Платформа на мгновение погрузилась в жутковатую тишину: один — холодный и отрешенный, сдерживающий дурноту, вторая — молчаливая и настороженная, погруженная в собственные мысли.
Звездное сияние беззвучно струилось вокруг них, вырисовывая фигуры обоих, словно на картине, но не в силах скрыть скрытые под ней бурные течения.
Мысли Гуа Цыюэ уже унеслись за девять небес: он высчитывал маршрут, которым сюда добрался, выискивал слабые места в структуре серебряных нитей и размышлял, как можно использовать эту на вид потрясающую воображение область.
Что же касается физического состояния находившегося рядом представителя Десятой Ступени? Он заставил себя игнорировать эту крошечную аномалию. Сострадание в подобном месте — вещь самая дешевая и в то же время смертельно опасная.
Конденсат Звездного Сияния источал на низком столике тусклый холодный свет, напоминая две забытые звезды. На платформе царила мертвая тишина, и лишь серебряные нити беззвучно покачивались в пустоте, поднимая крошечную пыльцу света.
Гуа Цыюэ опустил глаза, устремив взгляд на собственные переплетенные кончики пальцев, словно на них было что-то невероятно притягательное. Он чувствовал, как взгляд Иньчэня падает на него — холодный, спокойный, но в то же время несущий в себе какое-то незримое давление.
Он твердо решил ни за что не заговорить первым и не выказывать ни малейшего интереса ни к той чашечке конденсата, ни к состоянию Иньчэня.
Время медленно ползло в тишине.
Наконец Иньчэнь опустил свою чашечку с конденсатом, от которой сделал лишь легкий глоток. Дно чаши коснулось звездного низкого столика, издав едва слышный тихий звук.
— Кажется, — зазвучал ее голос, ставший еще на несколько оттенков более хриплым, а эта зажатость проявилась еще отчетливее, — ты ни капли не любопытствуешь ни этим местом, ни мной.
Гуа Цыюэ по-прежнему опускал голову и глухо бросил:
— Тут не на что любопытствовать.
Иньчэнь легко кашлянула. Этот кашель был очень слабым, словно она изо всех сил подавляла его в горле, но в этой звенящей тишине он все равно отчетливо различался. Пальцы Гуа Цыюэ едва заметно сжались в кулак, но тело осталось неподвижным.
— Король Мира передал тебя под опеку Десятой Ступени в надежде, что ты... сможешь адаптироваться.
Иньчэнь продолжила говорить, замедлив темп речи, словно сама беседа стала для нее бременем.
— Возможно, страсть Вэй Чужо или взбалмошность Ушэнь Лина доставляют тебе дискомфорт. Здесь же, со мной, ты можешь обрести покой.
Покой? Гуа Цыюэ усмехнулся про себя. Этот удушливый покой был куда невыносимее шума. К тому же, разве этот похожий на подачку покой не являлся разновидностью скрытого контроля?
— Мне не нужен покой. — Гуа Цыюэ наконец поднял голову, и в его лиловых глазах мелькнул упрямый бунт. — Мне нужна свобода.
Иньчэнь спокойно смотрела на него, и в ее похожих на звездную реку глазах не было ни единой ряби, словно она давным-давно предвидела его ответ.
— Свобода требует соразмерной ей силы. Обладать свободой в твоем нынешнем положении равносильно обладанию разрушением.
И снова эта пластинка! В груди Гуа Цыюэ поднялась волна удушающей злости. Все эти обитатели Десятой Ступени — один за другим прикрываются рассуждениями о том, что это ради твоего же блага и что выживает сильнейший, пытаясь привязать его к своим правилам!
— Это мои дела! — не удержавшись, с исступлением в голосе выпалил он. — Даже если это разрушение, это мой собственный выбор! А не то чтобы вот так, словно какую-то вещь, вы меня...
Его слова внезапно оборвались на полуслове, потому что Иньчэнь вдруг снова повернула голову и разразилась еще более сдержанным, но в то же время более частым и коротким кашлем.
На этот раз она даже подняла одну руку, уперевшись костяшками пальцев в бледные губы, ее плечи и спина слегка задрожали, а на изначально холодных, как нефрит, щеках проступил неестественный румянец.
Сердце Гуа Цыюэ словно что-то резко сжало. Состояние Иньчэня в этот момент было очевидно испорчено до предела. Окружавшая ее прежде ровная ци казалась сейчас чем-то заблокированной, став смутной и хаотичной.
Должен ли он злорадствовать? Должен ли воспользоваться случаем и сделать что-нибудь?
И все же, видя, как столь холодная и отрешенная, словно не от мира сего женщина выказывает столь хрупкий и болезненный вид, он испытывал такой удар по зрению и восприятию, который не позволял ему оставаться абсолютно равнодушным.
Это было... сродни инстинктивному дискомфорту от внезапно появившейся трещины на чем-то прекрасном.
Кашель Иньчэня постепенно утих, она опустила руку, и на кончиках ее пальцев, казалось, все еще оставался крошечный, едва заметный зловещий темный оттенок. Она глубоко вздохнула, пытаясь выровнять дыхание, но толку от этого было мало.
Она посмотрела на Гуа Цыюэ и заметила, что юноша ошеломленно смотрит на нее, а его лиловые глаза наполнены сложными эмоциями: там читались бдительность и отторжение, но, кажется... промелькнули и не успевшие скрыться удивление со растерянностью.
— Пустяки.
Голос Иньчэня звучал хрипло до такой степени, что казалось, будто он сейчас сломается, но она все равно пыталась сохранить видимость спокойствия.
— Старая хворь, не более.
Старая хворь? Гуа Цыюэ плотно сжал губы. Какая такая старая хворь способна довести до столь жалкого состояния бессмертную фею уровня Третьей Ступени?
Ему по-прежнему не хотелось вмешиваться: разум громко вопил: не лезь не в свое дело, не поддавайся на внешние обманчивые проявления, это вполне может оказаться очередной формой проверки или ловушки.
И все же...
Его взгляд упал на кончики пальцев, которыми Иньчэнь прикрывала губы, — едва заметный темный оттенок на них вызывал у него необъяснимую тревогу. Это не было похоже на маскарад: боль, которую приносила эта сила, казалась настоящей.
Иньчэнь, казалось, исчерпала все свои силы и больше не пыталась вести с ним диалог, лишь слегка прикрыла глаза, прислонившись к спинке сиденья, сотканной из серебряных нитей. Ее длинные ресницы легко подрагивали, а на висках выступали капельки холодного пота. Вся область Серебряных Нитей Луны казалась еще более холодной и погруженной в тишину по мере ухудшения ее состояния.
Гуа Цыюэ сидел на прежнем месте, и в его душе шла ожесточенная борьба.
Уйти? Сделать вид, что ничего не заметил? Продолжать выстраивать свой призрачный план побега?
Или же...
Он уставился на нетронутую чашу Конденсата Звездного Сияния, а затем перевел взгляд на бледное и болезненное лицо Иньчэня в профиль. Эта женщина, хоть и принадлежала к Десятой Ступени, хоть и была одной из соучастниц его заключения, по крайней мере, с самой их встречи и по сей день не распускала руки, как госпожа Вэй, не устраивала шумных скандалов, как Ушэнь Лин, и не пыталась подавить его силой, как Король Мира.
Она просто... предоставила ему относительно тихое пространство, пусть даже это пространство и являлось тюрьмой.
К тому же, ей сейчас действительно было очень плохо.
Гуа Цыюэ раздраженно взъерошил волосы, отчего его тщательно заплетенная коса немного растрепалась. Да он просто сошел с ума! С чего бы ему вдруг испытывать к представителю Десятой Ступени... пусть даже крошечную... капельку жалости?
В конце концов, зародившееся в самом его естестве сострадание, присущее «Гуа Цыюэ» — современному студенту мужского пола, которое еще не было выжжено до конца, — все же крайне слабо, но взяло верх.
Крайне неохотно, едва слышным шепотом, он невнятно бросил:
— ...Эй, ты... ты в порядке?
Эта невнятная, полная величайшего нежелания фраза Гуа Цыюэ, словно брошенный в старый колодец камень, разнеслась по затихшей платформе.
Иньчэнь медленно открыла глаза, и те похожие на звездную реку зрачки заволокла легкая дымка боли, отчего они казались потускневшими. Она посмотрела на Гуа Цыюэ: запутавшееся и изо всех сил пытающееся казаться невозмутимым выражение лица юноши, казалось, несколько отличалось от того, чего она ожидала.
Она слегка покачала головой, и это движение из-за ее слабости вышло необыкновенно медленным, а хриплый голос звучал едва слышно, словно шелест ветра:
— ...Бесполезно.
— Что бесполезно? — машинально переспросил Гуа Цыюэ, невольно хмуря брови. — Ты выглядишь очень плохо, почему бы тебе не поискать... э-э, не поискать фею, которая умеет исцелять?
Он чуть было не ляпнул слово «врач», но вовремя исправился.
Уголки губ Иньчэня едва заметно приподнялись, и в этом изгибе сквозила почти жестокая насмешка — то ли над наивным предложением Гуа Цыюэ, то ли над ее собственным плачевным положением.
— Любые способы... уже испробованы. — Ее речь прерывалась, и каждое слово звучало так, будто его скрежетали по наждачной бумаге. — Разъедание силой... рана первоистока... не лечится... обычными лекарствами.
Разъедание силой? Рана первоистока?
http://bllate.org/book/23399/2519051
Готово: