Ночь была прохладной. Лу Цзиньчжоу на цыпочках, крадучись, вошел в дом.
Раздался легкий щелчок — тьму разогнал свет лампы, и всё вокруг сразу стало отчетливо видно.
Лу Цзиньчжоу поднял голову и встретился взглядом с юношей, который сидел прямо перед ним, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди.
— Привет, ты как?
Гу Чэнъюй промолчал, его лицо оставалось холодным.
Лу Цзиньчжоу перевел взгляд на вазу, стоявшую на шкафу. Ее изогнутые узоры... э-э... ему показалось, что они насмехаются над ним.
Он неловко усмехнулся и, достав из-за спины торт, поставил его на журнальный столик.
— Что случилось? Увидел его после работы, подумал, тебе понравится. Вернулся я поздновато.
Не понимая, в чем дело, он осторожно прощупал почву, сделав шаг вперед.
Гу Чэнъюй окинул его взглядом — так император осматривает свои владения.
У Лу Цзиньчжоу пальцы ног сжались в кулаки от неловкости, но внешне он старался сохранить образ властного босса.
Гу Чэнъюй опустил ногу и прервал тягостное молчание:
— Ничего. Просто думал, ты сегодня не вернешься ночевать, немного волновался.
Услышав, что тот заговорил, Лу Цзиньчжоу выдохнул с облегчением и попытался подобрать слова, чтобы сблизиться. Ребенка нужно баловать — пусть он сам детей не воспитывал, но хотя бы видел, как это делают другие.
— Чэнъюй...
Он сделал несколько шагов, но не успел коснуться юноши, как тот ловко вскочил на ноги. Кончики пальцев Лу Цзиньчжоу лишь скользнули по ткани его одежды.
— Раз ты вернулся, я пойду спать. Устал ждать.
Глядя на хрупкую спину юноши, Лу Цзиньчжоу проглотил слова, которые хотел сказать. На душе было паршиво, хотелось объясниться.
Его высокий рост помог — в три шага он догнал и преградил путь.
То ли от долгого ожидания, то ли от усталости, но ноги Гу Чэнъюя подкосились, и он едва не рухнул на пол.
Лу Цзиньчжоу подогнул колени, подхватил его в объятия и, боясь напугать, принялся успокаивающе похлопывать по спине.
— Чэнъюй, насчет сегодняшнего...
— Все в порядке. Пока ты готов возвращаться, это не имеет значения.
Гу Чэнъюй запрокинул голову, на губах заиграла слабая улыбка, но в глубине глаз затаились чувства, которые Лу Цзиньчжоу не мог разгадать.
Слова звучали искренне, но пальцы, спрятанные в рукавах, сжались так сильно, что до крови впились в ладони.
— Я больше не буду пытаться свести счеты с жизнью, не переживай, Лу-гэ. В конце концов, все равно никому нет до меня дела.
Последнюю фразу юноша пробормотал так тихо, что Лу Цзиньчжоу на мгновение замер, едва разобрав слова.
Когда до него дошел смысл, его рука уже сжала подбородок Гу Чэнъюя.
Не зря юношу в семье баловали — кожа у него была невероятно белой, сразу видно, что тяжелой работы он не знал. Но Лу Цзиньчжоу сжал слишком сильно, и на подбородке остались красные следы — выглядело это почти как насилие, вызывая жалость.
Обессиленный Гу Чэнъюй попытался подняться, но мягкое тело не слушалось, и обе попытки провалились.
— Есть дело. Кому-то есть дело.
Лу Цзиньчжоу вдруг вспомнил слова Маленького Таоте и тихо ответил.
Держать его на весу было неудобно, поэтому Лу Цзиньчжоу подхватил его одной рукой и усадил на сгиб локтя.
Движение было резким, Гу Чэнъюй застигнут врасплох — хватка на его ладонях ослабла, и он поспешно обнял мужчину, чтобы удержать равновесие.
— Лу... Лу-гэ, ты что сказал?
Потухшие глаза снова наполнились жизнью, он не сводил взгляда с Лу Цзиньчжоу.
Тот отвел глаза и, уткнувшись в плечо, зашагал наверх.
— Ничего. Разве ты не хотел спать? Отнесу тебя обратно.
Гу Чэнъюй не обратил внимания, заерзал в его объятиях, капризно требуя повторить.
Лу Цзиньчжоу плотно сжал губы и, как бы юноша ни капризничал, не проронил ни слова.
В комнате Гу Чэнъюй позволил укрыть себя одеялом, а когда Лу Цзиньчжоу наклонился, чмокнул его в щеку.
Сразу после этого он резко натянул одеяло с головой, и голос донесся из-под ткани:
— Спокойной ночи, Лу-гэ.
Лу Цзиньчжоу хлопнул себя по лбу, мгновенно протрезвев.
Нет, погодите!
Неужели произошло что-то, о чем он не знает?
Почему этот ребенок снова полез целоваться!
Он решительно потянул за край одеяла, требуя, чтобы тот вылез.
Хотя превратить его в своего спутника жизни было самым быстрым способом выполнить задание, он не был настолько легкомысленным.
Нужно же хотя бы положить начало нормальным отношениям!
Иначе, если ребенок потом разозлится и спросит, что их связывает, Лу Цзиньчжоу даже не будет знать, что ответить.
— Чэнъюй, вылезай, нам нужно серьезно поговорить.
— Не хочу, я сплю.
Гу Чэнъюй не хотел разрушать эту двусмысленность, боясь, что если вылезет, мужчина начнет его поучать. А в худшем случае — просто выставит за дверь.
Гу Чэнъюй признавал, что этот поцелуй был ставкой, но если не подтолкнуть этого увальня, то и за несколько лет не сдвинешься с места.
— Чэнъюй, ты еще мал, возможно, не понимаешь, что это значит. Поцелуи — не то, что позволительно в наших отношениях. Ты потерял память, я тебя подобрал, у тебя есть семья, друзья, может, даже жених или невеста...
Гу Чэнъюй, спрятавшись под одеялом, слушал и понимал: дело принимает скверный оборот, он собирается читать нотации до рассвета.
Этого нельзя допустить.
Гу Чэнъюй сбросил одеяло, перехватил его руки и, перевернувшись, прижал Лу Цзиньчжоу к кровати.
Он выдвинул ящик, достал первую попавшуюся веревку и связал мужчину.
Подождите! Это уже совсем не входило в планы, откуда у него в доме веревка?!
Сначала Лу Цзиньчжоу хотел сопротивляться, но, побоявшись навредить хрупкому телу юноши, не стал применять силу. И в итоге...
Он поднял взгляд на свои руки, привязанные к изголовью.
Ого, а узел-то завязан вполне профессионально.
— Чэн... М-м...
Только он открыл рот, как его лишили права голоса.
— Отпусти...
Лу Цзиньчжоу тяжело дышал, пытаясь приподняться, и с ужасом смотрел на юношу, сидящего у него на бедрах.
Гу Чэнъюй рассмеялся, глядя на его выражение лица, и наклонился, одарив еще одним поцелуем.
— Не бойся, Лу-гэ. Хоть я и забыл многое, законы помню твердо.
А, точно, его семья ведь из политической элиты.
Лу Цзиньчжоу стало даже смешно: он, великий Бог Войны, впервые оказался связан, причем Маленьким Небесным Владыкой, который притворяется слабым.
И правда, тот Небесный Владыка — старый лис, да и его сынок не так уж прост.
— Тогда зачем ты меня связал?
Гу Чэнъюй начал понемногу расстегивать его пуговицы, мягкие подушечки пальцев слегка касались смуглой кожи.
Лу Цзиньчжоу почувствовал щекотку, сердце забилось чаще, он заерзал, пытаясь уклониться.
Гу Чэнъюй хлопнул его, и он замер.
Гу Чэнъюй продолжал свое дело, глядя на него сверху вниз с таким видом, будто смотрел на добычу, отчего у Лу Цзиньчжоу по спине пробежали мурашки.
— Лу-гэ, я потерял память, но мне кажется, что я не очень хороший человек. Когда я открыл глаза и увидел тебя, мое сердце дрогнуло. Такой хороший человек — раз увидел, значит, он мой. Сначала я хотел скрывать чувства, хотя бы мягко перейти к делу, но Лу-гэ такой... простодушный. Нам лучше быть прямолинейными.
— Что значит прямолинейными? Простодушный, да ни черта... Гу Чэнъюй, отпусти меня, давай поговорим.
Лу Цзиньчжоу не сдавался, мечтая разорвать путы и прояснить ситуацию.
Этот парень утром прощупывал почву, днем перешел к действиям, а вечером, увидев, что он не сопротивляется, решил пойти ва-банк. Он наконец понял: этот ребенок действует грубо и прямо.
— Лу-гэ, мы ведь уже целовались. Неужели ты хочешь прослыть негодяем, который бросает после того, как добился своего?
Гу Чэнъюй продолжил целовать его, Лу Цзиньчжоу издал низкий, сдавленный стон.
Да дайте же ему хоть слово сказать!
Лу Цзиньчжоу не знал, как с этим справляться — за тысячи лет его божественного бытия никто не смел проявлять к нему такую дерзость.
Он вознесся из смертных, но прошлые воспоминания, неизвестно почему, исчезли.
В самом начале он спрашивал знакомых коллег, с которыми был не слишком близок, но которые отличались добрым нравом. Ему сказали, что можно самому выбрать — запечатать память или оставить.
Раз он сейчас ничего не помнит, значит, сам когда-то выбрал запечатать.
Сначала Лу Цзиньчжоу подсознательно хотел исследовать прошлое. Но, подумав, решил: если он сам предпочел это забыть, вряд ли там было что-то хорошее.
Со временем он и вовсе перестал об этом думать.
Но сейчас... этот вопрос стал критически важным!
От этого зависело, какое место он занимает в сердце этого парня, а как же его гордость?!
Кстати говоря, Маленький Небесный Владыка довольно симпатичный, почему он раньше этого не замечал?
Лу Цзиньчжоу предавался беспорядочным мыслям, хотя внешне сохранял ледяное спокойствие, напоминая холодного буддийского монаха, которого ничто не может соблазнить.
Конечно, это выглядело бы убедительнее, если бы не его сжатые кулаки и покрасневшие глаза.
Очередной счастливый день.
http://bllate.org/book/22899/2436904
Готово:
