Цветок Пожирания Духов?
В оригинальной книге об этом упоминалось. Главная героиня постоянно жила на Янской Улице и с самого детства чаще всего сталкивалась с нечистью. Большинство духов умели собирать духовную энергию небес и земли, впитывать сущность солнца и луны для собственного совершенствования. Нечисть в массе своей — создания умные и проницательные, они мастера оставлять козыри на крайний случай, и Цветок Пожирания Духов как раз был одним из таких приемов.
Они обычно спрессовывали введенную в тело, но не усвоенную до конца духовную энергию в пышные цветы. Когда наступал момент жизни и смерти, этот цветок пускали в ход: обладатель Цветка Пожирания Духов обретал многократно возросшую боевую мощь. Однажды духи с Янской Улицы, объединившись против внешнего врага, в один миг высвободили тысячу таких цветов. Причем чем сильнее был дух, тем больше Цветков Пожирания Духов скапливалось в его теле.
Это действительно был метод нечисти, а никак не призраков.
Неужели Жэнь Цяо при жизни была демоном-юяо?
Но на ней не было заметно ни малейших признаков нечисти. Раз уж у нее стерта память, она сохранила облик, который носила при жизни; она не принимала человеческий облик из животного состояния, а значит, природой своей демоном быть не могла.
И тем не менее она способна использовать приемы нечисти.
Цзинь Баньвэй не могла этого понять, гигантская статуя Будды — тоже, да и сама Жэнь Цяо не имела ни малейшего представления о происходящем.
Слегка поджав губы, она снова сложила руки вдвое. Появился еще один Цветок Пожирания Духов, но на этот раз не красно-белый, а бело-голубой. Цветок замер над ладонью Жэнь Цяо и неожиданно начал поглощать сияние Будды. Каждая крупица света заставляла цветок расти, и лицо статуи резко изменилось:
— Ты… ты не призрак?!
Чтобы какой-то призрак вырастил цветок нечисти, да еще и способный поглощать буддийский свет — тут не только статуя пришла в ужас, Цзинь Баньвэй и сама почти разуверилась в собственных глазах. Она искренне восхитилась:
— Сестрица-призрак, до чего же ты сильна!
Пока Цзинь Баньвэй медлила, бело-голубой Цветок Пожирания Духов разросся до размеров письменного стола. Казалось, он достиг своего предела: на лепестках проступили тончайшие трещинки, сквозь которые в самых слабых местах сочился струящийся золотой свет. Жэнь Цяо сложила пальцы в непонятную для Цзинь Баньвэй мудру, и цветок принялся стремительно вращаться, уменьшаясь в размерах. Остатки Семян бодхи собрались в руке статуи, превращаясь в посох. Посох удлинялся на глазах и со свистом вонзился в Цветок Пожирания Духов. Раздался громкий хлоп — и один из лепестков цветка разорвался в клочья.
Система, молчавшая уже долгое время, наконец подала голос.
Внезапно Цзинь Баньвэй что-то вспомнила и окинула взглядом собственные руки. Хотя ее тело уже частично срослось с новой сущностью, неестественно леденящая кровь по-прежнему напоминала о странностях:
— Ты хочешь сказать, что этот цзянши — я?
Она ужасно боялась боли.
Из раны хлынул поток алой крови, заливая всю ладонь.
Когда она спрашивала, как разрушить формацию, эта гадина притворялась мертвой, зато хвастаться — тут за словом в карман не лезет.
Вслед за лопнувшим лепестком изо рта Жэнь Цяо вырвалось облачко кровавого тумана.
Кровь продолжала непрерывно хлестать наружу. Цзинь Баньвэй зажала в ладони лужицу крови, но та все равно ручьями стекала между пальцев. Из-за этого Жэнь Цяо оказалась отвлечена:
— Сяо Цзинь!
[Разумеется. Призы, выдаваемые Системой, всегда наивысшего качества, и вызванные души тоже будут первоклассными по своей силе.]
Не колеблясь больше, Цзинь Баньвэй сжала зубы и полоснула ножом по ладони. Боясь, что лезвие затупилось, она приложила немало усилий: если бы с первого раза не получилось, у нее могло не хватить духу повторить попытку. Однако клинок оказался на редкость острым, и порез вышел слишком глубоким.
Цзинь Баньвэй едва сдерживала стон от боли, а уже после того, как полоснула, сообразила: она понятия не имеет, где находится узел формации.
Но неужели она в конце концов отыскала цзянши? Здесь присутствуют лишь три живых человека да пара духов — где ей теперь искать этого цзянши?
Цзинь Баньвэй уловила смысл: Система намекала, что, хотя ей известны бесчисленные способы разрушения формаций, из-за слабости Цзинь Баньвэй и отсутствия у нее какой-либо подготовки применить на практике нельзя ни единый.
Переживая за Цзинь Баньвэй, Жэнь Цяо дала статуе Будды шанс перехватить инициативу, и посох снова устремился на Цветок Пожирания Духов.
Хотя в данный момент казалось, будто Жэнь Цяо захватила верх, в пределах этой формации сила статуи Будды непрерывно восполнялась. Цзинь Баньвэй физически ощущала, как к изваянию приливает новая энергия, и снова потребовала:
— Быстро говори, как разрушить формацию!
Система снова умолкла. Цзинь Баньвэй надула губы:
— Притворяться мертвой постыдно!
[Способов разрушить формацию великое множество, но, учитывая нынешнее плачевное положение хозяйки, вы не сможете взломать ее ни за счет собственной силы, ни с помощью внешних артефактов. Единственный выход сейчас — прорвать свет Будды кровью цзянши.]
И все же, когда дело дошло до того, чтобы резать собственную плоть, Цзинь Баньвэй все еще сомневалась.
Конечно же, она боялась боли, но золотое сияние в комнате без устави питало статую Будды. Сколько придется ждать, пока Жэнь Цяо одолеет изваяние — неизвестно, и сколько еще продержится Цзян Чучу, закутанная в красную шелковую ткань, тоже оставалось загадкой.
К тому же… В памяти Цзинь Баньвэй всплыла окровавленная, изодранная рука Жэнь Цяо, которую та показала мгновение назад. Стиснув зубы, она опустила Цзян Чучу, прислонив ее к стене у двери, и нащупала нож, который только что отобрала у Цзян Лиюй.
[Разумеется, это хозяйка. Хозяйке достаточно намазать кровь на узел формации, чтобы рассеять свет Будды. Если хозяйка боится боли, можно подождать, пока Призрачный Король развеет призрачную иллюзию и истощит духовную силу формации — это тоже разрушит ее. Призрачный Король невероятно силен, эта ловушка ее не удержит.]
Охваченная тревогой, Цзинь Баньвэй нащупала сидевшую ближе всех Цзян Лиюй. Увидев Нефритовый Будда, висевший у той на шее, она прижала к нему свою испачканную кровью ладонь. Едва она ухватилась за нефрит, как Цзян Нянь перехватила ее запястье:
— Что ты собираешься сделать с моей мамой?
Ладонь невыносимо обжигало, казалось, ее охватило пламя, но свет Нефритового Будды, залитого кровью, стремительно тускнел, пока наконец камень не превратился в обычную безделушку. Цзинь Баньвэй с облегчением выдохнула:
— Получилось.
Цзинь Баньвэй разжала пальцы, и Цзян Нянь отпустила ее запястье.
К тому времени Нефритовый Будда уже лишился того ослепительного золотого сияния. Кровь пропитала весь камень целиком, а красная веревочка постепенно ослабла, пока полностью не соскользнула с шеи Цзян Лиюй. Прекрасный нефритовый амулет рухнул на пол и раскололся надвое. Цзян Лиюй испустила вздох облегчения, словно с плеч упал тяжелый груз.
Она опустилась на колени и замерла, вглядываясь в сверток из красного шелка, в котором пряталась Цзян Чучу. Она не смела протянуть руку и коснуться ослабевшей дочери — лишь взгляд позволял ей излить всю накопившуюся тоску.
Пусть лица Цзян Чучу было не разглядеть, женщина знала: внутри находится та самая дочь, о которой она грезила каждую ночь.
Кровь на ладони Цзинь Баньвэй уже остановилась, оставив лишь обожженную чернеющую корочку да несколько кровавых царапин.
Ее кровь и впрямь оказалась действенной, вот только способ уж слишком болезненный.
Лишившись Нефритового Будды, золотое свечение в комнате поблекло, однако из маленькой домашней кумирни по-прежнему продолжали источаться лучи — судя по всему, нефрит вовсе не был узлом формации, она уничтожила лишь один из артефактов.
Цзинь Баньвэй уже раздумывала, не стиснуть ли зубы и не полоснуть ли себя снова, как Жэнь Цяо уже убрала Цветок Пожирания Духов, обошла статую Будды и оказалась рядом, бросив взгляд на ее ладонь:
— Муж мой, не калечь себя, я быстро разобью эту формацию.
Жэнь Цяо не любила враждовать: даже когда ее преследовали ловцы призраков, она спасалась исключительно бегством. Именно поэтому, отвечая на упреки Чэн Ланьгуй, она с чистой совестью могла заявить, что еще ни разу никому не причинила вреда. Эта формация, разумеется, была создана руками человека, а значит, стоило ей рухнуть, как создатель непременно понесет урон. Поначалу Жэнь Цяо планировала лишь забрать Цзян Чучу с Цзинь Баньвэй и уйти отсюда, но раз Цзинь Баньвэй пострадала — ее планы изменились.
Жэнь Цяо снова назвала ее мужем. Казалось, в минуты опасности она неизменно возвращалась к этому обращению, и для слуха это звучало истинным наслаждением.
Однако сейчас было не время для праздных мыслей.
Натиск Жэнь Цяо стал яростным. Хотя статуя Будды черпала силы в золотом сиянии и сжимала в руке посох, она неумолимо начала проигрывать.
Грязевая маска на лице изваяния наконец треснула и осыпалась до конца.
Безликий монах прежде казался совсем молодым, но теперь, явив истинный лик, выглядел лет на шестьдесят. Верхняя половина его лица почти не имела морщин и источала некое подобие мягкого милосердия, зато нижняя густо покрылась складками у рта, что выглядело весьма жутко.
Уголки его губ тронула легкая, преисполненная презрения улыбка.
Цзян Нянь отлично знала это лицо.
— Наставник Минькун!
Под личиной призрачной статуи Будды скрывался не кто иной, как Минькун из Храма Цывэнь, подаривший им тот самый артефакт.
Цзинь Баньвэй теперь окончательно убедилась: это очередное проявление жестокости монахов Храма Цывэнь, наказывающих тех, кто излишне привязан к ушедшим.
Монахи Храма Цывэнь неизменно питале лютую неприязнь к призракам и оплакивающим их живым людям. Они сплетали формации на собственной жизненной силе и крови, что равнялось оставлению в ловушке пары незримых глаз: стоило заклинанию активироваться, как создатель устанавливал ментальную связь с жертвами, получая возможность наслаждаться отчаянием и муками живых в момент, когда душа усопшего рассеивается в небытие.
В оригинальной книге монахи Храма Цывэнь питали особую страсть к роли карателей.
Поскольку главная героиня первоисточника по замыслу автора люто ненавидела любые проявления нечисти, чтобы придать такому персонажу хоть капельку женственности и мягкости, все ее соратники — будь то монахи или даосы — отличались столь же фанатичным безумием, а порой превосходили ее в жестокости к призракам.
Монахи Храма Цывэнь были лишь одними из многих.
Цзян Лиюй тоже узнала Минькуна — того самого высокочтимого мастера буддийского пути, которому она некогда слепо доверяла. Сорвавшись на истерику, она закричала, вскинув обвинения:
— Монах, зачем ты пытаешься погубить мою дочь?!
Минькун сложил руки на груди, и сгущающийся золотой свет отразился в его глазах, придавая им подобие сострадания:
— Амитабха. Благочестивая Цзян, ваша дочь давно мертва. С того самого мгновения, как ее душа покинула плоть, она перестала быть вашей дочерью. Ей надлежит отправиться в круговорот перерождений, а не околачиваться в мире живых. Вы же должны научиться отпускать и начать новую жизнь. Я поступаю во благо обоих: живым не подобает путаться с мертвецами.
Живые обязаны научиться забывать, а мертвые — следовать к новой жизни. Цепляться за мирскую суету — великий грех, караемый смертью.
Цзян Лиюй указала на Минькуна дрожащим пальцем:
— Сяочу навсегда останется моей дочерью! Вы, монахи, вместо того чтобы проявлять милосердие и спасать мир, чините препятствия воссоединению матери и дочери! До чего же у тебя жестокое сердце!
Минькун легко усмехнулся:
— Вы называете меня бессердечным? Если бы не мой артефакт, как бы две обычные женщины с избытком энергии ян могли узреть столь хрупкого призрака? Мертвые принадлежат Инь, живые — Ян; вам изначально было предначертано никогда не встретиться вновь до скончания веков. Я же даровал вам шанс взглянуть на нее в последний раз, прежде чем она обратится в прах. Благочестивая Цзян, вы должны благодарить меня.
Если бы вы и вправду желали их встречи, то не стали бы использовать персиковое дерево для поминальной таблицы и тем более не заперли бы ее в буддийской нише. Ночь седьмого дня после смерти, когда призраки возвращаются домой — это и есть установленный Подземным Миром день воссоединения живых и мертвых. Они должны были увидеться в последний раз еще тридцать лет назад, и только из-за вас эта встреча задержалась на три десятка лет.
Финальный удар Жэнь Цяо пришелся прямо в грудь Минькуну. От этой мощной атаки поминальная табличка, стоявшая в малой кумирне, разлетелась в щепки, а деревянная Буддийская ниша сокрушенно рухнула. Призрачная тень статуи стала стремительно блекнуть. Взглянув на Жэнь Цяо, монах произнес:
— Не думал, что тебе ведомо искусство Дерева Пяти Инь. Мы еще встретимся — и тогда я непременно выясню, что ты за создание.
Он растворился в воздухе, и в комнате воцарилась тишина.
Жэнь Цяо перевела дух. Поскольку ее тело не прошло через полноценный обряд признания хозяина, слияние завершилось несовершенно, и доступных сил осталось куда меньше прежнего.
И хотя формация наносила бестелесным призракам куда более тяжелый урон, стоило ей избавиться от сковывавшей бумажной оболочки, как ее мощь возросла далеко не в один и не в два раза.
Впрочем, она собиралась провести с Цзинь Баньвэй всего десять дней, так что небольшие изъяны в слиянии не имели особого значения.
Вот только нажитый сейчас враг-монах… оставалось надеяться, что в будущем он не станет досаждать Цзинь Баньвэй. С другой стороны, Цзинь Баньвэй — живой человек, а у того монаха имелись кое-какие навыки культивации, так что он вряд ли станет опускаться до нападения на смертных, дабы не портить собственную карму.
Пока Жэнь Цяо размышляла о дальнейшей судьбе Цзинь Баньвэй, та неожиданно приблизилась вплотную и тихонько спросила:
— Сестрица-призрак устала? Не хочешь ли еще глотнуть?
Она протянула указательный палец к самым губам Жэнь Цяо. Тонкий кончик паца коснулся мягких губ, и в воздух повеяло слабым, сладковатым ароматом крови.
http://bllate.org/book/24062/2765857
Готово:
