слегка изогнулись, после чего он спросил: — Раз их сожгли, значит, улик нет. Почему же они признались? Чжан Цзюнь, ты тогда вел допрос, объясни-ка.
Чжан Цзюнь вышел вперед, на его лице застыла неестественная натянутость. Он всегда был в хороших отношениях с Цинь Хуэем и изначально замешан в деле Юэ Фэя. Теперь, когда его назвали по имени, ему поневоле стало не по себе, но он все же стиснул зубы и поклонился:
— Отвечаю вашему величеству: во время допроса в тот день Юэ Юнь и Чжан Сянь сначала упорно все отрицали, но после... после применения пыток они все же признались. Что касается писем, то все действительно было так, как сказал господин Моци: они оказались сожжены, и проверить это невозможно.
Хунли тут же ухватился за брешь в их словах и спросил:
— Раз ты уже признал, что проверить письма невозможно, возникает вопрос: раз тебе известно, что проверить их нельзя, то невозможно отличить правду от лжи и в том, существовали ли они вообще. Иными словами, ты сам не можешь с уверенностью сказать, было ли это на самом деле. Так почему же ты заставил их признаться? Неужели у тебя есть другие доказательства их вины?
Чжан Цзюня от этого вопроса бросило в пот, он заикался:
— Эт... это донос Ван Цзюня, а я лишь вел допрос на основании жалобы...
— Вел допрос на основании жалобы?! — голос Хунли внезапно стал ледяным. — Разве жалоба может служить доказательством? Я скажу тебе так: если ты еще до того, как принудить их к признанию, уже счел их виновными, у тебя непременно должны быть улики! Если же ты заранее не мог подтвердить их виновность, то твое принуждение к признанию не поддается никакому объяснению. Господа, только подумайте: если следователь не знает, виновен ли подсудимый, но силой выбивает из него признание, а затем выносит приговор на его основе — чем они занимаются? Это чистой воды навешивание ложных обвинений на невиновных и умышленное фабрикование судебной ошибки! Досточтимый Чжан! Даже если Юэ Юнь и Чжан Сянь действительно во всем признались, боюсь, это послужит доказательством вовсе не их вины, а того, что ты намеренно сфабриковал несправедливое дело.
С этими словами Хунли взял в руки признания Юэ Юня и Чжан Сяня и произнес:
— Если ты не сможешь предъявить улики, доказывающие их вину *до* применения пыток, то эти два протокола допроса станут доказательством твоей преднамеренной фальсификации дела.
Лицо Чжана Цзюня побелело как мел, ноги подкосились, и он чуть не рухнул на колел. Он открыл рот, но не смог вымолвить ни слова — пытки во время допросов издавна были излюбленным приемом клики Цинь Хуэя, откуда у него могли взяться какие-то доказательства предварительной вины? Так называемый донос был не более чем клеветой, выдуманной Ван Цзюнем по указке Цинь Хуэя. Сам же Чжан Цзюнь от начала и до конца действовал в интересах Цинь Хуэя. Теперь же, когда Хунли несколькими словами вскрыл всю подноготную, он почувствовал, как по спине струится холодный пот, словно он провалился в ледяную бездну. Впрочем, винить его тоже было трудно: кто же знал, что за одну ночь сидевший перед ними государь так резко изменит свой нрав и начнет играть совсем не по правилам? А стоявшие рядом Цзи Сяолань и Хэ Шэнь и вовсе вели себя бесстыднее любых прожженных негодяев.
В тронном зале царила мертвая тишина, даже приспешники Цинь Хуэя не смели больше раскрывать рты понапрасну. Кто бы мог подумать, что император тоже научился пользоваться бесхитростными уловками? Ведь обычно для вынесения приговора хватало одного лишь признания подсудимого, но кто ж знал, что под острым языком этого императора показания, способные погубить обвиняемых, превратятся в улику против самого следователя, сфабриковавшего дело. Однако на душе у всех было радостно! И ведь всё верно: без реальных улик, опираясь лишь на донос и выбивая признания силой, разве можно считать эти показания действительными? Да какое это следствие, это чистой воды стряпание ложных обвинений!
Хань Шичжун резко поднял голову, в его глазах пылал яростный огонь. Повернувшись к Моци Се, он рявкнул:
— Господин Моци! Этот мерзавец Ван Цзюнь — обыкновенный приспособленец и лизоблюд, как можно принимать его донос за чистую монету?! Ты, занимая пост цензора палаты присяжных и ведая надзором, допустил подобное очернение верных подданных — неужели ты не боишься карающего гнева небес?
Моци Се от такого окрика то бледнел, то зеленел, но продолжал упорствовать:
— Не смейте бросаться грязью, господин Хань! Донос Ван Цзюня составлен четко и последовательно, здесь нет ни капли вымысла. Раз Юэ Юнь и Чжан Сянь уже во всем сознались, это неопровержимое доказательство!
— Прекрасно сказано! — Хунли даже похвалил Моци Се. — Раз это железное доказательство, чего же мы ждем? Эй, стража! Взять Чжана Цзюня!
— Взять Чжана Цзюня?!
Этот приказ прогремел подобно раскату грома среди ясного неба во Дворце Чуйгун.
Чжан Цзюнь всем телом задрожал, словно из него разом вытянули все силы, и с глухим стуком рухнул на колени, ударившись о золотые плиты пола. Лицо его было бледным как бумага, губы дрожали, а растерянный взгляд уставился на Хунли, восседающего на троне — так, будто он впервые видел этого государя:
— Ваше величество... за... за что мне кара?
Хунли тут же ответил:
— Об этом надо спросить уважаемого Моци! Он только что сам сказал: раз Юэ Юнь и Чжан Сянь во всем признались, то это железное доказательство! Люди обвиняют тебя в умышленной фальсификации судебного дела и предъявили железные улики! Досточтимый Чжан, ты ведь и сам командовал бесчисленными армиями, надеюсь, ты сможешь с достоинством принять заслуженное наказание, не уронив своего лица и не опозорив род Чжанов.
Во Дворце Чуйгун воцарилась такая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи, а вой зимней бури за окнами казался в несколько раз громче из-за столь внезапного поворота событий.
Чжан Цзюнь пластом лежал на полу, холодный пот насквозь пропитал его чиновничье платье, липко прилипнув к спине. Он беззвучно открывал рот, в горле у него словно застрял комок ваты, и вырывались лишь хрипы. Ещё мгновение назад напускная спесь полностью испарилась, оставив лишь пронзительный, леденящий душу страх — он никогда и помыслить не мог, что сам станет жертвой железных доказательств и превратится в узника.
Моци Се же выглядел так, будто в него ударила молния: вся кровь мгновенно отхлынула от его лица. Его недавние слова о том, что признание — это железная улика, предназначались для того, чтобы окончательно потопить Юэ Фэя и остальных. Кто же знал, что император подхватит эту фразу, направит острие против главного следователя Чжана Цзюня и повесит ярлык железного доказательства на само фабрикование дела! Где же видано такое в поднебесной? Но этот император взял и сделал это. Он умеет черное называть белым, а его язык оказался куда острее, чем у только что выступавших Цзи Сяоланя и Хэ Шэня, и ещё более бессовестным, чем у них.
Цинь Хуэй, стоя на коленях, резко вздрогнул всем телом, напрягшись от пережитого унижения. Он с неверием поднял голову и посмотрел на государя, восседающего на драконьем троне. Разве это тот самый робкий, мнительный Чжао Гоу, которым можно было помыкать как заблагорассудится? Перед ним предстал искусный стратег и безжалостный охотник! Сначала он отправил его в Имперскую тюрьму, втоптав его достоинство в грязь, а затем словами Моци Се схватил Чжана Цзюня, отрубив ему правую руку. Но больше всего поражало другое: казалось ведь, что они не задели ни одной его уязвимой точки! Напротив, все удары пришлись по самым больным местам, но в устах этих троих всё полностью перевернулось! Однако как бы то ни было, на этот раз его застали врасплох. В груди поднялась волна холода, страшнее стужи за окнами дворца — неужели этот государь действительно решил разделаться с ним?
Ван ЦыWэн, Ли Чуньнянь и другие приспешники Цинь Хуэя боялись пикнуть, затаив дыхание. Недавние яростные призывы к расправе словно замерзли у них в горле. Глядя на распростертого на полу Чжана Цзюня, на поселевшего Моци Се и на отправленного «гостить» в Имперскую тюрьму Цинь Хуэя, они чувствовали, как ледяной холод ползет от ступней прямо к макушке. Как же ветер успел перемениться за одну ночь? Эти подвешенные языки Цзи Юня и Хэ Шэня в сочетании с внезапно прозревшим и действовавшим столь решительно государем разили словно несокрушимый клинок, нацеленный прямо в их сердца.
Министры партии войны были одновременно шокированы и обрадованы, в груди у них словно пылал огонь. Хань Шичжун сжал кулаки и тяжело опустил их на колени, а в его глазах вспыхнул взволнованный блеск — сколько лет их пригибали к земле при дворе клика Цинь Хуэя, и вот наконец забрезчила надежда! Он посмотрел на Хунли на троне, переполненный трудно сдерживаемым восхищением: этот государь сумел столь искусно использовать чужую силу, чтобы одного за другим сокрушить подручных Цинь Хуэя! В поблекших глазах вновь зажглись огоньки.
Юэ Фэй стоял на коленях посреди зала, его неизменно прямая спина слегка расслабилась. Глядя на этот неожиданный поворот судьбы и на то, как молодой правитель хладнокровно выстраивает расстановку сил, он испытывал глубокие сомнения: неужели это тот самый Гао-цзун, что дрожал перед Цзинь как перед тигром и подозревал верных полководцев? Но как бы то ни было, каждое слово государя сейчас разрушало сети клеветы и восстанавливало доброе имя преданных слуг. В его глазах мелькнули сложные чувства: недоверие, благодарность и вновь вспыхнувшая надежда на возвращение Центральных Равнин.
А Юэ Юнь и Чжан Сянь чувствовали небывалое облегчение. Они до сих пор помнили всю боль от жестоких пыток Чжана Цзюня, а теперь это стало уликой против него самого. Ничто не могло принести им большей радости.
Лян Хунъюй стояла неподалеку, но, несмотря на путы, расправила плечи, а на ее волевом лице заиграла холодная усмешка. Сначала она переглянулась с Ли Сяоэ, а затем, глядя на перепуганных приспешников Цинь Хуэя, испытала неописуемое торжество. Эти Цзи Юнь и Хэ Шэнь действительно мастера своего дела, а государь оказался куда глубже, чем казалось! Она украдкой подняла взгляд на Хунли, и в ее глазах появилось куда больше уважения — возможно, небо Великой Сун действительно собирается перемениться? Затем она снова встретилась взглядом с Ли Сяоэ, и обе не смогли сдержать улыбок.
Хунли перевел взгляд на Моци Се. Его тон был спокойным, но в нем сквозило непререкаемое величие:
— Цензор Моци, быть может, поведаете нам и о других грехах Юэ Фэя?
Душа Моци Се ушла в пятки: от былого торжества не осталось и следа, сменившись паникой. Собравшись с духом, он попытался сохранить видимость спокойствия и поклонился:
— Ваше величество, Юэ Фэй... у Юэ Фэя есть еще вина за неподчинение указам, стягивание войск, затягивание похода и отказ прийти на помощь в Хуайнани! Это величайшие преступления, расшатывающие основы государства!
— О? — брови Хунли приподнялись. — Неподчинение указам? Затягивание похода? Отказ помочь Хуайнани? Есть ли железные доказательства?
Моци Се торопливо вытянул из кипы бумаг несколько листков и преподнес их обеими руками:
— Прошу ваше величество взглянуть: здесь записан график передвижения войск Юэ Фэя за последние годы. Я проверил его: он неоднократно срывал сроки и нарушал приказы двора. Особенно в прошлом году, когда в Хуайнани сложилась критическая ситуация, двор трижды строжайше приказывал ему выдвинуться на подмогу, но Юэ Фэй, обладая крупными силами, медлил и неделями не сдвигался с места, едва не приведя к краху всю линию обороны Хуайнани. Подобное поведение — это поистине... — Моци Се не посмел договаривать.
— Ваше величество! — Юэ Фэй было попытался возразить, но Хунли прервал его.
— Хватит! — Хунли отнесся к этому с некоторым пренебрежением и продолжил: — Нарушение приказов, упущение времени. С начала войны между Сун и Цзинь подобных случаев было пруд пруди! Если разбираться со всеми подряд, страшно представить, сколько всего всплывет, и в конце концов чистых людей почти не останется. Так что давай больше не поднимать этот вопрос. Раз ни у кого нет вины, ступайте все по домам! Аудиенция окончена!
— Ступайте все по домам! Аудиенция окончена!
И это всё — никакой вины? Что за фокусы? Неужели послышалось? Всего семь слов, словно тяжелый валун, рухнули в пруд Дворца Чуйгун, мгновенно взметнув тысячекратные волны.
Все гражданские и военные чины в зале замерли в растерянности, казалось, у них даже дыхание остановилось на мгновение.
Министры партии войны сначала опешили, а затем их лица озарились диким ликованием. Несколько седовласых сановников задрожали всем телом от волнения, их губы тряслись, а на глаза едва не навернулись слезы — они-то думали, что сегодня день казни Юэ Фэя и Лян Хунъюй, и в самых страшных кошмарах не могли представить, что все обернется столь неожиданным поворотом и они услышат слова «ступайте все по домам»! Хань Шичжун сперва замер, не веря своим ушам, но затем резко выпрямился, уставившись в упор на Хунли, восседающего на троне. Скорбь и тревога исчезли из его глаз, сменившись невероятным, обжигающим жаром. Он приоткрыл рот, желая вознести благодарность за милость государя, но от переполнявших чувств не смог вымолвить ни слова.
Юэ Фэй медленно поднял голову, и его налитые кровью, но по-прежнему пронзительные глаза устремились на императорский престол. В них мелькнуло замешательство, сменившееся глубоким душевным трепетом. Всю жизнь он провел в седле, добиваясь лишь одного — вернуть утраченные земли и защитить Великую Сун, но без всякой вины угодил в темницу под клеймом предателя и пособника врага. И вот теперь легкое, небрежное слово императора «ступайте все по домам» вытащило его прямо из пасти смерти. Но что это за хитрость? Неужели всё по-настоящему? Слишком уж опрометчиво! В горле у него запершило, и он тяжело опустился на колени, ударившись лбом о пол:
— Ваш подданный... благодарит ваше величество за великую милость! — его голос прозвучал с легкой хрипотцей, но твердо и весомо.
Лян Хунъюй расправила плечи, и в ее взгляде, обращенном на Хунли, читалось безграничное восхищение. Она ведь уже смирилась с мыслью отдать жизнь за родину, но никак не ожидала такого спасительного поворота. Она с силой закусила губу, сдерживая бурю в сердце, и переглянулась с Ли Сяоэ — в глазах обеих читалось и облегчение чудом избежавших гибели, и благодарность правителю. Юэ Юнь, Чжан Сянь и остальные плакали от счастья, а звуки их поклонов эхом разносились по всему залу.
В противоположность им, приспешники Цинь Хуэя были поражены громом.
Цинь Хуэй, стоя на коленях, побелел как полотно, силы казалось разом покинули его тело. Он никак не мог взять в толк, как выстроенная им с таким трудом хитроумная паутина была так играючи разрушена Хунли. Брошенная им фраза «ступайте все по домам» пронзила его коварные замыслы острым ножом, лишив опоры всю его власть при дворе. Глядя на казавшегося уставшим, но на деле острого на расправу правителя на троне, он впервые испытал леденящий душу ужас — этот Чжао Гоу больше не был марионеткой в его руках!
Моци Се застыл на месте, зажатый в руке свиток с громким стуком упал на пол, а бумаги разлетелись вокруг, напоминая его собственные разбитые вдребезги надежды. Лицо его посинело, губы дрожали, он хотел было возразить, но понял, что ему нечего сказать. Каждое слово Хунли попадало прямо в цель, а его тщательно подготовленные речи под вопросами императора превратились в жалкую, никчемную шутку.
— Премудро и прозорливо ваше величество! — кто-то первым поклонился Хунли, прощаясь.
Сановники из партии войны очнулись от оцепенения и один за другим последовали его примеру, дружно выкрикивая:
— Премудро и прозорливо ваше величество! Да здравствует император, десять тысяч лет, десять тысяч лет!
Гул голосов разносился под сводами Дворца Чуйгун, заставляя пламя свечей раскачиваться из стороны в сторону, и даже завывания зимней бури за окном словно притихли под натиском этого величия.
После окончания аудиенции снег все еще не прекращался. Переодевшись в повседневную одежду, Хунли вновь сел в крытую синей тканью повозку и тихо направился к Резиденции Цзи.
Стоило переступить порог главного зала, как в лицо повеяло теплом и ароматом чая. Цзи Сяолань и Хэ Шэнь уже ждали там, а Ду Сяоюэ, Лу Линьлан и Цяньцзянь собрались вместе, их лица светились нескрываемым воодушевлением.
— Третий брат Хуан, сегодня во дворец просто загляденье! — первой подбежала Ду Сяоюэ, ее голос звучал с нескрываемым восхищением. — Учитель и второй братец довели старого вора Цинь до полусмерти, да еще и за пару фраз упрятали его в Имперскую тюрьму! Поди он теперь сам не понимает, от чего помер!
Лу Линьлан подала Хунли чашку горячего чая и с нежной улыбкой произнесла:
— Самым величественным был третий брат! Перед лицом сфабрикованных кликой Цинь Хуэя улик третий брат парой слов повернул все обвинения против них самих. Просто загляденье!
Цяньцзянь тоже добавила:
— И всё же спасибо третьему братцу, что разрешил нам пойти поглазеть на представление возле Дворца Чуйгун. Если бы мы пропустили этот спектакль, то жалели бы до конца дней.
Цзи Сяолань улыбнулся:
— Хоть приспешников у Цинь Хуэя и много, но после этого удара их ряды охватит паника. Первый шаг мы сделали твердо и уверенно.
Хунли взял чашку, и тепло постепенно прогнало суровость тронного зала. Обведя взглядом собравшихся, он громко произнес:
— Это только начало. Цинь Хуэй хоть и угодил пока в Имперскую тюрьму, его подельники еще на свободе, а корни не подрублены. Чтобы всё перестроить, твой Павильон Чистого Ветра, Старый Цзи, и торговая лавка тебя, Хэ-эр, должны будут связаться с уже уехавшими по домам старыми соратниками!
Цзи Сяолань и Хэ Шэнь хором отдали приказ:
— Смиренно повинуемся воле государя!
Хунли продолжил:
— Но это дела грядущих дней. Скоро прибудут послы из Золотой Империи Цзинь, тогда мы разыграем еще одно хорошее представление.
Метель в Линьане слегка утихла, и солнце пробилось сквозь легкие облака, озарив покрытые снегом карнизы и отразившись холодноватым блеском. Алые ворота усадьбы Юэ Фэя были приоткрыты, снег перед крыльцом расчищен, оставив лишь два неглубоких следа от колес, что придавало дому давно утраченное оживление.
Хотя после избавления от опалы во дворец Юэ Фэй вернулся не сразу, он все же обрел свободу. Вернувшись домой, он тут же вызвал лекарей для осмотра, семья была в сборе, и камень с души наконец упал. Вспоминая странное поведение государя на троне и поддержку Хань Шичжуна, он чувствовал себя растерянным, а потому отправил людей с посланием, приглашая семью Хань Шичжуна на скромный домашний обед.
Ближе к полудню Хань Шичжун вместе с Лян Хунъюй появились на пороге, ступая по остаткам тающего снега. Юэ Фэй уже ждал у входа. Увидев облаченного в повседневное платье Хань Шичжуна — его лицо было обветренным, но взгляд горел огнем, — а также шедшую за ним Лян Хунъюй в простом светлом платье, в чертах лица которой по-прежнему угадывалась непреклонная решимость, и детвору, с любопытством озирающуюся по сторонам, он сложил руки в приветствии и с улыбкой произнес:
— Брат Лян-чэнь, сударыня, вы проделали долгий путь.
— Полно тебе, Пэн-цзю, к чему эти церемонии? — Хань Шичжун хлопнул его по плечу с довольно ощутимой силой, в которой сквозила радость чудом выживших. — Выпить с тобой вот так снова — дело нелегкое.
Лян Хунъюй тоже выступила вперед с поклоном, ее звонкий голос разнесся по двору:
— Генерал Юэ, всем, что случилось во дворец, мы обязаны... — она не успела договорить, как Хань Шичжун остановил ее взглядом: при нынешней шаткой обстановке при дворе о многом пока не стоило распространяться за стенами дома. Поняв намек, она улыбнулась: — Не будем о делах, сегодня поговорим лишь о семейном.
Юэ Фэй провел гостей через внутренний двор, где под снежными шапками на ветвях ярко алели цветы красной сливы, источая тонкий аромат. В главном зале жена Юэ Фэя Ли Сяоэ уже расставила угощения вместе со служанками. Увидев гостей, она поспешила навстречу, чтобы засвидетельствовать свое почтение.
Усевшись за столы, Юэ Фэй лично наполнил чашу Хань Шичжуна вином, поднял свою и произнес:
— Брат Лян-чэнь, сударыня, за вашу великую доброту не отблагодарить словами. Эта чаша за вас.
Хань Шичжун осушил ее до дна и с глухим стуком поставил кубок на стол:
— Пэн-цзю, мы столько лет служили вместе, к чему эти формальности? Только вот этот Цинь Хуэй хоть и заперт пока в Имперской тюрьме, его приспешники все еще рыщут в тени, так что впредь тебе следует быть осторожнее.
Его брови сошлись на переносице:
— А поведение государя и впрямь выглядит странным. Раньше он во всем слушался Цинь Хуэя, с чего бы ему вдруг...
Лян Хунъюй перехватила инициативу, ее взгляд стал острым:
— По-моему, этот государь словно сам не свой. Раньше при виде приспешников Цинь Хуэя он дрожал как заяц, а на том заседании в зале каждое его слово било точно по больным местам Цинь Хуэя. Даже господин Цзи и господин Хэ действовали так, будто получили тайное указание, и затыкали рты этой клике на каждом шагу.
Юэ Фэй молчал, его палец легонько касался края чаши. Он вспомнил того «государя» на драконьем троне, который, несмотря на усталость во взгляде, смотрел зорко, словно сокол, и вел допрос с железной логикой — совсем не так, как описывали слухи о его малодушии. В душе росло множество вопросов, на которые не находилось ответов, и он мог лишь вздохнуть:
— Как бы то ни было, временное избавление от напасти — уже великая удача. Только вот Армия Юэ...
При упоминании Армии Юэ голос его упал. За последнее время сторонники Цинь Хуэя успели растащить армию по частям: военачальников разослали по глухим углам или вовсе отправили в отставку, и многолетний труд оказался почти полностью разрушен.
Хань Шичжун похлопал его по плечу и твердо произнес:
— Не тревожься, Пэн-цзю, пока мы живы, у нас еще будет шанс собрать всё воедино. Я уже велел людям тайком разыскать твоих бывших подчиненных, лишь бы они были целы, а со временем мы непременно сойдемся вновь.
На следующий день во второй половине дня снежная буря в Линьане немного утихла, и солнце пробилось сквозь облака, осыпая заснеженные крыши мириадами золотых искр. В теплых покоях заднего двора Резиденции Цзи ярко горел древесный уголь, разгоняя остатки зимней стужи.
Ду Сяоюэ с самого утра отправила людей пригласить Ли Сяоэ и Лян Хунъюй, и теперь сама подливала свежесваренное сливовое вино в глиняный горшочек на жаровне, отчего густой винный аромат смешивался с тонкими нотками фруктов, наполняя комнату уютом.
http://bllate.org/book/22739/2409398
Готово:
