Время текло неслышно и незаметно, подобно тому, как на ветвях старой сливы во дворе тихо распускались бутоны, и оглянуться не успели, как наступила суровая зимняя стужа.
Юнь Шу прожил в семье Линь уже почти два спокойных месяца.
Эти два месяца стали для Юнь Шу периодом беспрецедентного в его жизни, медленного и прочного перерождения.
Все в поместье Линь — от четы уездного судьи до слуг, занимавшихся уборкой, — относились к нему превосходно.
Это хорошее отношение вовсе не было показной милостью, в нём сквозило естественное принятие и искреннее участие.
Госпожа Су Ваньжу заботливо подмечала размеры его одежды и незаметно покупала ему новые наряды; уездный судья Линь Вэньчжэн, хоть и был вечно занят государственными делами, за обеденным столом то и дело справлялся о его житье-бытье, и тон его всегда оставался мягким; даже дворовые служанки и мальчишки-слуги, видя, что он ещё мал, всячески опекали его.
Они исподволь обучали его всему в повседневной жизни.
Тому, как правильно пользоваться палочками для еды, как приветствовать людей, как различать цветы четырёх сезонов и даже самым простым правилам поведения в обществе.
Юнь Шу схватывал всё на лету; его сердце, ожесточённое и донельзя чуткое от скитаний по рыночным площадям, сейчас, словно пересохшая губка, жадно впитывало все правила и питательные соки «нормальной» жизни.
Он больше не был напряжён до предела, как в первые дни, и настороженность в его глазах постепенно исчезала, сменяясь присущей его возрасту тишиной с лёгким оттенком робкого любопытства.
Хотя в его манерах и поведении всё ещё сквозила некоторая зажатость, он уже держался вполне достойно, и на улице теперь никто бы не догадался, что каких-то два месяца назад он был простым маленьким нищим, барахтающимся в грязи.
Его сердце, согреваемое изо дня в день этой заботой, наконец-то осторожно приоткрылось хотя бы на щель.
Он был благодарен каждому члену семьи Линь — благодарен госпоже за мягкое утешение, благодарен господину судье за невзначай проявленное внимание.
И всё же самая глубокая привязанность и преданность в глубине его души безраздельно принадлежали Линь Цинъяню.
После подсказки матери Линь Цинъянь перестал добиваться скорых результатов в «обучении» и избрал иной путь.
Он больше не оставлял Юнь Шу дома, а повсюду брал его с собой, добившись истинного «неразлучного» присутствия.
Отправляясь в уездную школу, он позволял мальчику ждать его в смежной комнате, а когда выдавалась свободная минута, заходил туда, чтобы научить его парочке иероглифов, не требуя непременно браться за кисть — лишь позволяя слушать и смотреть.
Выходя из дома навестить друзей или по делам, он непременно брал его с собой, если позволяли обстоятельства.
Он больше не подчёркивал нарочито: «Ты не слуга», — но безмолвными поступками заявлял: ты — человек рядом со мной, ты — часть моей жизни.
Юнь Шу молча следовал за ним, словно тень, бегущая за светом.
Он по-прежнему строго соблюдал невидимую границу — например, неизменно упорствовал в том, чтобы прибирать на письменном столе Линь Цинъяня и растирать тушь, но стоило тому начать беседовать с кем-то о стихах или государственных делах, мальчик тут же настораживал уши, впитывая и запечатлевая в памяти каждое незнакомое слово и суждение.
Всё, что дарил ему Линь Цинъянь — будь то знания, забота или обретённый наконец надёжный кров, — он бережно прятал в самом укромном уголке души, и всё это претворялось в наливающийся силой в глубине его глаз росток зависимости и верности.
Тридцатое число двенадцатой луны, канун Нового года.
С раннего утра всё поместье Линь погрузилось в суматошную и радостную праздничную атмосферу.
Алые фонари украсили карнизы крыш, новенькие лубочные картинки-таофу красовались на дверях, а в воздухе смешались густые ароматы праздничной еды и лёгкий запах серы — это слуги в углу двора взрывали хлопушки, чтобы отогнать злых духов.
Юнь Шу был одет в совершенно новый ватный халат из нежно-индигового сукна, заблаговременно сшитый для него Су Ваньжу. Этот цвет отмыл остатки прежней грязи с его лица, делая его черты ещё более тонкими, а бледность сменился здоровым румянцем.
Шагая позади Линь Цинъяня, он наблюдал, как по усадьбе снуют люди и повсюду развешивают праздничный декор, а в его глазах светились удивление и едва уловимая застенчивость.
Такое шумное веселье разительно отличалось от тех промозглых канунов Нового года из его воспоминаний, когда он дрожал на ветру, глядя на мерцающие в чужих окнах огоньки.
— Юнь Шу, иди сюда, — Линь Цинъянь взял заготовленный лист красной бумаги и кисть, с улыбкой подзывая его. — Давай вместе напишем иероглиф «счастье».
Юнь Шу замялся, но подошёл. Линь Цинъянь уже обмакнул кисть в густую тушь и протянул её мальчику со словами ободрения во взгляде: — Попробуй-ка. Считай, что это игра.
Глядя на ярко-красную бумагу, Юнь Шу почувствовал, как участилось его сердцебиение. Глубоко вздохнув, он взял кисть.
Вспомнив наставления Линь Цинъяня, он затаил дыхание и уверенно повёл рукой. На алой бумаге проступил иероглиф «счастье» — пусть исполненный еще детской рукой, но вполне правильный по строю.
— Прекрасно написано! — искренне похвалил Линь Цинъянь, указывая на иероглиф с улыбкой: — Смотри-ка, а эта черта вышла очень сильной. Наклеим его на дверь твоей комнаты, идет?
Юнь Шу посмотрел на написанный им иероглиф, перевел взгляд на открытое одобрение в глазах Линь Цинъяня, и его щеки слегка запылали, а на душе стало тепло, словно он прижал к груди маленький очаг. Он чуть заметно кивнул.
После полудня Линь Цинъянь привлек его к наклеиванию парных надписей и развешиванию фонарей. Юнь Шу был еще недостаточно высок, поэтому отвечал за подачу клейстера и придерживал стремянку.
Они работали слаженно; порой Линь Цинъянь оборачивался с вершины стремянки и бросал ему: «Смотри, держи крепко», — или, заметив на кончике его носа красный бумажный обрывок, привычным движением протягивал руку и сдувал его.
Подобные крошечные знаки внимания, естественные и доверительные, заставляли толстый слой льда из чувства «должного долга» в сердце Юнь Шу таять незаметно для него самого.
С наступлением темноты усадьба озарилась яркими огнями со всех сторон, напрочь изгоняя зимнюю стужу.
Пышный новогодний ужин был накрыт за большим круглым столом в парадном зале: курятина, утятина, рыба и самые разные блюда пестрели изобилием, а в центре стоял дымящийся медный самовар с бурлящим бульоном, испускающим манящие белые клубы пара.
Линь Вэньчжэн и Су Ваньжу заняли места во главе стола, а Линь Цинъянь усадил Юнь Шу рядом с собой на нижнем конце.
Созерцая полное яств убранство стола и вдыхая дразнящие ароматы, Юнь Шу инстинктивно прижался плечом чуть ближе к Линь Цинъяню.
— Ну же, беритесь за палочки, мы все свои, к чему лишние церемонии, — Линь Вэньчжэн был в прекрасном расположении духа, на его лице играла редкая расслабленная улыбка, и он первым поднял палочки.
Су Ваньжу подцепила пухлую мясную тефтельку и положила её в пиалу Юнь Шу, ласково произнеся: — Юнь Шу, отведай-ка этого, к счастливому воссоединению.
— Благодарю вас, госпожа, — тихо проговорил Юнь Шу и, подражая Линь Цинъяню, осторожно подхватил угощение палочками и отправил в рот. Невероятный вкус взметнулся на кончике языка — такой изобильной и сытной еды он даже вообразить себе не мог.
Линь Цинъянь же то и дело накладывал в его чашку то, что казалось вкусным ему самому, тихонько поясняя: — Это рыба на каждый год, а это ассорти из вяленого мяса… Ешь помедленнее, не обожгись.
За столом Линь Вэньчжэн неожиданно непринужденно шутил, рассказывая занятные истории из уездного управления или расспрашивая Линь Цинъяня о его недавних успехах в учебе.
Су Ваньжу с улыбкой вставляла реплики, её нежный взгляд скользил по мужу и сыну, неизменно останавливаясь на Юнь Шу, который усердно уплетал еду, но при этом вовсю навострял уши.
— Юнь Шу, — Линь Вэньчжэн внезапно перевел разговор на него, обращаясь с мягкой интонацией. — Привык ли ты здесь?
Юнь Шу торопливо отложил палочки и хотел было встать для ответа, но сидевший рядом Линь Цинъянь легонько придержал его за руку.
— Слушаю вас, господин, привык, — опустив голову, мальчик ответил хоть и тихо, но отчетливо.
— Раз привык — и славно, — поглаживая бороду, улыбнулся Линь Вэньчжэн. — Считай это место своим домом, не нужно вечно так тушеваться. Взгляни на Цинъяня, разве он когда-нибудь держался с нами столь церемонно?
Су Ваньжу тоже улыбнулась: — Верно, Юнь Шу. В нашей семье не так уж много правил, главное для всех нас — радость и душевный покой.
Семья… Сердце Юнь Шу дрогнуло от этого слова, словно от мягкого толчка.
Украдкой подняв глаза, он взглянул на добросердечные лица уездного судьи и его супруги, перевел взгляд на сияющего улыбкой молодого господина рядом, и мощная волна тепла, грозящая захлестнуть с головой, хлынула в грудь, заставив глаза защипать от подступающих слез.
Он поспешно схватил палочки и энергично закивал, проглатывая переполнявшие его чувства вместе с вкуснейшей едой.
После ужина слуги унесли остатки трапезы, заменив их ароматным чаем, разнообразными орехами и сладостями. Су Ваньжу достала приготовленные заранее красные шелковые мешочки с вышитыми узорами на удачу и с улыбкой раздала их Линь Цинъяню и Юнь Шу.
— Держите, новогодние деньги на удачу. Пусть этот год принесет вам мир и благополучие.
Линь Цинъянь с улыбкой принял подарок: — Спасибо, отец, спасибо, мама.
Юнь Шу остолбенел, глядя на протянутый ему алый мешочек. Деньги на удачу? Это же то, что получают только дети, окруженные любовью старших… Он и помыслить не мог, что у него тоже будет такое.
— Бери же, Юнь Шу, — Линь Цинъянь легонько подтолкнул его. — Это благословение от отца и матери.
Дрожащими руками Юнь Шу протянул ладони и взял этот тяжеловатый мешочек, словно принимая нечто неизъяснимо драгоценное и весомое.
Он сжал его изо всех сил в кулаке, в горле застрял ком, и ему потребовалось несколько попыток, прежде чем из него вырвался слабый, но полный искренности голос: — Спасибо… благодарю вас, господин, благодарю вас, госпожа…
— Хороший мальчик, — Су Ваньжу с материнской нежностью погладила его по голове.
Затем Линь Цинъянь достал небольшую шкатулку и протянул ее Юнь Шу со взглядом, полным ожидания: — Это тебе, подарок на Новый год.
Открыв ее, Юнь Шу обнаружил внутри изящную чернильницу и тонкую кисть для письма из волчьей шерсти. Теплая на ощупь чернильница и гладкое древко кисти с первого взгляда выдавали вложенную в них заботу.
Тон Линь Цинъяня оставался непринужденным, будто речь шла о какой-то мелочи: — В дальнейшем сможешь пользоваться этим.
Глядя на чернильницу и кисть, Юнь Шу захлестнула такая волна изумления и трепета, что перехватило дыхание.
Он поднял голову и посмотрел на Линь Цинъяня. В его угольно-черных глазах отразились звезды, они сияли невероятным блеском, губы беззвучно шевелились, но вымолвить он не мог ни слова.
Линь Цинъянь без слов понял всё, что крылось в этом взгляде, и лишь легко улыбнулся — все слова были излишни.
Время бодрствования в новогоднюю ночь тянулось долго и тепло. Уголь в жаровнях ярко пылал, наполняя комнаты уютом. Вся семья собралась в кругу, потягивая чай, лакомясь угощениями и беседуя о пустяках.
Снаружи доносились приглушенные хлопки петард, взрываемых соседями на дальних улицах, отчего в доме становилось еще тише и умиротвореннее.
Юнь Шу тихо сидел на подставке для ног у кресла Линь Цинъяня — на сей раз вовсе не из соображений «служебного долга», а повинуясь инстинктивному порыву стать ближе, укрыться в тепле.
Он слушал мирные разговоры четы Линь, внимал редким репликам Линь Цинъяня, в которых звучали неповторимые суждения юности, и впитывал незнакомую ему прежде атмосферу, окруженную заботой и безопасностью.
Глядя на пляшущие язычки пламени свечей и безмятежные улыбки на лицах каждого, он чувствовал, как заброшенная долгие годы целина его сердца пробуждается от этого зимнего тепла, и что-то пробивает мерзлую землю, пуская безудержные побеги.
Ближе к полуночи со стороны самого большого городского храма донесся глубокий, раскатистый звон колокола, возвещающий о наступлении Нового года.
За стенами усадьбы грохот петард внезапно усилился, заполнив всё пространство оглушительным треском, а фейерверки расцветили ночное небо яркими красками, чьи отсветы проникали сквозь бумажные окна, озаряя комнату то ярче, то тусклее.
В это мгновение казалось, что все прошлые невзгоды рассеялись под грохот этих хлопушек. Глядя в глубине души на бесчисленные звезды в небе и огни человеческих жилищ, он вновь безмолвно и торжественно принес клятву:
Отныне дом семьи Линь — его пристанище, а молодой господин — его божество. И он готов отдать за это все силы, не страшась самой смерти.
Клятва эта, словно клеймо, глубоко врезалась в его десятилетнее сердце, смешалась с его плотью и кровью, став единственным ориентиром для всех его будущих поступков.
Среди праздничной суеты Юнь Шу украдкой протянул руку и слегка зажал в пальцах уголок свисающего рукава Линь Цинъяня, будто ухватившись за стабильность и тепло всего своего мира.
Линь Цинъянь ощутил это легкое движение, опустил взгляд и увидел, что Юнь Шу поднял на него личико. В свете праздничных огней за окном его угольно-черные глаза, обычно таившие в себе тревогу, сейчас сияли чистейшим блеском, отражая цветные всполохи и его собственное отражение, переполненные абсолютным доверием и почти упрямой твердостью.
Сердце Линь Цинъяня переполнилось нежностью, и он в ответ мягко сжал прохладную детскую руку, ухватившуюся за его одежду.
В эту ночь смены старого года новым кто-то обрел несокрушимую преданность своей защите, а кто-то, сам того не осознавая, получил самую драгоценную связь на всю оставшуюся жизнь.
http://bllate.org/book/23280/2501058
Готово:
