Когда маленькая, ледяная и грубая ручонка маленького нищего опустилась в теплую ладонь Линь Цинъяня, оба они слегка вздрогнули.
Линь Цинъянь почувствовал, насколько худенькой и дрожащей была эта рука, словно он держал лапу раненой птицы. Он невольно смягчил хватку, уверенно потянул за собой и поднял маленького нищего с края кровати, направляя за ширму, где в клубах пара стояла наполненная горячей водой бадья.
Для десятилетнего ребенка бадья казалась высоковатой, и Линь Цинъянь бережно придерживал его, помогая перешагнуть край.
Когда теплая вода омыла ледяные лодыжки, голени и наконец окутала измученное тело, маленький нищий невольно вздрогнул и испустил едва слышный вздох, похожий на тихий стон.
Это было слишком тепло — тепло настолько нереальное, что ощущение покалывания проникло даже в замерзшие до мозга костей суставы.
Стоя в воде, он всё так же крепко сжимал на себе лохмотья, которые почти срослись с кожей, и не решался их снять.
Грязь была его привычной защитной оболочкой, и сейчас сбросить её — всё равно что лишиться твердого панциря, необходимого для выживания, отчего он чувствовал себя нагой и беззащитной мишенью.
Линь Цинъянь заметил его неловкость и борьбу, но не стал торопить. Он лишь закатал рукава, взял лежавшее рядом чистейшее полотенце, погрузил его в горячую воду и мягким, ровным голосом произнес:
— Повернись сначала, я помогу тебе вымыть спину, хорошо? Мокрая одежда прилипнет к ранам, будет еще больнее, да и заживать они станут дольше.
В его голосе звучала удивительная, успокаивающая сила.
Маленький нищий помедлил, но в конце концов медленно, донельзя медленно повернулся, подставляя Линь Цинъяню покрытую старыми и новыми шрамами, исхудавшую спину, на которой отчетливо выпирали позвонки.
Взгляд Линь Цинъяня упал на перекрещивающиеся шрамы и синяки, и дыхание у него перехватило.
Он не мог представить, сколько же лишений выпало на долю столь хрупкого тела.
Уняв волнение, он с предельной нежностью опустил теплое влажное полотенце на тощую спину.
В тот момент, когда ткань коснулась кожи, тело маленького нищего мгновенно окостенело.
— Расслабься, — голос Линь Цинъяня стал еще мягче, а руки продолжали свое дело, осторожно размягчая полотенцем лохмотья, присохшие к запекшейся крови. — Будет немного больно, потерпи.
Теплая вода пропитывала грязь и струпья, неведомо сколько времени копившиеся на его теле, и размягчала их.
Линь Цинъянь терпеливо, сантиметр за сантиметром стирал грязь, обходя места, где из ран всё еще сочилась кровь. Он был сосредоточен и серьезен, словно обращался с каким-то бесценным сокровищем.
Умывая мальчика, он заметил ниже лопаток небольшое пятно, цветом отличавшееся от остальной кожи, но не придал этому значения, решив, что это старый шрам, и продолжил действовать столь же бережно.
Первоначальная скованность маленького нищего постепенно растаяла под натиском ровного и мягкого тепла.
Он чувствовал, как грязь смывается, а кожа вновь ощущает легкое щекотание от прикосновения свежего воздуха и течения теплой воды.
Пара заботливых рук за его спиной не проявляла ни капли нетерпения или брезгливости.
Напряженные плечи и шея мальчика понемногу расслаблялись, а до предела выпрямленная, исполненная защитной готовности спина слегка согнулась, являя миру истинную, детскую беззащитность.
Прошло ли много времени, прежде чем лохмотья окончательно размокли и смягчились.
Линь Цинъянь тихо произнес:
— Я помогу тебе снять одежду.
На сей раз маленький нищий не стал сильно сопротивляться.
Он послушно поднял руки, позволяя Линь Цинъяню стянуть с него истасканные лоскуты ткани.
Когда верхняя часть тела полностью обнажилась в теплом влажном воздухе, он инстинктивно попытался обхватить себя руками, но Линь Цинъянь мягко перехватил его запястья.
— Не двигайся, вот здесь еще. — Взгляд Линь Цинъяня упал на глубокие раны на руках и груди мальчика. Он взял приготовленную матушкой целебную мазь, зачерпнул чистой бамбуковой палочкой капельку и осторожно распределил её по повреждениям.
Мазь коснулась ран, принеся с собой прохладное покалывание, и маленький нищий невольно судорожно выдохнул.
— Потерпи, с лекарством заживление пойдет быстрее. — Утешая его, Линь Цинъянь сноровисто обработал все наиболее заметные раны.
Затем он взял другое чистое полотенце, смочил его водой и мягко сказал:
— Теперь спереди помывайся сам, сможешь? А я пойду поищу тебе чистую одежду.
Он тактично отвернулся, прошел в дальнюю часть ширмы и сделал вид, что роется в вещах, давая ребенку немного личного пространства.
Маленький нищий проводил его взглядом, затем опустил глаза на свои по-прежнему худые, но теперь чистые руки и кожу, и странное, согревающее чувство тихо разлилось у него в груди.
Подражая недавним движениям Линь Цинъяня, он взял полотенце и несколько неуклюже принялся тереть лицо, шею и грудь.
Горячая вода смыла многолетнюю грязь, словно унося с собой и тяжелый груз на душе.
Погрузив лицо в теплую воду и снова подняв его, он почувствовал, что даже дышать стало намного легче.
Прикинув время, Линь Цинъянь вернулся с комплектом мягкого белого нижнего белья.
Это были его собственные старые одежды двухлетней давности; хоть они и сидели на маленьком нищенке мешковато, но дарили небывалый прежде уют.
— Держи, надевай. — Линь Цинъянь помог ему облачиться в обновку и аккуратно завязал завязки.
Мягкая ткань скользила по свежевымытой коже, источая чистый аромат солнца и мыла, и ребенок невольно потерся щекой о рукав.
Искупанный и переодетый в чистое платье маленький нищий словно преобразился.
Его лицо, прежде скрытое под толстым слоем грязи, теперь открылось полностью.
Хотя из-за долгого недоедания кожа оставалась бледной, а подбородок казался острым, черты лица неожиданно оказались тонкими.
Четко очерченные брови, прямой носик, красивый изгиб губ. Больше всего привлекали внимание глаза — очищенные от крови и пыли, они казались огромными и лучистыми.
Зрачки его были чистейшего иссиня-черного цвета, как обсидиан, погруженный в чистую воду, а длинные ресницы все еще влажно подрагивали, выдавая настороженность зверька, сквозь которую, впрочем, пробивалась растерянность и неосознанная тяга к ласке, когда с ним обошлись по-доброму.
Линь Цинъянь заглянул в эти чистые, ясные глаза и вгляделся в посвежевшее, удивительно миловидное личико, на секунду замер, после чего мягко улыбнулся, подвел его к тутексту и взял деревянный гребень:
— Волосы еще мокрые, я помогу тебе их расчесать, иначе простудишься.
Маленький нищий неподвижно сидел на табурете, чувствуя, как зубья гребня скользят по коже головы, бережно распутывая колтуны прядь за прядью.
Это ощущение казалось настолько чуждым, что у него едва не навернулись слезы.
В тусклом зеркале он видел сосредоточенного и нежного юношу за своей спиной и самого себя — чистого, в белых одеждах, совершенно незнакомого. Вмиг его охватило легкое помутнение рассудка. Тот человек в зеркале... неужели это он?
В этот момент Су Ваньжу лично вошла в комнату с подносом в руках. На нем стояла дымящаяся, разваренная до густоты и ароматная каша с мясным фаршем, несколько тарелочек с изысканными закусками и блюдечко с аппетитными на вид мягкими сладостями.
— Ну же, дитя, должно быть, ты совсем проголодался? Ешь, пока горячее.
Она поставила поднос на стол, одарив его теплой улыбкой.
Когда её взгляд упал на умытое и расчесанное лицо маленького нищего, в её глазах на миг промелькнуло изумление, сменившееся еще более глубокой жалостью.
— Ох, какой же ладный да пригожий ребенок, — тихо выдохнула она. В её голосе не было ни капли наигранности, но от этих простых слов уши ребенка порозовели.
Аромат еды тут же ворвался в нос, живот мальчика издал предательское урчание, и его щеки залились смущенным румянцем.
Линь Цинъянь усадил его за стол, пододвинул к нему пиалу с кашей и вложил в пальцы ложку:
— Ешь, всё это для тебя.
Маленький нищий смотрел на миску с испускающей пар, пахнущей мясом кашей, которую прежде видел лишь во сне, а затем перевел взгляд на доброжелательную хозяйку и ободряюще смотрящего на него молодого господина. Рука, сжимавшая ложку, слегка дрожала.
Он зачерпнул немного, осторожно подул и отправил в рот.
Теплая, нежная каша с солоноватым и рисовым привкусом скользнула по горлу, согревая долго пуствовавший желудок и унимая боль в иссохшем сердце.
Сначала он еще старался держать себя в руках, изображая скромность, но искушение еды и первобытный зов голода взяли верх: мальчик ускорил темп и принялся уплетать за обе щеки.
Су Ваньжу и Линь Цинъянь переглянулись, их взгляды были полны сочувствия. Су Ваньжу ласково произнесла:
— Ешь медленнее, не подавись, еды вдоволь.
Пиала быстро опустела, и маленький нищий с сожалением облизал губы, невольно бросив взгляд на тарелочку со сладостями.
— Это тоже для тебя, но нельзя есть слишком много за раз, станет плохо, давай постепенно, — Линь Цинъянь подвинул тарелочку с лакомством поближе.
Маленький нищий взял одно пирожное с османтусом и стал есть крошечными кусочками; сладкий и мягкий вкус таял во рту, даря неиспытанное доселе блаженство.
По мере того как он ел, его веки начали тяжелеть. Дремота от сытости и тепла, а также накопленная усталость от долгого напряжения накатили подобно приливу.
Он старался распахнуть глаза шире, но голова не слушалась и продолжала клевать носом.
Глядя на то, как мальчик клюет носом, словно птенец, Су Ваньжу переполнилась нежностью и тихо сказала Линь Цинъяню:
— Пусть ложится, сегодня он натерпелся страху и выбился из сил.
Линь Цинъянь кивнул и осторожно помог полусонному нищему подняться. На сей раз малыш не сопротивлялся и послушно позволил отвести себя к постели.
Стоило его голове коснуться мягкой пушистой подушки, как он провалился в глубокий сон, а его дыхание выровнялось и стало спокойным.
Су Ваньжу бережно пододеяла края одеяла и со вздохом посмотрела на детское личико, на котором во сне наконец разгладились брови:
— Бедняжка, сколь же он настрадался.
Она повернулась к сыну:
— Янь-эр, ты поступил правильно.
Линь Цинъянь смотрел на мирно спящего ребенка, запечатлев в памяти его безмятежное выражений лица.
Его душу переполняло странное чувство удовлетворения.
Он знал: с той самой минуты, как он набросил верхнюю халат на плечи этого ребенка, между ними завязалась незримая связь, а на его собственные плечи легла тихая ответственность.
За окном неизвестно когда прекратился дождь. Холодный лунный свет пробился сквозь оконную решетку, расстилаясь по полу мягким серебристым ковром.
Для маленького нищего этот день ознаменовал конец долгой ледяной зимы; для же Линь Цинъяня это стало первым в его размеренной жизни поступком по зову собственного сердца — самым важным и правильным решением.
Лунный свет мягко укутывал спящего на кровати ребенка и охраняющего его покой юношу.
В эту ночь после дождливой бури колесо судьбы сделало новый оборот.
http://bllate.org/book/23280/2501054
Готово:
