Один из местных мужиков, разоренных семьей Цзян до продажи собственных детей, закричал: В объявлении же сказано: после уплаты зернового налога всё остальное остается крестьянам! А семейка Цзян тогда забирала половину урожая в качестве арендной платы да вечно придумывала всякие поборы! Неужели императорский двор может быть хуже семьи Цзян?
После этих слов все замолчали. И впрямь, разве может быть что-то хуже тех землевладельцев и богатеев?
Спустя несколько дней чиновники Управления общественных земель отправились в деревни с мерными инструментами, чтобы проводить подворную регистрацию и распределять поля по числу душ и работников. Семена и сельскохозяйственный инвентарь доставили вовремя, а пожилых крестьян даже пригласили поделиться с остальными опытом и секретами земледелия.
Ван Эр, арендатор из Сучжоу, получил три му заливных полей. Сжимая в руках новенький инвентарь и глядя на блестевшие под водой рисовые всходы, он покраснел от слез: Прожив больше половины жизни, я и не думал, что дождусь такого счастья... Пусть эти поля не мои, но выращенное зерно, излишки которого можно отложить сыну на невесту, того стоит!
Рыбакам из Минчжоу достались холмистые земли у моря. Управление общественных земель направило туда мастеров, которые научили их укреплять дамбы и выращивать засухоустойчивые зерновые культуры. Поглаживая только что полученную мотыгу, старый рыбак пробормотал: Двор и правда хочет, чтобы мы зажили хорошей жизнью...
Весть разнеслась повсюду, и простолюдины Цзяннани обрели наконец душевный покой. Бродяги, прежде скитавшиеся на чужбине, услышав, что на родине появились свободные наделы, потянулись обратно. На общественных полях вскоре зазеленели густые посевы, на межах то и дело мелькали суетящиеся люди, а на смену прежним проклятиям и жалобам пришли радостные голоса и смех.
В Зале Радостного Сердца в Линьане Хунли читал поданный Управлением общественных земель доклад, где говорилось: Народ усердно трудится на земле, летний урожай растет на зависть, — и уголки его губ тронула улыбка.
Хэ Шэнь тут же произнес: Ваше Величество, теперь, когда в Цзяннани царит порядок и можно ожидать надежных налоговых поступлений, фундамент новой политики можно считать прочно заложенным.
Цзи Сяолань также добавил: Стоит лишь внедрить систему общественных земель, как сердца народа обратятся к трону, и даже если в будущем объявятся негодяи, пожелавшая замутить воду, у них не останется никакой опоры.
Хунли отложил доклад и устремил взгляд на север: Успокоив Цзяннань, следующим шагом мы займемся подготовкой войск. После осеннего сбора урожая, когда зерна будет вдоволь, настанет пора... Что ж, посмотрим, какие вести подаст север!
Цикады за окном трещали всё громче, словно выстукивая увертюру к грядущему северному походу. А на общественных нивах Цзяннани тяжелые колосья риса наливались под солнцем, накапливая неисчерпаемую силу для возрождения Великой Сун.
В глубинах тюрьмы Управления императорского города.
Чжан Цзюнь уже несколько месяцев сжимался в углу мрачной камеры, и его некогда спесивая и деспотичная спесь давно сошла на нет. Когда тюремщик отворил тяжелую дверь, он едва смог вынести дневной свет и, спотыкаясь, был доставлен в Зал Радостного Сердца.
Внутри зала Хунли восседал за императорским столом, а по обе стороны от него стояли Цзи Сяолань и Хэ Шэнь. Воздух был пропитан ароматом амбры, но это не могло заглушить витавшее в тишине предчувствие расправы.
Грешный подданный Чжан Цзюнь, приветствует Ваше Величество. Чжан Цзюнь рухнул на колени, припав лбом к полу.
Хунли молчал, позволяя ему так и стоять на коленях. В помещении было тихо настолько, что казалось, будто слышно, как осыпается пепел благовоний.
Долгое время спустя Хунли поднялся со своего места и неторопливо спустился по ступеням: В первый год Цзинкан ты вместе с генералом Цзун Цзэ защищал Бяньлян, трое суток напролет отчаянно сражаясь с чжурчжэнями, и не отступил, даже когда стрела пробила тебе руку. Каким же удальцом был тогда Чжан Цзюнь?
Чжан Цзюнь поднял голову, в его глазах блеснули мутные слезы.
На третий год Цзяньянь ты держал Минчжоу, отбив силами восьми тысяч истощенных воинов двадцатитысячную армию чжурчжэней и срубив три тысячи голов врагов. Каким же верным и доблестным был тогда Чжан Цзюнь?
Хунли приближался шаг за шагом: А что теперь? Жажда наживы, оговор верных слуг отечества, стремление уничтожить саму опору государства! Чжан Цзюнь, ответь мне, что превратило тебя в такое чудовище?
Грешный подданный... — Чжан Цзюнь задохнулся от слез, не в силах продолжить.
Десятки тысяч му плодородных земель в Цзяннани? — сурово бросил Хунли. — Или ежедневный золотой дождь от соляных промыслов? А может, погоня за безмятежным покоем и страх перед железной конницей чжурчжэней?
Он свысока глядел на этого некогда прославленного полководца: Я ведь тоже знаю: если бы Юэ Фэй погиб, а Хань Шичжун был отправлен в отставку, главнокомандующим трех армий стал бы ты. Кто стоит за твоей спиной — и ты, и я прекрасно понимаем. Но думал ли ты о том, что если Юэ Фэя и Хань Шичжуна не станет, сможешь ли ты один сдержать натиск чжурчжэньской конницы? И если чжурчжэни уничтожат Сун, долго ли удастся тебе сберечь твое баснословное богатство?
Чжан Цзюнь затрясся всем телом, заливаясь слезами.
Хунли повернулся и вернулся на свое место, его тон немного смягчился: Помнилая твои былые заслуги, я не стану тебя казнить.
Чжан Цзюнь резко вскинул голову, и в его глазах мелькнула искра надежды.
Но дело о ложном обвинении Юэ Фэя прогремело на весь мир, и я обязан дать ответ всему свету. Потому смертной казни ты избежишь, но наказания за прегрешения — нет. Хунли произнес веско: Лишить тебя всех чинов, титулов и конфисковать имущество. Все твои плодородные земли и соляные промыслы полностью отойти в казну на нужды северного похода.
Краска мгновенно сошла с лица Чжан Цзюня, губы беззвучно зашевелились. Конфискация имущества была, конечно, лучше топора палача, но потерять нажитое за полжизни богатство и роскошь в один миг — это наказание словно выдернуло у него позвоночник.
Заметив выражение боли на его лице, Хунли продолжил: Я знаю, что лишиться накопленного за полжизни добра в одно мгновение тяжело для кого угодно. Но я уже сказал: дело Юэ Фэя требует ответа перед народом. Шум поднялся огромный, многие воины в армии и простые люди давят на меня. То, что я сохранил тебе жизнь, — уже великая милость.
Чжан Цзюнь пал ниц и долго не мог подняться. Каждое слово Хунли разило словно нож, вскрывая самую сокровенную алчность и страх на дне его души. Те прекрасные поместья, плодородные земли и горы золота когда-то были той самой спокойной гаванью, которую он выменял ценой полувековых войн, а теперь они превратились в улики, пригвоздившие его к позорному столбу.
Грешный подданный... благодарит Ваше Величество за дарование жизни. Голос его звучал хрипло, будто выжатый из потрескавшейся земли. Золото и серебро пропало — можно нажить снова, власть утеряна — пока жив, остаются шансы на перемену участи. Но само слово славный полководец было запятнано навсегда, а гордость воина он растоптал своими же руками в грязь. Сейчас это бездонное унижение ранило его сильнее, чем утрата богатства, бросая в ледяную бездну.
Видя его состояние и понимая, что момент настал, Хунли сменил тон: Тебе не стоит убиваться так сильно. Ныне народное благосостояние подорвано, всё требует наведения порядка, а в преддверии войны нужны средства на содержание армии, казна же пуста. Не имея иного выхода, я был вынужден обратиться за помощью к влиятельным кланам. Юэ Фэй, Хань Шичжун, Лю Ци, У Линь, Чжао Динь и Чжан Дэюань — все они уже пожертвовали двору большую часть своего имущества, и многие знатные роды Цзяннани также откликнулись на призыв. Все они понимают трудности двора, и я верю, что ты тоже способен понять.
Чжан Цзюнь резко поднял голову, и в его потухшем взоре сперва отразилось недоумение, за которым тут же вспыхнул огонек. Он не был глупцом: слова императора, звучавшие как упрек, на самом деле указывали ему едва заметный путь к спасению. Если такие люди, как Юэ Фэй и Хань Шичжун, согласились пожертвовать имущество, то если он, Чжан Цзюнь, последует их примеру, даже конфискацию можно преподнести как добровольный вклад на военные нужды. Пусть потеряны богатства, но... быть может, удастся спасти хотя бы крупицу разбитой вдребезги чести перед лицом всего мира и оставить в сердце императора крошечное зерно искупления вины службой?
При этой мысли терзавшие его стыд и отчаяние словно дали трещину. Он тяжело ударился лбом о пол, и в голосе его вновь появилась сила — он все еще хрипел, но в нем уже не было мертвенности: Грешный подданный... заблуждался! Подданный готов... готов пожертвовать все свое имущество на военные нужды, чтобы искупить хотя бы малую толику прошлых прегрешений! Прошу лишь об одном... дайте подданному шанс, пусть даже рядовым пехотинцем в войске, я хочу... я хочу снова сражаться на поле боя!
В этих словах было пополам искренности и продиктованной спешкой хитрости. За полжизни в седле боевой дух в нем еще не угас до конца, будучи лишь глубоко зарыт под слоями жажды власти и наживы; теперь же, когда Хунли содрал с него шкуру вместе с мясом, сквозь боль пробилось давным-давно забытое жжение. Главное — он понял намек императора: правителю была нужна не его жизнь и даже не столько его богатство, сколько жест — ответное движение, способное успокоить армию и народ и вернуть эту пешку на доску.
Хунли смотрел на него пронзительным, ничего не выражающим взглядом, а его пальцы легко постукивали по столу. Звук этот гулко разносился по тишине зала, отзываясь в самом сердце Чжан Цзюня ударами молота.
Лишь спустя долгое время Хунли медленно заговорил, и тон его звучал загадочно: Пехотинцем? Когда-то ты, Чжан Цзюнь, командовал десятками тысяч воинов. Отправлять тебя в рядовые пехоты тоже было бы неправильно. Ступай-ка на несколько лет правителем в Янчжоу! Если проявишь себя хорошо, я найду тебе другое применение. Да, чуть не забыл! У твоего рода Чжан немалая семья, которую нужно содержать. Отдав все имущество до последнего гроша, твоим близким не на что будет даже купить еды. Я велел обустроить для тебя кое-какое дело в Янчжоу, так что твои родные смогут вести там торговлю и жить на это. Кроме того, жалую тебе десять тысяч лянов серебра, чтобы избавить твою семью от нужды.
Чжан Цзюнь замер, в его голове вихрем пронеслись мысли. Правитель Янчжоу — пусть далеко не столь великий пост, как прежняя должность главы ВЧУ, но это тучные земли Юго-Востока и ключевой регион для проведения новой политики государя. Никакая это не ссылка, это проверка, а возможно... и шаг к возвращению на службу. А обещанные десять тысяч лянов и торговое дело — не просто проявление жалости, император прямо говорит: о твоей семье я позабочусь, но ты должен доказать свою ценность в Янчжоу.
Грешный подданный... благодарит за великую милость государя! На сей раз лоб Чжан Цзюня вновь коснулся пола, а в голосе звучал уже не просто страх, а дрожь от вырвавшегося из небытия спасения и тяжелое прозрение. Он уловил скрытый в стуке пальцев по столу гнев и милосердие. Грозный гром уже разрушил его прежние заблуждения, а теперь на него пролился дождь, дарующий последний шанс.
Вставай. Хунли заговорил чуть мягче: Янчжоу — место стратегическое. Народная жизнь, водные пути и даже твои старые связи с кое-кем — тебе всё это хорошо знакомо. Мне нужен тихий, послушный и умелый Янчжоу. Я хочу, чтобы земельная реформа со слиянием подушного налога в земельный началась именно оттуда и дала результаты. Что до старых знакомств и прежних связей... — Взгляд Хунли стал острым, как клинок, пронзая его насквозь. — Ты ведь знаешь, как с ними поступить.
Чжан Цзюнь поднялся на ноги, заложив руки за спину и выпрямив спину: Будьте спокойны, Ваше Величество, подданный... то есть этот слуга непременно искупит вину, будет честно служить в Янчжоу, со всем усердием проводить новую политику и оборвет все неподобающие связи, чтобы отблагодарить вас за второе рождение!
Помни то, что ты сегодня сказал. Хунли махнул рукой: Цзи Сяолань, проводи его и введи в курс всех дел Янчжоуской управы. Хэ Шэнь, проследи, чтобы обещанные дела и серебро для Янчжоу были переданы без задержек.
Слушаемся. — В один голос отозвались Цзи Сяолань и Хэ Шэнь.
Цзи Сяолань вывел Чжан Цзюня из Зала Радостного Сердца. Снаружи слепило солнце, и Чжан Цзюнь на мгновение прищурился, чувствуя себя так, словно родился заново. Цзи Сяолань не стал говорить лишнего, лишь коротко обронил: Господин Чжан, прошу за мной. Обстановка в Янчжоу и ожидания государя от новой политики — обо всем этом мне нужно поведать вам в деталях.
Глядя вслед удаляющемуся с Цзи Сяоланем Чжан Цзюню, Хэ Шэнь приблизился к императорскому столу и тихо произнес: Ваше Величество, этот Чжан Цзюнь... и впрямь будет полезен? Корни его в Цзяннани глубоки, и оборвать связи с тамошними сильными кланами или даже с советником Цинь ему будет ох как непросто.
Да уж! Третий брат Хуан! — Ду Сяоюэ неизвестно откуда снова выросла перед ними. — Этот Чжан Цзюнь — человек скверный, иначе почему у храма Юэ Фэя он стоял на коленях рядом со старым вором Цинь Хуэем?
Хунли сделал глоток из чашки, смакуя чай, и его взгляд потемнел: Он алчен, я знаю. Он боится смерти — это мне тоже ведомо. Но еще больше он страшится бесславия и гибели своего рода. Теперь, когда я оставил ему лазейку и при этом держу на крючке улики, он лучше кого бы то ни было понимает исход предательства. Янчжоу — это и гнилое болото, и пробный камень. Лучшего кандидата для того, чтобы всколыхнуть оставшуюся на дне Цзяннани муть, не сыскать. Если справится — я не намерен зарывать его таланты в землю, обеспечу ему по меньшей мере сытную старость; а если затеет недоброе... — Хунли поставил чашку на стол, издав глухой стук. — В той коробке с обвинениями для него найдется подходящее место.
Хэ Шэнь мгновенно всё понял и с улыбкой произнес: Мудрость Вашего Величества безгранична. Этим мы разом и успокоим армию, требующую сурового наказания, и дадим ответ народу, и утилизируем старый хлам, заставив Чжан Цзюня грызть за государя янчжоуский гранит. А заодно... застрянет костью в горле советника Цинь.
Спустя несколько дней Чжан Цзюнь налегке тайно покинул столицу и отправился к месту службы в Янчжоу. Перед отъездом он нарочно заехал в поместье Юэ и долго стоял на коленях у ворот, вымаливая прощение. Юэ Фэй не вышел к нему, велев передать через Юэ Юня: Прошлое ушло, надеюсь, господин префект проявит благоразумие и поставит государственные интересы выше всего. Чжан Цзюнь трижды ударился лбом о землю у закрытых дверей и с мрачным сердцем тронулся в путь. Об этом в Линьане шептались долго: одни хвалили великодушие маршала Юэ, другие гадали о планах императора. Но как бы то ни было, участь Чжан Цзюня действительно успокоила многих недовольных ветеранов в армии.
Город Янчжоу вскоре встретил нового необычного правителя. Прибыв на место, Чжан Цзюнь повел дело жестко и решительно: первым делом он нанес удар по старым застарелым земельным книгам, вместе с новым помощником префекта и чиновниками фискального ведомства лично выехал в деревни на замеры, не щадя местных богатеев, вздумавших чинить препятствия. Он даже поднял несколько старых дел и под предлогом захвата казённых земель и утаивания налогов сурово расправился с несколькими влиятельными кланами, замешанными в связях с учениками Цинь Хуэя. Стремительность и непреклонность такого подхода привели в полное замешательство тех, кто ожидал от него сентиментальности и снисходительности.
Весть долетела до Линьаня. В Зале Радостного Сердца Хунли, глядя на секретное донесение от Цзи Сяоланя, легко улыбнулся: Похоже, он действительно ухватился за эту соломинку.
Император проявил милость и грозность одновременно, как же Чжан Цзюню не стараться изо всех сил? — заметил Цзи Сяолань. — Только при таком раскладе тайные ставленники советника Цинь в Янчжоу и по всей Цзяннани понесут серьезные потери, и Цинь Хуэй наверняка этого так не оставит.
Я только рад, если он зашевелится. Хунли бросил донесение на угли и проследил, как оно свернулось и занялось пламенем. — Стоит ему шевельнуться, как я тотчас узнаю, какие еще змеи и крысы прячутся в норах, чтобы вымести их разом. Передать указ: похвалить префекта Янчжоу Чжан Цзюня за усердие в делах, пожаловать ему две тысячи лянов золота. Раз уж этот малый так любит звонкую монету, я удовлетворю его страсть, но с той поры пусть забудет дорогу к казнокрадству.
Этот указ еще крепче привязал Чжан Цзюня к колеснице новой политики и толкнул его на еще более острое противостояние со старыми влиятельными кругами Цзяннани. В то же время Хунли использовал этого вставшего на путь исправления человека как клинок, посылая всем чиновникам четкий сигнал: прошлые прегрешения не есть нечто непростительное, главное — готовность верой и правдой послужить двору и государю в проведении новых реформ, искупив вину кровью и потом.
На шахматной доске Цзяннани потускневшая было фигура по легкому мановению руки Хунли заняла новое ключевое поле. Партия стала еще сложнее и опаснее. А взгляд императора уже перешагнул через туманные дожди Цзяннани и устремился на самый север, где в союзе между Золотой Империей Цзинь и Си Ся уже отчетливо пахло клинками и броней. Он знал, что времени на упорядочение внутренних дел Великой Сун у него оставалось совсем немного.
Цзиньский император Си-цзюнь восседал на драконьем троне в императорском дворце Чжунду и, слушая донесение Ваньянь Учжу, едва сдерживал радость на лице. Он легко постукивал пальцами по подлокотнику трона, а в глазах его горела жажда броска на Центральные Равнины.
Учжу, ты потрудился на славу! — с ноткой возбуждения произнес цзиньский император. — Если нам удастся единым махом сокрушить южную династию, владения Великой Цзинь расширятся на десятки тысяч ли, а великое дело наших предков засияет во всем блеске!
Ваньянь Учжу низко поклонился: Мудрость Вашего Величества не знает равных! Я уже заключил союз с Си Ся, они готовы выставить пятнадцать тысяч воинов и вместе с нашей тридцатитысячной... кхм, с нашей тридцатитысячной конницей встать лагерем на границе, чего с лихвой хватит, чтобы связать по рукам Юэ Фэя и прочих южных полководцев. Южные страны тоже дали свое согласие: до наступления осени они нанесут удар по южным рубежам Южной Сун. К тому моменту южане не смогут защитить себя ни спереди, ни сзади, и Линьань станет легкой добычей!
Цзиньский император кивнул и обвел взглядом собравшихся в зале сановников: Что думаете, господа, осуществим ли этот план?
Член императорского клана Ваньянь Цзунпань вышел вперед и сказал: Ваше Величество, замысел маршала Учжу поистине превосходен! После всех потрясений государственная мощь южан и так истощена, а теперь им грозят клещи с севера и юга, так что выстоять им не удастся. Только... тот южный император Чжао Гоу в последнее время ведет себя весьма странно, тут кроется подвох, следует соблюдать осторожность.
Ваньянь Учжу презрительно фыркнул: Вы излишне тревожитесь. Этот Чжао Гоу лишь случайно добился своего, временно удержав положение с помощью дешевых фокусов. Войска южан и без того ограничены, север привязан союзными армиями нашей Цзинь и Си Ся, а с юга на них нападут другие государства — будь у него хоть семь пядей во лбу, судьбу не повернуть!
Хамичи тоже шагнул вперед: Ваше Величество, слова господина Ваньянь Цзунпаня не лишены смысла, но мы подготовились основательно. Все южные царства алчны и забывают о чести за выгоду — получив дары от нашей Цзинь, они изо всех сил помогут нам в этом деле. А объединенные силы нашей империи и Си Ся встанут на границе столь внушительным лагерем, что Юэ Фэй и другие генералы даже не посмеют легкомысленно разделить войска для похода на юг. Как только на юге Южной Сун вспыхнет смута, наши отборные отряды нанесут удар и одержат полную победу.
Услышав это, цзиньский император больше не сомневался и громко произнес: Хорошо! Быть по плану Учжу! Пусть Си Ся немедленно выставит пятнадцать тысяч воинов на соединение с нашей конницей у границ и держит войска в полной боевой готовности. А послов южных царств одарить щедрыми дарами и приказать действовать по уговору без задержек!
Слушаемся! — в один голос отозвались сановники.
За стенами дворца сияло яркое солнце, но оно не могло согреть амбиции и расчеты, таившиеся в глубоких покоях. Ваньянь Учжу вышел из главного зала и, бросив взгляд на юг, тронул губы торжествующей улыбкой. Ему уже чудилось, как копыта чжурчжэньской конницы топчут улицы Линьаня, а Чжао Гоу молит о пощаде, стоя на коленях.
В разгар лета двенадцатого года Шаосин в императорском лагере гвардии за стенами Линьаня пестрели знамена и звенел доспех к доспеху. После месяцев строжайшей муштры эта переродившаяся гвардия незаметно выросла до двадцати пяти тысяч человек и, по утвержденным Хунли уставам, делилась на три знамени — Желтое знамя с каймой, Желтое знамя и Чисто-белое знамя. Каждое знамя насчитывало более восьми тысяч воинов, вооруженных новейшими латами и отменным оружием. Казармы стояли в идеальном строю, и даже сушащаяся форма источала строгую воинскую подтянутость.
В Зале Радостного Сердца вился легкий дымок благовоний, резко контрастируя с летним зноем за окном. Хунли держал в руках только что доставленное из Павильона Чистого Ветра секретное донесение, и его палец тяжело скользнул по пожелтевшей бумаге, выбивая строчки: Объединенные войска Цзяочжи, Дали и Тямпы сосредоточились у границ Юнчжоу числом более ста тысяч. Уголки его рта скривились в холодной усмешке.
А вот и явились. Он швырнул донесение на стол, и сандаловая крышка глухо отозвалась на удар. — Этот ход Ваньянь Учжу считает безупречным. Жаль только, он просчитался: изначально это была хитрость с обратным замыслом.
Цзи Сяолань стоял у песчаной карты, проводя пальцем вдоль южной границы Великой Сун, и, подняв глаза, произнес: Третий господин мудр. Они думают, что юг пуст, но на деле восемь тысяч бойцов Желтого знамени давно двинулись тайком на юг и сейчас наверняка уже достигли Гуйчжоу, всего в трех днях пути от Юнчжоу. Его палец тяжело опустился на карту: Здесь и станет их могила.
Хэ Шэнь бережно держал пачку счетоводных книг, на его лице застыла привычная улыбка, но в глазах таился расчет: Этот раб уже велел Хэшэнъюаню подготовить провиант и снаряжение в Гуйчжоу и Рунчжоу, а транспортные команды господина Чжан Цзюня уже в пути. Все почтовые станции вдоль дороги перешли к людям из Павильона Чистого Ветра, так что сбоев не будет. Семьи генералов Ли Сяньчжуна и Ян Цуньчжуна также размещены в безопасности, так что в грядущей битве они выложатся без остатка.
Хунли поднялся со стула, подошел к песчаной карте и, обведя взглядом область, отмеченную как Южное пограничье, произнес хрипло: Южные государства — лишь чужие мечи в руках Ваньянь Учжу. Я намерен не просто сломать этот клинок, но и отрубить руку, которая его держит. Цзи Юнь.
Я здесь. — Цзи Сяолань почтительно поклонился.
Я назначаю тебя главнокомандующим, в звании имперского посланника и генерального уполномоченного по делам южного похода. Возглавь восемь тысяч воинов Желтого знамени и немедленно выступай к Юнчжоу. — Голос Хунли звучал с непререкаемым величием: Помни: мне нужно не отступление врага, а его полное поглощение. Цзяочжи, Дали, Тямпа, и даже Паган с Ангкором — все они должны войти в состав Хуася.
В глазах Цзи Сяоланя сверкнула острая искра, и он низко опустился в поклоне: Слушаюсь! Подданный не посрамит высокое доверие Вашего Величества!
Ду Сяоюэ, Лу Линьлан. — Хунли повернулся к девушкам, стоявровавшим рядом.
Здесь! — Ду Сяоюэ была облачена в походный костюм, а у пояса болтался короткий меч, отчего при каждом движении веяло ветром. Лу Линьлан по-прежнему носила простое, но изящное платье, под которым трудно было не заметить стальную решимость в глазах.
Отправляйтесь в поход вместе с армией для охраны. Все осведомители Павильона Чистого Ветра на юге будут подчиняться вашим приказам. — Хунли посмотрел на них обеих.
Хунли кивнул и перевел взгляд на Хэ Шэня: Поставки провидента и оружия не должны прерываться ни на миг.
http://bllate.org/book/22739/2409417
Готово:
