Лу Ци своим толкованием долга перед страной и семьей глубоко затронул душу Лу Цзунъюя. Причем, можно сказать, коснулся самых сокровенных и болезненных струн его души. Именно поэтому во сне Лу Цзунъюй невольно вздрогнул всем телом — от этого содрогания он и проснулся. Посмотрев на часы и убедившись, что еще рано, а поскольку это были выходные, он взял телефон, открыл свою страницу в социальной сети и невольно вновь позвал Лю Сянъин.
[Отреченный слуга Шэнь-цзуна]: Муа, демоница, чем занимаешься? Я не могу уснуть, вот взываю к тебе всем сердцем, с нетерпением жду ответа. Не могла бы ты удостоить меня своим драгоценным вниманием и поболтать со мной в это бессонное утро?
Сообщение Лу Цзунъюя ушло, но долгое время ответа не было. Вздохнув, он воспользовался функцией «потыкать». Пришлось ткнуть три раза, прежде чем пришел ответ.
[Зеленый цветок в армии]: Ты, вонючий Маду Мэнмэн, чего не спишь?
[Отреченный слуга Шэнь-цзуна]: Скучаю по тебе. Ты была в моих снах, и, открыв глаза, я снова вижу тебя. Из-за того, что я скучаю, я не могу уснуть этой ночью. А раз мою бессонницу вызвала ты, тебе и придется меня успокоить, чтобы я мог уснуть.
[Зеленый цветок в армии]: Как ты всегда находишь для себя выгоду? Ты не можешь уснуть, а я должна тебя убаюкивать? А я вчера весь вечер вспоминала, как мы провели день, и почти всю ночь глаз не сомкнула. Кто же утешит мою бессонницу?
[Отреченный слуга Шэнь-цзуна]: Муа, демоница, твои слова звучат слишком властно и несправедливо. Я не могу уснуть, потому что мое сердце переполнено, до краев наполнено тобой. Ты — причина моей бессонницы, так что если не ты будешь нести ответственность, то кто? А твоя бессонница вызвана твоими же собственными воспоминаниями. Так что неси ответственность за себя сама, это закон природы.
[Зеленый цветок в армии]: Маду Мэнмэн, по-моему, тебе не стоит больше называться Отреченным слугой Шэнь-цзуна, называйся ты... называйся ты... называйся ты... Подожди, дай подумать. Называйся Пожирающий небеса! По-моему, это имя тебе очень подходит. С такой легкостью врешь, даже щеки не краснеют, и сердцебиение не частит.
[Пожирающий небеса]: Ладно, хорошее имя, мне нравится. Хотя дело не в имени, а в том, что мне нравится та, кто его придумала. Хорошо, так и будет, отныне без твоего разрешения менять не стану.
[Зеленый цветок в армии]: Ты правда решил сменить? Я же пошутила, а ты принял всерьез.
[Пожирающий небеса]: Твои слова для меня как императорский указ, разве я могу ослушаться? Ох, забыл сказать, у меня ухо все еще болит, похоже, ты его тогда сильно дернула. Очень болит, прямо горит.
[Зеленый цветок в армии]: Правда? И что же теперь делать? Ты не можешь уснуть из-за того, что ухо болит? Только сразу предупреждаю: я не нарочно.
[Пожирающий небеса]: Давай так: я надену наушники, а ты назови меня братиком, только ласково. Я послушаю, ладно?
[Пожирающий небеса]: Маду Мэнмэн, разве так можно? Если это поможет унять боль в твоем ухе, я готова сказать.
[Пожирающий небеса]: Муа, демоница, давай, я жду! Хочу проверить, слышит ли еще мое ухо. Надеюсь, ты меня не оглушила?
[Зеленый цветок в армии]: Хорошо, говорю: братик! Братик! Братик! ...Братик! Слышишь?
[Пожирающий небеса]: Слышу, только не очень отчетливо. Почему в голосе совсем нет чувств? Как будто комар над ухом жужжит.
[Зеленый цветок в армии]: Почему мне кажется, что я снова попалась на удочку? Мне все время кажется, что кто-то пользуется моей добротой. Но даже если я и попалась, я не против. Ведь моя доброта может быть направлена только на тебя.
[Пожирающий небеса]: Я отдаю тебе самые искренние стороны своих чувств, я приберег для тебя самые преданные части своего сердца, я храню для тебя самые страстные желания. Целую тебя, муа, демоница.
[Зеленый цветок в армии]: Ладно, эти слова еще куда ни шло. Ты придешь сегодня?
[Пожирающий небеса]: Не хотел, хотел написать кое-что.
[Зеленый цветок в армии]: Приходи, девочки из нашего общежития сегодня все ушли. Разве не то же самое — писать у меня в комнате? Я не буду тебе мешать, просто буду тихо сидеть рядом и смотреть, как ты пишешь. Если что-то понадобится, просто скажи, я все сделаю. Позабочусь о своем суженом, разве не прекрасно? Ты сможешь писать, я утолю свою тоску, а ты будешь окружен заботой — одним выстрелом трех зайцев убьем.
[Пожирающий небеса]: Звучит заманчиво, но стоит мне увидеть тебя, как всякое желание писать пропадает! Мне хочется только смотреть на тебя, не отрывая глаз.
[Зеленый цветок в армии]: Перестань болтать, придешь или нет? В последний раз спрашиваю.
[Пожирающий небеса]: Приду, в восемь буду как штык. Разве я посмею не прийти? Ваш слуга осознал вину, я уже понял, что госпожа в гневе.
В комнате общежития Лю Сянъин Лу Цзунъюй сидел на стуле, подперев щеку рукой, и о чем-то глубоко размышлял. Лю Сянъин придвинула табурет и тихо села рядом. Ее глаза, не отрываясь, следили за лицом Лу Цзунъюя, она дышала совсем тихо. Рот Лю Сянъин был слегка приоткрыт — то ли от волнения, то ли по какой другой причине.
В глазах Лю Сянъин казалось, будто тело Лу Цзунъюя излучает некий аромат. Этот аромат так завораживал ее, так манил. Он кружил голову и приводил в восторг.
Хуже всего было то, что этот аромат обладал притягательной силой — Лю Сянъин постоянно хотелось прильнуть к Лу Цзунъюю, положить голову на его плечо, прижаться своей щекой к его щеке. Однако, боясь нарушить ход мыслей Лу Цзунъюя, она была вынуждена подавлять свои порывы и изо всех сил сдерживать эмоции.Для Лу Цзунъюя процесс творчества был наслаждением, однако для Лю Сянъин он обернулся настоящей пыткой. Несмотря на то что Лю Сянъин изо всех сил старалась держать себя в руках, она, сама того не осознавая, словно поддавшись наваждению, осторожно прижалась всем телом к Лу Цзунъюю, мягко опустила голову ему на плечо и прильнула щекой к его щеке. Все эти движения, пусть и дарили ей некое утешение, в то же время сковывали её ещё сильнее. В тот момент Лю Сянъин даже дышать боялась, ведь дыхание из её носа или приоткрытых губ могло коснуться лица Лу Цзунъюя. Она до смерти боялась, что хоть малейшее вмешательство помешает ходу мыслей этого великого таланта. Размышляя об этом, она перевела взгляд на черновик, лежащий под рукой Лу Цзунъюя. Как раз в этот момент он вывел на бумаге аккуратные, ровные иероглифы: Легенда о снеге и сливе. А затем, словно черпая вдохновение из неиссякаемого источника, Лу Цзунъюй принялся писать:
Легенда о снеге и сливе
Вода замерзает, превращаясь в лед, сковывая саму духовную энергию неба и земли. Ослепительно белый снег укрывает все нечистые следы в этом мире. Белизна снега превращает широту небесных просторов в нечто чудесное. Белизна снега превращает чувства земли в трогательное чудо.
Смыв всю суету, когда горы и реки на тысячи ли сливаются в едином цвете, можно ли очистить помыслы в глубине души, превратив их в тоску по чистой красоте? Не призывают ли к себе эти высокие и низкие холмы, укрытые белизной, влюбленность в энергию солнца и луны? Цвет, не знающий ни пылинки, возвещает миру о чистоте. И хотя холодный ветер поднимает в воздух белоснежные хлопья, в них нет той призрачной, обманчивой яркости, что свойственна миражам.
Белый — это покой. Покой столь глубокий, что не хочется тревожить его своим дыханием, не хочется нарушать его своим взглядом. Покой, заставляющий согнуться, зачерпнуть горсть снега, положить его в рот и медленно дать растаять в глубине своего сердца.
Белый — это чистота. Чистота, с которой хочется сравнивать состояние собственной души, не желая видеть на ней ни единого изъяна. Даже если это крошечная, тонкая, как иголка, пылинка, хочется наклониться и осторожно подобрать её пальцами. Такая чистота заставляет мечтать лишь о том, чтобы раствориться в ней, лечь на неё, подставив лицо ясному небу, и доверить свои тайные мысли солнцу, луне и звёздам.
Белый — это мягкость. Мягкость, способная вобрать в себя всё сущее. Она настолько мягка, что может вместить в свою грудь горы и реки. Она настолько мягка, что охватывает своим сердцем потоки вод. Она настолько мягка, что каждое дерево, каждая ветвь, словно усыпанная цветами груши, дарит пустому пространству неба и земли капельку радостной тоски и безмятежности.
Белый — это красота. Красота, от которой невозможно не прийти в восторг. Она так прекрасна, что даже птицы на деревьях не решаются нарушить эту тишину. Кажется, будто всё в этой вселенной должно исчезнуть, оставив лишь снег, единолично наслаждающийся своей волшебной и величественной красотой.
Белизна покоя несет в себе раздумья. Белизна чистоты исполнена смысла. Белизна мягкости наполнена чувствами. Белизна красоты одухотворена страстью.
Покой белого — это ожидание. Он ждёт цветения, которое принесёт долгожданный плод.
Чистота белого — это аллегория. Она вынашивает чудо, рождённое истинным чувством.
Мягкость белого — это широта души. Такая широта позволяет оставаться невозмутимым перед лицом почестей или унижений, храня в глубине сердца вечное спокойствие.
Красота белого — это торжество. Она выставляет напоказ то единственное в своём роде чувство, что позволяет сполна насладиться упоением собственного величия.
Снег не бездушен. Одухотворенный снег больше никогда не познает одиночества, ведь он всегда доверяет сливе выразить свои желания. А в сердце сливы белизна снега и её собственный аромат — единственные в мире, существующие здесь и сейчас. Слива — единственная для снега, а снег — единственный для сливы. Слива расцветает снежно-белым благородством, а белизна снега подчёркивает её духовный облик, её одинокую гордость и стойкость, её достоинство и твердость.
Тишина белого исполнена мудрости. Эта мудрость глубоко сокрыта в глубине его сердца. Снег не стремится к огласке, он лишь ждёт цветения сливы, чтобы дать своим чувствам полную свободу. Ведь никто не станет отрицать: пусть на лепестках и ветвях сливы уже нет весеннего многоцветья, летнего зноя или осенней глубины, но кто не поверит в то, что если слива зацвела, то и весна уже близко? Тишина снега мудра — это кристаллизация и возвышение разума. Снег через свой покой открывает простую истину: если наберешься терпения, то обязательно дождешься весны, когда ветви покроются цветами, дождешься дня, когда распустятся все цветы в мире.
Мягкость белого спокойна и прекрасна, она обнажает широту неба и земли до самого края. Эта мягкость не исчезнет с изгибами гор, не обойдет стороной стремительные реки. Упала ли она на землю, оставив свой след, или тихо растворилась в воде — неважно. Важно лишь то, что она была здесь и смогла выразить свои чувства. Ей не нужны свидетели, она лишь просит, чтобы сердце оставалось чистым. Снег не желает ни с кем спорить о первенстве. Он лишь хочет расцвести этой мягкостью на ветвях сливы, своим безупречным сердцем подчеркнуть тихую красоту сливы, её торжественность и прелесть.
Красота белого в том, что оно никогда не пытается присвоить мир себе, а всегда позволяет сливе быть его украшением. Узы между снегом и сливой, их взаимное влечение — лучший портрет любви, не знающей обид и сожалений.
Одинокая ветвь сливы гордо стоит среди снегов, глядя на бескрайний простор, впитывая чистоту и холод ледяного сердца. Очищая свой нрав, возвышая душу, она превращает свои чувства в вечный порыв.
Слива дарит снегу три части белизны, а снег наделяет сливу семью частями аромата. Их союз — лишь восторг и тоска, без тени печали или уныния. Слова если ты не придешь, я не состарюсь — не просто обещание, это отражение их состояния души. Если ты не придешь, я осмелюсь состариться. Но когда ты придешь, я покажу свой аромат и очарование. Безмолвная белизна, лёгкий аромат — нет ни боли, ни сомнений. Есть лишь верность данному слову и искренность, с которой они исполняют свой обет.
Я отдаю тебе свое сердце, не предавая того, с чего всё началось. Я отдаю тебе свое сердце лишь для того, чтобы зажечь в тебе страсть.
Ты отдаешь мне свое сердце, наполняя мои чувства тяжестью значимости. Ты отдаешь мне свое сердце, заставляя меня любить лишь тебя одну.
Лу Цзунъюй отложил кисть и повернул голову, взглянув на Лю Сянъин. Лю Сянъин посмотрела на него в ответ и проникновенно произнесла:
— Ох! Как же это трогательно… до самого сердца.
Как только она договорила, они, не сдержавшись, слились в поцелуе.
http://bllate.org/book/22802/2419419
Готово:
