Цзя Баоюй явно замышлял недоброе: он просто хотел, чтобы Третий младший братец Хуань снова опозорился и позабавил их.
Девушки ничего не говорили, лишь с улыбками на лицах смотрели на Цзя Хуаня.
Таньчунь, как и прежде, отчитала его:
— Не умеешь писать — так катись отсюда, нечего позориться перед людьми!
— Зачем же третья сестрица так сурова? Стихи рождаются сами по себе, и искусный мастер может лишь случайно поймать вдохновение. Быть может, Третий младший братец внезапно озарится светом мысли и сочинит прекрасные строки? — с улыбкой произнесла Линь Дайюй, прикрывая уголок рта шелковым платком.
Цзя Хуань прекрасно понимал, что она над ним подшучивает, поэтому намеренно изобразил прежнюю угодливость и трусливость Цзя Хуаня: втянув голову в плечи и почесав затылок, он проговорил:
— Ладно, тогда я попробую!
Стоило Таньчунь увидеть этот его вид, как она тут же разозлилась и протянула руку, намереваясь отвесить ему пощёчину, но Сянъюнь вовремя перехватила её.
— На что сердится третья сестрица? Третий младший братец сам осмелился взять кисть, так почему бы нам не помочь доброму делу?
Говоря это, она одновременно развернула бумагу.
Сичунь, поджав губы и привстав на цыпочках, заглянула в тушечницу. Увидев, что внутри ещё осталась тушь, она с улыбкой протянула Цзя Хуаню кисть.
Под каменным столом беседки стояли две большие жаровни с углями, поэтому внутри было не слишком холодно, и тушь в тушечнице не замёрзла.
Сжав в руке кисть, Цзя Хуань мысленно взвыл.
Хотя он и был аспирантом медицинского вуза, по природе своей он страстно любил древнюю поэзию и сам мог кое-как сочинить пару строк.
Но писать приходилось кистью, да ещё и традиционными иероглифами.
Если вместо иероглифов получатся сплошные кляксы, он покроет себя несмываемым позором.
Он сжал кисть покрепче, пытаясь принять правильную позу, но ему всё время казалось, что что-то не так.
Баоюй, Сянъюнь и остальные смотрели на него с возрастающим весельем, опасаясь лишь одного: если они рассмеются слишком громко, Цзя Хуань бросит кисть и убежит, и тогда они лишатся такого зрелища.
Поэтому все до единого сдерживали смех.
Лицо Таньчунь уже заледенело, но делать было нечего — оставалось лишь позволить этому никчемному ничтожеству и дальше выставлять себя на смех.
Баоюй перевёл взгляд, украдкой подзвал маленькую служанку и, наклонившись к её уху, шепнул пару слов.
Служанка с улыбкой на лице бросила быстрый взгляд на Цзя Хуаня, а затем быстро побежала прочь по снегу.
Цзя Хуань прекрасно понимал, что Баоюй отправил служанку позвать побольше народа, чтобы они вместе посмотрели, как он позорится и услуживает им.
Однако самого Цзя Хуаня это ни капли не волновало — с его способностями он вряд ли действительно опозорится.
— Мы ведь ещё не дали Третьему младшему братцу тему, верно? — внезапно подала голос Сюэ Баочай.
— Точно, точно, нужно дать тему! — тут же подхватил Цзя Баоюй. — Третий господин Хуань, мы сегодня все писали стихи на тему Белый снег и красные сливы! Видишь, вон те красные сливы? Напиши-ка и ты стихотворение на эту тему!
Цзя Хуань повернул голову и увидел неподалёку небольшой сад красных слив, которые на фоне ослепительного снега казались алыми, как огонь и кровь.
Цзя Хуань поднял кисть, собираясь писать, но вдруг сообразил: если он напишет слишком хорошо и затмит Баоюча, тот определенно будет недоволен.
Тогда его сегодняшний визит с целью угодить Баоюю даст совершенно противоположный результат.
— Нельзя ли мне взглянуть на то, что братья и сестры написали перед этим?
— Что, списать захотел? — Баоюй грозно вытаращил глаза.
— Просто хочу позаимствовать вдохновение! — усмехнулся Цзя Хуань.
— Дай ему посмотреть! Ты же не утверждал, будто другие ничего в этом не смыслят? — с улыбкой произнесла Дайюй.
Тяжело фыркнув, Баоюй всё же передал стопку исписанных листов Цзя Хуаню.
Прочитав их по очереди, Цзя Хуань невольно выдохнул с облегчением.
Два лучших стихотворения были примерно его уровня.
Стихотворение Цзя Баоюя оказалось даже чуть слабее, и лишь одна строчка — Красный лес на снегу так прелестен — была ещё куда ни шло.
У Цзя Хуаня созрел план. Он отложил листки, взял кисть, обмакнул её в тушь и принялся писать.
Ему казалось, что иероглифы выходят кривыми и косыми, словно курица лапой, но не успел он дописать первую строчку, как Баоюй неожиданно похвалил его:
— А почерк-то стал намного лучше прежнего!
Цзя Хуань покрылся холодным потом.
Если это считается хорошим поччерком, страшно даже представить, до чего же безобразно писал прежний хозяин этого тела.
— Один лепесток, два, три, четыре — и это тоже стихи? — первым громко расхохотался Баоюй.
Несколько молоденьких красавиц тут же захихикали.
Дайюй, продолжая смеяться, произнесла:
— Погодите, дайте человеку дописать, а потом уже посмотрим!
— Пять лепестков, шесть, семь, восьмая! — Сичунь продолжила читать вторую строчку и тоже залилась неудержимым смехом. — Дальше, наверное, будет девять лепестков, десять, миллионы и тысячи?
Цзя Хуань почесал затылок, усмехнулся и действительно вывел следующую строчку: Девять лепестков, десять, миллионы и тысячи!
Более сдерживаться было невозможно, и все присутствующие дружно разразились хохотом.
Даже служанки, дежурившие за пределами беседки, согнулись пополам от смеха.
— Этот третий господин Хуань — сущий бесстыдник!
— Тише вы, он всё-таки господин, услышит ещё!
— Ну услышит, и что с того? Разве такой господин сможет привести Вторую госпожу Лянь, чтобы она нас наказала? Если Вторая госпожа Лянь узнает, что он сочинил такие позорные стихи, ещё неизвестно, станет ли она плеваться ему в лицо!
…
— Чего это вы смеетесь? Мы ещё за воротами услышали ваш смех!
Легок на поминки: не успели договорить, как звучный и звонкий голос заставил Цзя Хуаня поневоле приподнять кисть и повернуть голову.
В дворик вошла целая толпа служанок и пожилых служанок, окружавших двух красавиц.
Они были поистине прекрасны!
Шдшая впереди была накинута на плечи яркий алый плащ, распахнутый спереди и открывавший напоказ роскошный расшитый узорами наряд.
Всё это сливалось воедино, сияя ослепительным блеском, словно переливающийся шлейф разноцветных облаков.
Голову её не покрывал головной убор, являя миру пышные, подобные тучам волосы, усыпанные жемчугами и драгоценностями.
Фениксоподобные глаза, персиковое лицо, алые губы словно киноварь, и брови изогнутые, как ивовые листья.
Лицо цветет весной, но грозный нрав скрыт внутри, алые губы еще не раскрылись, а смех уже слышен.
Шедшая позади была одета скромно: простой и элегантный бирюзовый плащ укутывал её с головы до ног.
Однако её брови казались нарисованными тушью без всякого подкрашивания, а губы алели без помады, и красотой она ничуть не уступала шедшей впереди.
— Старшая невестка! Вторая невестка! — служанки наперебой склонялись в поклонах.
Их и называть не требовалось: шедшая впереди была не кто иной, как управляющая всеми делами Вторая госпожа Лянь Ван Сифэн, а позади — овдовевшая молодая госпожа Ли Вань.
— Как вовремя сестрица Фэн пожаловала, Третий братец как раз стихи сочиняет! — все девушки поднялись на ноги, чтобы поприветствовать Ван Сифэн и Ли Вань.
Баоюй же, ничточто сумняшеся, с громким смехом ухватил Ван Сифэн за рукав.
— Третий братец-то? Позориться он ещё мастак, а стихи писать? Если он сможет написать стихи, я сама стану Императрицей!
И впрямь огненная Феникс — слова её всегда разили без промаха.
Девушки снова расслышались.
Даже Таньчунь, видя, что народу прибавилось, была вынуждена спрятать свои тайные мысли и присоединиться ко всеобщему веселью.
— А вот и нет, третий братец Хуань и вправду сочинил! Старшая невестка, вторая невестка, я вам сейчас их прочту! — Сичунь намеренно откашлялась и громко продекламировала: — Один лепесток, два, три, четыре, пять лепестков, шесть, семь, восьмая, девять лепестков, десять, миллионы и тысячи… А эти девять лепестков, десять, миллионы и тысячи я сама научила его писать!
Цзя Баоюй снова зашелся в хохоте.
Девушки дружно подхватили смех.
Даже Ли Вань не удержалась и прыснула со смеху.
Ван Сифэн же на мгновение растерялась и ошеломленно выдала:
— Чего? Над чем вы смеетесь? А где стихи? Разве Третий братец не написал стихи?
Все на мгновение замерли, а затем одновременно разразились ещё более громким и безудержным хохотом, чем прежде.
— Ой, не могу! Третий братец — тот ещё умора, но сестрица Фэн ещё смешнее!
Баоюй согнулся пополам и принялся массировать себе живот.
Дайюй так смеялась, что у неё перехватило дыхание, и её служанка Цзыцзюань бросилась ей на помощь, поглаживая по груди и постукивая по спине.
Что до остальных, то они потеряли всякое подобие приличий от смеха.
Даже Инчунь уткнулась лицом в стол, сотрясаясь от хохота.
— Да над чем вы смеетесь в самом деле? — Ван Сифэн уперла руки в бока, вызвав у окружающих новый приступ безудержного веселья.
Сюэ Баочай, смеясь, произнесла:
— Сестрица Фэн, перестань, от твоих слов еще смешнее! То, что Сичунь только что прочитала про один лепесток, два, три, четыре — это и есть стихи, которые сочинил Третий младший братец!
Ван Сифэн ошеломленно замерла с возгласом «А?», а спустя мгновение громко раскатилась заливистым смехом.
— Разве это стихи? А я-то думала! Разве наш Третий братец способен сочинить что-то стоящее? То, что он написал про один лепесток, два, три, четыре, пять лепестков, шесть, сем, восемь — да я, при всей моей безграмотности, могу целыми корзинами писать такое каждый день!
Говоря это, Ван Сифэн заливалась смехом так, что её наряды трепетали, словно лепестки на ветру.
Молодые госпожи и служанки как внутри беседки, так и снаружи потеряли всякие приличия от хохота.
Сквозь смех Дайюй вдруг произнесла:
— Погодите смеяться, я вижу, Третий братец отложил кисть, давайте-ка послушаем последнюю строчку!
— Верно, давайте послушаем последнюю строчку! Четвертая сестрица, прочти-ка нам всё с самого начала! — сквозь смех крикнул Баоюй.
http://bllate.org/book/24135/2784293
Готово:
