Глубокая осенняя листва, подхваченная ветром, с шумом ударилась в окно. Осколки сухих листьев прилипли к стеклу, словно потрескавшиеся от мороза шрамы.
Я вошла в класс, сжимая в руках план занятий. Кровяная корочка на тыльной стороне ладони — след от недавней царапины — натянулась от ледяного ветра, а пальцы, онемевшие от холода, едва удерживали листы бумаги.
Гуань Цзу стоял у окна, неторопливо вращая между пальцев перьевую ручку. Черно-серебристый корпус отражал серое небо, холодный, как кусок льда. Он не смотрел на меня, его взгляд, пустой и мрачный, был прикован к кружащимся на подоконнике листьям — казалось, он наблюдает за представлением, которое не имеет к нему никакого отношения. Темно-красная татуировка в виде шипов на его предплечье выглядела напряженной, а краска на иглах напоминала застывшую кровь, отчего вены на запястье казались еще отчетливее.
— Старая дева, совсем окоченела? — Желтоволосый, прикурив сигарету, подошел ближе. Его золотая цепь, звякнув при порыве ветра, качнулась прямо у моего лица.
Он толкнул меня в плечо, и я, пошатнувшись, ударилась о край парты. Раздался глухой стук, кровяная корочка на руке треснула, и выступившая капля крови, упав на обложку плана занятий, тут же застыла, став похожей на темную ледяную крупинку.
Лю Тянь забился в угол, натянув шарф до самого подбородка; из-под ткани виднелись лишь глаза. Он мельком взглянул на мою руку и тут же спрятал лицо в сгибе локтя.
Чжоу Су вцепилась в край парты так, что побелели костяшки пальцев. У нее все еще болел живот. Утром, входя в класс, она украдкой сунула мне в карман леденец. Холод ее пальцев, просочившийся сквозь ткань, сказал мне больше, чем любые слова. В кармане грелка, купленная на прошлой неделе, неприятно давила на ладонь, а ее пластиковая упаковка помялась от моих сжатых пальцев.
Перьевая ручка в руках Гуань Цзу внезапно замерла. Он медленно повернул голову. Взгляд скользнул по капле крови на моей руке, не задержался и перешел на выпуклость в середине папки — там была спрятана фотография заката, которую дал мне Лю Тянь.
Он ничего не сказал. Лишь вытянул два пальца и, словно захватив сухой лист, который вот-вот рассыплется в прах, начал медленно вытягивать снимок из папки.
Я стиснула план занятий так, что пальцы побелели. Его движения были неспешными, но в них чувствовалась неотвратимая власть; он вел себя как кот, играющий с мышью, дюйм за дюймом подтягивая добычу к себе.
— Порви, — бросил он, кивнув стоявшему за спиной Хо Бао. Голос звучал тихо, как ветер, без единой интонации.
Хо Бао тут же шагнул вперед, схватил края папки и с резким звуком разорвал ее пополам. Фотография заката выскользнула и упала на холодную плитку пола. Лужица и солнце на снимке разделились надвое, свет на нем мгновенно померк.
Гуань Цзу наконец выпрямился и наступил белым кедом прямо на середину фотографии. Он не давил изо всех сил, лишь слегка прижал, растирая носком обуви свет на снимке, будто тушил искру. Он смотрел на мятую бумагу с едва заметной усмешкой — холодной, пробирающей до костей, словно разглядывал занятную игрушку.
Я присела, чтобы поднять снимок, но стоило моим пальцам коснуться края бумаги, как на них надавил его носок. Он не наступил, а лишь слегка прижал мою руку — так, что я не могла пошевелиться. Это было подобно прикосновению ледяного шипа: кожа не была повреждена, но холод пронизывал насквозь.
Он перевел взгляд на мои пальцы, сжимавшие фото, приподнял бровь, но промолчал, лишь еще немного надавив носком кеда.
Желтоволосый начал бросать мне на голову сухие листья; они прилипали к волосам, словно слой пыли. Толстяк подошел, помахивая полупустой бутылкой формалина; жидкость внутри пузырилась, а резкий запах смешался с холодным воздухом. Он уже собрался подойти ближе, как вдруг Гуань Цзу повернул голову и бросил взгляд на его руку. Ни слова не было сказано, но Толстяк, будто обжегшись, тут же спрятал бутылку за спину и отступил на полшага.
Чжоу Су внезапно встала. Она не заслонила меня, а просто подошла к Гуань Цзу, машинально теребя край своих школьных брюк, на которых осталось пятно от черной краски. Ее взгляд упал на мою руку, прижатую к полу, пальцы сжались, сминая ткань в складки.
Гуань Цзу не убирал ногу, продолжая вращать ручку между пальцев. Спустя пару секунд он кивнул Толстяку. Тот поспешно поставил бутылку с формалином на пол — дно глухо стукнуло о плитку, — но пошевелиться больше не посмел. Желтоволосый было открыл рот, чтобы выругаться, но, встретившись взглядом с Гуань Цзу, проглотил слова. В этом взгляде читался холод, который не был игрой, — в нем сквозило нетерпеливое предупреждение.
Я воспользовалась моментом и выдернула руку. Пальцы окончательно онемели, но я крепко сжимала фотографию.
Гуань Цзу наконец убрал ногу, но когда я попыталась встать, он внезапно подцепил каблуком мою лодыжку — легко, словно в насмешку или напоминая о чем-то. Я пошатнулась, но устояла на ногах.
— Проваливай, — его голос был холодным, как порыв ветра. Взгляд скользнул по капле крови на моей руке и упал на бутылку с формалином. — Не пачкайте здесь ничего.
Я, придерживая Чжоу Су, направилась к выходу. Ее рука была ледяной, она невольно прижалась ко мне, и я почувствовала, как она мелко дрожит. У самой двери я сунула ей в руку грелку из кармана. Наши пальцы соприкоснулись, она промолчала, лишь крепче сжала предмет, оставив на упаковке след от черного ногтя.
Вернувшись в общежитие, я услышала, как за окном все еще гуляет ветер. Черный зонт, оставленный на подоконнике, раскачивался из стороны в сторону; краска на его спицах облупилась, напоминая потрескавшуюся кожу.
Я разложила фотографию на столе и начала осторожно склеивать ее скотчем. Осколки заката уже не собрать, и следы клея легли на свет, словно ледяные шрамы.
Когда стемнело, я подошла закрыть окно и увидела на пороге оранжевый леденец. Фантик был измят и испачкан сухими листьями. Я не стала его трогать, просто положила на подоконник рядом с зонтом. Ветер заставил фантик шевельнуться, словно он хотел что-то сказать, но так и не решился.
Завтра нужно купить еще грелок. Нужно проверить фотографии, которые Лю прячет в ящике стола.
Я смотрела на узоры инея на стекле, думая о том, что кровяная корочка на руке все еще тянет, но боль уже не так остра. Болит не рука — болит тот разбитый свет на снимке, дрожащие плечи Чжоу Су и та невысказанная холодность, что исходила от Гуань Цзу, когда он прижал мою руку носком своего кеда.
http://bllate.org/book/23297/2503579
Готово:
