Го Цзайсинь полагал, что это сообщение прояснит всё.
Однако он не ожидал, что Цуй Ши ответит мгновенно: «Конечно. Сегодня вечером, у тебя есть время?»
Так, словно тот человек только этого и ждал.
В этот момент в душе Цзайсиня всколыхнулось невыразимое чувство — смесь предвкушения и паники. Он растерянно смотрел на экран телефона, а затем невольно перевел взгляд на край стола, где лежал график сеансов массажа. Там оранжево-красной ручкой было выведено: «Четверг — Шэнъянь, 19:30».
Сегодня был четверг.
Он глубоко вздохнул и напечатал ответ: «Хорошо».
В следующую же секунду экран снова загорелся — на этот раз пришло сообщение от Че Шэнъяня.
Шэнъянь: Старший, будем сегодня делать массаж? Я купил твои любимые рисовые онигири и свежее молоко.
Он несколько секунд смотрел на эти слова, чувствуя, как сжалось сердце.
Вечер, ровно семь часов.
Цуй Ши стоял у входа в дом Го Цзайсиня, одетый в темно-синий костюм, с двумя стаканчиками горячего кофе в руках.
Цзайсинь планировал лишь «поговорить», но, открыв дверь и увидев, что гость разодет так, будто пришел на свидание, на мгновение лишился дара речи.
— Ты... не слишком ли официально? — он смущенно отошел в сторону, пропуская его внутрь.
Цуй Ши вошел в гостиную, его взгляд скользнул по комнате и остановился у зеркала в прихожей, рядом с которым висели аккуратно сложенный пиджак и женский наряд, убранный после недавней примерки.
— Я помешал? — его голос звучал привычно низко, но в тоне сквозила неуверенность.
— Нет... просто у меня был запланирован массаж...
— Че Шэнъянь?
Цзайсинь кивнул, не став отрицать.
Цуй Ши едва заметно улыбнулся, не стал расспрашивать дальше и просто протянул кофе.
— Я не займу много времени. Просто подумал, если ты хочешь поговорить, я должен приехать и выслушать тебя лично.
Они сели за обеденный стол, и аромат горячего кофе начал медленно заполнять пространство.
Цзайсинь не знал, с чего начать — его мысли путались, как запутавшиеся провода от наушников, которые становятся только хуже, если их тянуть.
Наконец, первым заговорил Цуй Ши.
— Насчет того случая, я хочу повторить: я не проявил к тебе неуважения. Тот наряд... я правда не нашел в этом ничего странного.
Цзайсинь с недоверием посмотрел на него.
— Ты... серьезно?
— Да. — Цуй Ши кивнул, его взгляд был спокоен, словно гладь озера. — Я считаю, что ты должен заниматься тем, что тебе нравится, и не переживать о мнении окружающих. У тебя такая конституция тела, и что с того? Мне нравишься ты, а не то, как должно выглядеть твое тело.
Эти слова лишили Цзайсиня дара речи.
С самого детства он боролся с тем, «каким должно быть» его тело.
В средней школе его дразнили «фальшивым транссексуалом», в старших классах на физкультуре он всегда носил широкую куртку, в университете нервничал при распределении в общежитие, боясь, что соседи всё узнают. Он привык скрываться, привык насмехаться над самим собой и даже не смел мечтать о том, чтобы кто-то «по-настоящему» его полюбил.
Но сейчас мужчина перед ним так естественно и просто сказал: «Будь собой».
В этот миг у него защипало в глазах.
— Цуй, ты... как ты можешь быть таким... — прохрипел он, — таким спокойным?
— Спокойствие не значит безразличие, — мягко ответил Цуй Ши. — Просто я не хочу, чтобы ты думал, будто я люблю тебя только за какие-то «особенности». Я влюбился не из-за твоего размера груди или того, как красиво ты выглядишь в женской одежде. Я испытываю к тебе чувства из-за того, насколько серьезно ты подходишь к делам, из-за твоего хладнокровия в кризисных ситуациях и даже из-за того, как ты стараешься казаться невозмутимым, когда на самом деле нервничаешь... Я всё это вижу, и мне всё это нравится.
Цзайсинь прикусил губу, не зная, что ответить.
Такое чувство понимания и принятия было для него чем-то настолько забытым, что он невольно начал сомневаться: не является ли эта нежность лишь «еще более глубоким заблуждением»?
— Но... — наконец тихо произнес он, — не кажется ли тебе... что наше общение с Че Шэнъянем очень странное?
Цуй Ши помолчал несколько секунд, прежде чем ответить:
— Я не стану вмешиваться в твой выбор и критиковать его методы. Но хочу, чтобы ты знал: когда ты со мной, тебе никогда не придется играть роль.
Когда он произносил это, его лицо оставалось таким спокойным, будто он озвучивал ответ, подготовленный уже очень давно.
Цзайсиня вдруг охватило удушье.
Не от давления, а от того, что его поняли слишком глубоко, насквозь, так, что ему стало негде спрятаться.
— Ты правда не злишься? В тот день... когда увидел меня в таком виде.
— Конечно, я был шокирован, но не из-за твоего наряда, а потому что... в тот момент ты выглядел таким счастливым.
Цзайсинь резко поднял голову и замер.
— Я... был счастлив?
— Ты улыбнулся своему отражению в зеркале, возможно, сам того не заметив. Но я это видел, — Цуй Ши улыбнулся, его тон стал еще мягче. — Это выражение лица я видел у тебя редко.
Эти слова, как игла, прокололи его последнюю линию обороны.
Он действительно был счастлив. Несмотря на стыд и неловкость, это был первый раз, когда перед кем-то он был не руководителем отдела планирования, не строгим и серьезным «богом офиса», а просто Го Цзайсинем, который «делал то, что хотел».
И Че Шэнъянь был именно тем, кто подтолкнул его к этому чувству освобождения.
Но теперь и Цуй Ши говорил: «Главное, что тебе хорошо».
С одной стороны — человек, зажегший в нем эти чувства, с другой — тот, кто принял его целиком.
Он не мог понять, где заканчивается любовь и начинается зависимость, знал лишь, что в груди давит, словно от тяжелого камня.
— Ты даешь мне слишком много свободы... — тихо сказал он. — Я не знаю, как тебе ответить...
Цуй Ши не торопил его, просто слегка кивнул.
— Ничего страшного. Я подожду.
В этот момент раздался звонок в дверь.
Оба вздрогнули.
— Кажется, это Шэнъянь, — с натянутой улыбкой произнес Цзайсинь, чувствуя, как внутри всё перевернулось.
Он пошел открывать дверь, и, как и ожидалось, на пороге стоял Че Шэнъянь с онигири и молоком в руках. Он бодро произнес:
— Старший, я пришел на сеанс!
Но в следующую секунду он увидел на диване Цуй Ши, и его улыбка застыла.
Атмосфера мгновенно сменилась с непринужденной на напряженную.
— Цуй? — голос Шэнъяня стал выше, взгляд метнулся к кофейным чашкам на столе и брошенному рядом пиджаку.
— Только пришли?
— Разговаривали, — Цуй Ши поднялся, голос его звучал ровно. — Мы уже закончили, мне пора.
Шэнъянь притворно улыбнулся и отошел в сторону, пропуская его, но Цзайсинь чувствовал за этой улыбкой настороженность и беспокойство.
Уходя, Цуй Ши оглянулся на Цзайсиня и тихо сказал:
— Не засиживайся, завтра еще совещание.
— Хорошо.
Дверь тихо закрылась, воздух в комнате словно выкачали, оставив одну лишь тишину.
— Почему он был у тебя дома? — первым нарушил молчание Шэнъянь. В его голосе больше не было шутливости, лишь ледяное самообладание.
— Я... пригласил его поговорить, — честно ответил Цзайсинь.
— О чем?
— О том, что... происходит у нас в последнее время.
Шэнъянь на мгновение замолчал, словно принимая какое-то решение.
— И когда вы поговорили, ты нашел ответ?
Цзайсинь посмотрел на него, колеблясь.
— Еще нет.
Шэнъянь опустил голову и сдавленно усмехнулся:
— Несправедливо. Я каждый день делаю тебе массаж, вожусь с тобой, стараюсь рассмешить, а ты в итоге первым пишешь ему.
— Всё совсем не так.
— Да, конечно, не так, — Шэнъянь внезапно поднял голову. Его голос звучал легко, но в нем чувствовалась опасная решимость. — Но старший, тебе ведь правда идет такая одежда, верно? Цуй тоже сказал — она тебе очень к лицу.
Цзайсинь опешил и порывисто хотел его остановить:
— Шэнъянь, не надо...
— Ты ведь сам этого не замечал, правда? Тот взгляд, — Шэнъянь посмотрел на Цуй Ши, уголки его губ дрогнули в улыбке, но глаза больше не были наивными. — Когда ты смотришь на старшего, это совсем не так, как когда ты смотришь на других.
Цуй Ши молча смотрел на него, не отрицая.
— И что с того? — он говорил спокойно, но с едва уловимым давлением. — Я люблю его, какое тебе до этого дело?
Воздух стал ледяным.
Го Цзайсинь чувствовал себя так, будто сидел на жерле вулкана, а вокруг бурлила магма, и спрятаться было некуда.
— Эй, подождите, вы двое, давайте не будем ссориться в офисе... — он суетливо попытался встать, чтобы разрядить обстановку.
— Мы и не ссоримся, правда, Цуй? — Шэнъянь улыбнулся, голос звучал почти фальшиво.
Цуй Ши не ответил, он медленно перевел взгляд с лица Го Цзайсиня на Шэнъяня.
— Я просто хочу, чтобы ты кое-что понял, — сказал он. — Вы еще слишком молоды, вы принимаете симпатию за страсть, а импульс — за искренние чувства. Но любовь — это не только учащенное сердцебиение.
— О? — Шэнъянь приподнял бровь. — А что тогда любовь? Хочешь дать определение?
— Любовь — это уважение, принятие и возможность быть собой рядом с партнером, — Цуй Ши говорил не спеша, будто зачитывал отчет на рабочем совещании. — Это не беспокойство, завернутое в шутку, и не чрезмерная зависимость.
— Вау... Звучит так, будто тебе, Цуй, стоит вести колонку семейного психолога.
— Шэнъянь! — прикрикнул Цзайсинь, в его голосе слышалось полное бессилие.
Цуй Ши проигнорировал насмешку и повернулся к Цзайсиню:
— Главное, чтобы ты сам во всем разобрался. Я не собираюсь давить на тебя или принуждать к выбору. Просто знай: я не стану отрицать тебя как личность только из-за того, какое у тебя тело. Что бы ты ни решил, какую одежду ни надел — занимайся тем, что любишь. Мне нужен настоящий ты.
В этот момент время словно остановилось.
Дыхание Цзайсиня сбилось, сердце будто сильно ударилось обо что-то внутри. Он не знал, как ответить, и мог только смотреть, как Цуй Ши разворачивается и уходит.
Дверь захлопнулась с сухим щелчком, оставив их двоих сидеть в молчании.
Шэнъянь не сразу заговорил.
Он сел на свой стул, опустив голову, и лишь спустя долгое время произнес:
— ...То, что он сказал, имеет смысл.
— Шэнъянь...
— Но я все равно не согласен, — он поднял голову, в его глазах пылал огонь. — Я не верю, что только он может дать тебе чувство безопасности. Не верю, что я могу только стоять в стороне, смотреть на твои метания и притворяться, что мне всё равно.
— Старший, я приложу все усилия, чтобы ты понял: настоящая любовь может быть страстной, шумной, несовершенной, и ей не нужно подавление.
Го Цзайсинь смотрел на него, чувствуя, как внутри смешиваются самые разные эмоции.
Он начал понимать:
Любовь Цуй Ши подобна идеально скроенному костюму — солидная, достойная, она помогает держать спину ровно.
Любовь Че Шэнъяня подобна яркому солнечному свету — горячая, искренняя, даже ослепляющая, но способная разогнать холод.
Как ему выбрать между ними?
Не успел он ответить, как Шэнъянь поднялся и, внезапно вернувшись к своему обычному развязному тону, бросил:
— Впрочем, не бери в голову. Завтра же отчет по проекту? Ты еще не закончил ту презентацию.
— ...Ты же только что признавался мне в любви?
— Э? Хочешь, продолжу? Могу признаваться, пока массирую грудь...
— Прекрати! — Цзайсинь схватился за голову.
Шэнъянь рассмеялся, подошел и похлопал его по плечу.
— Не переживай, я подожду, пока ты всё обдумаешь. Хотя сейчас я вроде как проигрываю... но уходить я не собираюсь.
— Шэнъянь...
— Я всего лишь новичок, у меня нет его опыта, положения или хладнокровия. Но у меня есть время, чтобы побороться за тебя.
Сказав это, он повернулся и ушел, добавив напоследок:
— Не спеши с решением, я все равно буду здесь.
В ту ночь Го Цзайсиню приснилось, будто он идет по узкому коридору, а на разных концах стоят Цуй Ши и Шэнъянь.
Один протягивает руку — нежно, не требуя ничего взамен. Другой идет навстречу, улыбаясь так ослепительно, как солнце.
Он метался во сне, открывал рот, но не мог произнести ни слова.
Утро следующего дня выдалось прохладным.
Го Цзайсинь стоял перед зеркалом, поправляя воротник рубашки. Его грудь, ставшая заметно меньше, казалась более плоской, чем раньше. Даже несмотря на то, что врач назвал это естественным процессом, он чувствовал себя неуютно.
Он будто что-то потерял, а что-то — сбросил.
Раньше он тратил время на то, чтобы заботиться, скрывать и бежать от этой части своего тела, а теперь почувствовал пустоту.
Он боялся признаться себе, что стал зависим от этой «аномалии».
И эта зависимость, возможно, была связана не только с телом.
Она была связана с тем временем, что они с Че Шэнъянем проводили за массажем, шутками, двусмысленными намеками и смехом.
Теперь эти воспоминания начали меняться.
Это больше не были просто шутки и недопонимания — это были чувства, с которыми нужно было считаться.
На утреннем совещании Цзайсинь, как обычно, отчитывался о проекте — голос его был уверенным, речь плавной. Но он сам знал, что мысли его витали далеко. Взгляды по обе стороны стола кололи, словно иглы.
Цуй Ши сидел во главе стола, его лицо было невозмутимо, он лишь изредка кивал или делал записи. Но всякий раз, когда их взгляды встречались, сердце Цзайсиня сжималось.
А Че Шэнъянь... тот всё совещание просидел в необычной тишине, не отпуская ни единой колкости.
Он лишь откинулся на спинку стула, сложив руки на груди, иногда кидая взгляд в сторону Цзайсиня и тут же отворачиваясь.
В этом чувствовалась какая-то невыразимая дистанция — словно он намеренно сдерживался или чего-то ждал.
После совещания Цзайсинь поспешно спрятался в комнате для отдыха, сделав вид, что пришел за водой, хотя на самом деле ему просто нужно было побыть одному.
— Бегство не выход.
Он залпом выпил воды и тихо проговорил это своему отражению в стекле.
Как только он закончил, дверь открылась.
Он подумал, что это кто-то из коллег, но, обернувшись, увидел Цуй Ши.
— А... Цуй, хочешь кофе? Я могу...
— Я сам.
Цуй Ши мягко прервал его, подошел к кофемашине и спокойно нажал кнопку. Шум работающей техники лишь подчеркнул давящую атмосферу в помещении.
Цзайсинь уже хотел улизнуть, но следующая фраза остановила его:
— Твое вчерашнее сообщение я получил.
— ...Угу.
— Я думал, ты пригласишь меня поговорить, но ты этого не сделал.
— ...Я не знал, как об этом говорить.
Цзайсинь стоял, опустив голову, и неловко сжимал в руках стакан.
Цуй Ши повернулся к нему:
— Тогда давай начнем с простого.
Тон его был спокойным, словно он обсуждал план работы:
— К кому ты сейчас склоняешься больше?
Дыхание Цзайсиня на секунду прервалось.
— Я не прошу тебя выбирать сейчас же, просто хочу знать... есть ли у меня повод ждать.
Он развернулся, поставил кофе и шагнул ближе.
— Я не буду мешать твоей жизни, но и стоять в стороне больше не хочу.
Го Цзайсинь посмотрел на него — в его взгляде читались смятение и нерешительность.
— Ты всегда такой спокойный... Я не понимаю, Цуй. Ты правда меня любишь? Или просто потому, что я изменился, и это кажется тебе чем-то особенным?
— Если бы мне нравилось только то, как ты выглядишь в женской одежде, я бы вчера говорил с тобой куда более фривольно, — Цуй Ши говорил мягко, но взгляд его был тверд. — Но я этого не сделал.
— Меня привлекает не твоя грудь и не твоя необычность. Я... я видел, как ты все эти годы старался, как преодолевал смущение, как жил по своим собственным правилам — именно поэтому я влюбился.
Цзайсинь смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова.
— Тебе не нужно отвечать сейчас, просто знай: я интересуюсь не «явлениями», я глубоко привязан к «тебе» как личности.
Сказав это, Цуй Ши развернулся и ушел. Его спина была такой же прямой и спокойной, как всегда, но после себя он оставил тяжелый, затянувшийся след.
После обеда Че Шэнъянь пригласил Цзайсиня на крышу.
Как только они встретились, он сразу спросил:
— Цуй приходил к тебе?
Цзайсинь кивнул:
— Да.
— И... что ты чувствуешь?
— Полный хаос, — криво улыбнулся тот.
— Ну и отлично, — Шэнъянь сунул руки в карманы, его голос звучал тихо, с легкой горечью. — Если бы ты сразу сказал, что твоё сердце занято, я бы, наверное, уже проиграл.
— Шэнъянь...
— Я знаю, что сейчас веду себя не очень зрело и не так хладнокровно. То, что говорит Цуй, очень убедительно.
Он пнул пластиковую бутылку у своих ног.
— Но я не хочу, чтобы ты думал, будто любовь обязательно должна быть тихой, стабильной и соответствующей социальным нормам.
— Я знаю, что ты боишься — боишься своего тела, боишься прошлого. Но я никогда не считал это проблемой, — он посмотрел на него, и этот взгляд был таким искренним, что почти слепил. — Старший, ты знаешь, почему я с самого начала начал сближаться с тобой?
— ...Из-за массажа? — тихо спросил Цзайсинь.
Шэнъянь рассмеялся и покачал головой:
— Я с первого взгляда понял, что ты несчастен.
— Ты всегда улыбался так сдержанно, говорил с осторожностью, выкладывался на работе на все сто, но никто по-настоящему не заглянул тебе в душу.
— Я тогда подумал: неужели этого человека никто никогда не любил по-настоящему?
— Поэтому я хотел стать ближе, даже если делал это самым глупым способом.
У Цзайсиня защипало в носу, он едва сдерживал нахлынувшие чувства.
— ...Я не знаю, что делать, — прошептал он.
— Тебе не обязательно знать, что делать, — Шэнъянь внезапно взял его за руку. — Просто знай, что ты не один.
Температура их рук была разной.
С одной стороны — яркий, обжигающий жар.
С другой — слишком привычная нежность.
Цзайсинь закрыл глаза, словно бросаясь в бездонный хаос.
Тем вечером он вернулся домой один, включил компьютер, открыл дизайнерские файлы, но никак не мог сосредоточиться на работе.
Он открыл мессенджер. В переписке с Цуй Ши висело последнее сообщение: «Я подожду, пока ты во всем разберешься».
От Че Шэнъяня пришло: «Если не сможешь заснуть, позвони мне».
Два человека.
Одно чувство.
Три варианта развития событий.
Он вдруг вспомнил свою любимую фразу: «Если можно обсудить за спиной, я не буду выяснять отношения в лицо».
Но теперь он наконец не мог больше «не говорить».
Он взял бумагу и ручку, написал предложение, зачеркнул его.
И снова, и снова.
В конце концов он написал лишь четыре иероглифа:
«Я в замешательстве».
Он отправил это сообщение и Цуй Ши, и Че Шэнъяню.
Это был не выбор.
Это была честность.
Честность в том, что он недостаточно храбр, недостаточно решителен, недостаточно рационален.
Но он больше не хотел притворяться спокойным, не хотел быть сторонним наблюдателем.
В этот раз он хотел погрузиться в свои чувства.
Даже если впереди его ждали хаос, боль или сожаления.
Это было всё же реальнее, чем не делать ничего.
http://bllate.org/book/24051/2763329
Готово:
