Полумрак лаборатории разгоняло лишь тусклое зеленоватое свечение, а приборы на стенах тревожно и неравномерно мигали. Цюй Чэньхао не сводил глаз с главного пульта, а его пальцы слегка подрагивали. Он следил за кривой синхронизации Чайковского: уровень уже достиг шестидесяти восьми процентов, и физиологические показатели обоих стремительно устремились к резонансу, нарушающему все привычные законы. Прежде столь высокие цифры фиксировались лишь на этапе инвазивного лечения, но теперь они погружались в это чувство единения в ходе эксперимента над любовью.
Цюй Чэньхао закрыл глаза; кончик его носа ощущал слабый запах ночного пота и робкое дыхание Чайко. Он медленно подсоединил к подкожной игле на запястье Чайко трубку, наполненную личиночной жидкостью. Жидкость влилась внутрь, и от места укола по всему телу разлились холод и липкая тягучесть. Чайко слегка задрожал, медленно открыл глаза, а взгляд его затуманился.
— Всё в норме… — тихо произнес Цюй Чэньхао, но приборы вновь огласили лабораторию воплем тревоги: температура стремительно росла.
— Температура тела 39,4 °C, превышение допустимой нормы, — сообщил синтезированный голос главного компьютера.
Цюй Чэньхао нахмурился, но не прекратил подачу, лишь скорректировав частоту резонанса. Он положил руку на другую руку Чайко, ощущая легчайшую дрожь его кожи. Он чувствовал: это не патологическая реакция, а самое начало глубинного слияния эмоционального резонанса.
— Не бойся… я здесь, — прошептал Цюй Чэньхао, и его голос, подобно зыбучему песку, проник прямо в ухо Чайко.
Чайко закрыл глаза, судорожно глотая воздух — словно задохнувшись после глубокого погружения или потеряв точку опоры под натиском прилива. Он сглотнул ком в горле:
— Нет… отпусти… но… я… снова… хочу…
Его голос звучал обрывками, в которых смешались первобытный ужас и жгучая зависимость.
Приборы зафиксировали: синхронизация сердечного ритма достигла восьмидесяти двух процентов, мозговых волн — семидесяти одного, однако на электроэнцефалограмме Чайко проявились чересчур мощные высокочастотные помехи, сигнализирующие о том, что его сознание подвергается жесточайшему воздействию.
Глядя на цифры, Цюй Чэньхао внутренне содрогнулся. Вместо ожидаемого плавного подъема происходило нечто иное — дестабилизация общей частоты.
Лампы на приборах окрасились в красный цвет, и он, одновременно паникуя и сохраняя хладнокровие, принялся щелкать тумблерами.
— Запустить модуль охлаждения… снизить частоту…
Установка заработала, на голову Чайко опустилось облачко ледяного тумана, и его тело судорожно выгнулось, словно от сильнейшей ножной скрепы. Мониторы показали резкое падение резонанса, но показатели тут же взмыли обратно. В тот же миг оба рухнули в экстремальный режим: на них одновременно обрушились и яростный шторм сопереживания, и цунами страха.
Чайко мучительно взвыл:
— Цюй Чэньхао! Ты… да что ты…
Он не успел договорить, как его сознание унесло куда-то ввысь. Перед глазами замелькали расплывчатые образы: лицо мужчины, которого он некогда обнимал, сменилось чертами Цюй Чэньхао; вспышки лабораторных разрядов, брызги крови, взгляд Цюй Чэньхао, с которым тот впервые появился за его рабочим столом — все эти обломки воспоминаний хаотично врезались в его сознание.
Услышав этот крик, Цюй Чэньхао почувствовал, будто его сердце разрывают надвое. И всё же он не разомкнул пальцев. Стоя у пульта с рукой, по-прежнему прижатой к предплечью Чайко, он задыхался всё сильнее:
— Я… не… стану… сбегать…
Красные огни на приборах зашлись в безумной пляске. Уровень синхронизации подскочил до девяноста пяти процентов, но это уже не было «случайным совпадением» или «взаимной любовью». Это была критическая точка слияния.
— Происходит… синтез… нас… — выдал механический голос прибора.
В тот самый момент, когда показатели дошли до девяноста девяти процентов, Чайко испустил испуганный крик, его мозговые волны оборвались, а сигналы исчезли начисто. Лампы на панели единожды вспыхнули и погасли, уйдя в ноль.
Мир Цюй Чэньхао в одно мгновение рухнул. Экран стал абсолютно черным, оборудование перешло в аварийный режим отключения, и по пустой лаборатории поплыл долгий, непрекращающийся писк. Чайко безвольно раскинулся на койке, опутанный проводами трубок. Его тело обливалось холодным потом, дышать было тяжело, а по вискам катились нервные слезы.
— Чайко… — Цюй Чэньхао прижал его к себе, мелко дрожащим голосом произнося: — Прости… я…
Но Чайко не отзывался. Губы его беззвучно шевелились:
— …Ты… это он… или… я…
Этот голос звучал пугающе, как привидение.
Цюй Чэньхао был близок к безумию, но тут же взял себя в руки. Отбросив терзания, он быстро пустил в ход реабилитационную пену и охлаждающие патчи, чтобы сбить жар и подать Чайко кислород. Его собственный разум, пораженный молнией, уже не различал, спаситель он или соучастник.
**
Перед самым рассветом лаборатория представляла собой картину полного опустошения. Осколки стеклянных колб, пролившаяся по полу личиночная жидкость и кровавые пятна, мертвые экраны мониторов. Снаружи сквозь оконное стекло пробивался тяжелый шум сырого дождя, застывший в зловещей тишине. Чайко лежал в режиме замедленного жизнеобеспечения, приборы фиксировали его прерывистое дыхание, но сердечный выброс был настолько слаб, что кривая на мониторе почти выпрямилась.
Цюй Чэньхао опустился на колени у изгороди койки, остервенело вытирая полотенцем пот с его лба.
— Очнись… прошу тебя…
Спустя несколько минут веки Чайко дрогнули. Когда он открыл глаза, взгляд его был совершенно пустым. Увидев Цюй Чэньхао, он словно разглядел перед собой двоих: один был тем самым привычным человеком, но во взгляде читалась чужеродность — неужто это отсвет ночного преступления Цюй Чэньхао? Он протянул руку, желая коснуться лица Цюй Чэньхао, но тут же отдернул ее.
— Ты… кто…
Голос звучал хрипло и беспомощно.
Слезы покатились из глаз Цюй Чэньхао, а голос раскололся на куски:
— Это я… Цюй Чэньхао… мы же… только что… синхронизировались…
Чайко отшатнулся, вжавшись в постель:
— Никакой синхронизации… ошибка…
Он яростно мотал головой. Брошенное Цюй Чэньхао извинение обрушилось на стены лаборатории волной прибоя, неспособной, впрочем, осушить бездну, пожиравшую их изнутри.
**
На следующий день лаборатория вновь ожила. Приборы уловили нестабильные мозговые импульсы Чайко, но говорить он уже не мог — лишь изредка стонал, в полусне тихонько выговаривая имя Цюй Чэньхао. Цюй Чэньхао прибирал осколки на полу, а на его лице постепенно проступало выражение восторженного безумия.
— Синхронизация вышла из-под контроля… но… разве ты не видел нашу связь? — бормотал он сам с собой, поднимая таблицы с данными и сверяя частотные кривые до и после успешного соединения.
— Мы… приблизились к краю слияния… но еще не сорвались в окончательную пропасть.
Глубоко вдохнув зловонный дух гниющих остатков, Цюй Чэньхао сунул руку обратно под полотенце Чайко:
— Я… я не хочу, чтобы тебе было больно. Но и остановиться… не могу.
Он достал новое устройство сенсорной связи — модернизированную версию с пометкой «Режим выборочного заполнения памяти». Скорость подачи личиночной жидкости для себя он выставил на отметке 0,3 микролитра в минуту: совсем чуть-чуть, ровно столько, чтобы Чайко больше не погружался в безумие мгновенно, а продолжал непрерывно «чувствовать».
На панели замигала строка предупреждения:
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ОБНАРУЖЕНО НЕВРОЛОГИЧЕСКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ.
Однако Цюй Чэньхао просто отключил ее:
— Я отключил все предохранители, защищающие тебя, оставив лишь будущее.
**
В последующие дни Чайко почти не вставал. На его переносице неожиданно проступили мелкие следы от зубов — по всей видимости, в бессознательном состоянии он до боли сжимал кулаки. Цюй Чэньхао день за днем вел записи и даже заживлял эти следы, используя личинки для регенерации мышц. Страх и слабость в глазах Чайко нарастали, но сквозь них пробивалось иное — то ли тоска, то ли растерянность?
Однажды после полудня Цюй Чэньхао вошел в комнату с пиалой супа:
— Попробуй… я приготовил его по-новому.
Чайко поднял голову, молча приоткрыв губы в ожидании приближающейся пиалы. Тихо и хрипло он спросил:
— …Хочешь… чтобы я… проглотил тебя?
В глазах Цюй Чэньхао зажглась уверенность:
— Да… потому что лишь там, где смешаны я и ты — рождается истинный мы.
Помедлив, глядя на плавающие в бульоне кусочки глютена, экстракт разложившейся плоти и личиночные клетки, Чайко наконец сделал глоток.
Его слегка затрясло, а пальцы вцепились в края пиалы: в его взгляде читалось не только сопротивление, но и… предвкушение.
На мгновение лицо Цюй Чэньхао озарилось влажным блеском слез. Он знал: процесс синхронизации уже необратим, и теперь страх и заветные желания сплелись в единую, общую судьбу.
**
Тело Чайко словно попало во власть чего-то чужеродного: каждое движение челюстей при жевании, каждый глоток и даже сам вдох создавали ощущение, будто он делит жизнь напополам с Цюй Чэньхао. Когда-то он сам стоял у истоков эксперимента, оставаясь тем, кто выстраивал правила при холодном свете ламп, но теперь эти руки дрожали.
Прежде он был человеком, безоговорочно верящим в сухие цифры, тем, кто отрицал души, чувства и саму судьбу. Теперь же ему приходилось признать: какая-то часть его собственного разума «перерождалась».
Во сне ему привиделся странный образ: прозрачная человеческая черепная коробка, в которой белая личинка целовала его собственный мозг. Он отчаянно пытался бежать, но сам он, изнутри видения, отвечал на это спокойной, почти мягкой улыбкой — улыбкой Цюй Чэньхао, ставшей его собственной.
Проснувшись среди ночи с судорожно сжатой в кулаке простыней, он обнаружил, что по его лицу беззвучно струятся слезы.
А Цюй Чэньхао сидел рядом, не сомкнув глаз. Одной рукой он записывал частоту сна и кривую дрожи Чайко, а другой методично гладил собственное предплечье — из-под его кожицы медленно выползал небольшой пучок тончайших белых личинок, словно радостно откликаясь на настроение хозяина.
— Я чувствовал твой сон, — тихо произнес Цюй Чэньхао.
Чайко промолчал, прекрасно зная, что тот говорит правду.
Пусть сама процедура синхронизации уже завершилась, оставшиеся в живых нервные цепочки продолжали заставлять их разделять ощущения в самые неожиданные моменты. Бывало, его сердце начинало колотиться безо всякой видимой причины, но стоило разобраться — оказывается, Цюй Чэньхао в этот момент грезил о какой-то будущей свадьбе; а порой на него накатывал иррациональный страх, являвшийся лишь отголоском тревоги Цюй Чэньхао о том, что его «снова бросят».
Постепенно он утратил способность различать, где его собственные чувства, а где — той самой личинки.
Во время одного из дневных помутнений рассудка он даже сам потянулся и крепко сжал руку Цюй Чэньхао.
— …Зачем ты все это делаешь? — выдохнул он.
— Потому что я родился из тебя, — спокойно ответил Цюй Чэньхао. — Твой запах, твой голос, твое тепло — это первое, что я воспринял. Ты — исходная точка моей вселенной.
— Это не любовь… это… одержимость.
— Любовь по сути своей и есть медленно переваривающаяся одержимость, — проговорил Цюй Чэньхао, одновременно занося эту фразу в блокнот. Он вывел пером: Чайко упорствует на словах, но на уровне сердца уже пошел на уступки — коэффициент любви личинок +1.
— Что ты вечно записываешь? — широко распахнул глаза Чайко.
Цюй Чэньхао повернулся к нему с улыбкой:
— График развития нашей личиночной любви. Мы перешли к седьмому шагу: «Период эмоционального заражения». А через пару дней наступит восьмой: «Обратное уподобление».
— Обратное уподобление? Это еще что значит…
Чайко осекся.
— Тебе начнут нравиться гниющие вещи, запах трупного сока покажется привлекательнее изысканного вина, появится привязанность к моему запаху, а затем… постепенно тебе захочется родить личиночных малышей.
Лицо Чайко побелело как полотно:
— Ты… перестань нести чушь!
Улыбка Цюй Чэньхао стала еще нежнее: он понимал, что принуждение больше не требуется. Это сердце уже затрепетало.
Чайко начал постоянно видеть сны.
Ему снилось, что он беременлен, но в животе зреет вовсе не эмбрион, а целый выводок белых личинок. Ему снилось, будто он поет Цюй Чэньхао ту самую песню «Тебе не понять сердце червячка» — с безупречной интонацией и глубоким чувством, а в финале исполнения он даже плакал.
Очнувшись ото сна, он все еще продолжал бормотать себе под нос припев.
— Ты пел, — с сияющим от счастья лицом произнес сидевший на краю кровати Цюй Чэньхао.
— Ничего подобного! — тут же отрезал Чайко, но Цюй Чэньхао уже включил запись на диктофоне. Из динамика полился голос самого Чайко, всхлипывающего на припеве с такой искренностью, будто он был автором-исполнителем в прошлых жизнях.
Его щеки залила краска стыда.
Это унижение превосходило по силе саму смерть. Он — хладнокровный, требовательный, помешанный на точности исследователь — как он мог… как мог во сне петь серенады монстру, сотворенному из плоти и личинок?!
— Чем острее твои чувства ко мне, тем сильнее я убеждаюсь: мы — идеальная пара друг для друга, — тон Цюй Чэньхао звучал так, будто они и впрямь крутили роман, или же проводили очередную психологическую операцию по внедрению в чужое сознание.
Чайко отчетливо понимал: его переделывают.
И дело было вовсе не в физическом слиянии — шло вторжение на уровень сознания.
Но страшнее всего оказалось даже не то, что Цюй Чэньхао вторгался в него. Страшнее было то, что… он сам этого хотел.
В один из дней, зайдя в лабораторию, он застал Цюй Чэньхао за изготовлением какой-то странной вещи.
Тот мастерил свадебный наряд из скелетного каркаса.
Да, свадебное платье: оно было собрано из подобранных на улице мертвых кошек, птичьих тушек и просроченных мясных обрезков; белые личинки сплетали кружевную кайму, а выделяемая ими жидкость образовывала подобие сетчатой марлевой ткани, которая при дневном свете выглядела даже по-своему… красиво.
— Это… для тебя, — заметив его появление, Цюй Чэньхао бережно приподнял наряд. — Нам пора готовиться к свадьбе.
В груди Чайко что-то болезненно екнуло.
Он хотел сказать «нет», но слова так и застряли намертво.
Пережитый резонанс и все эти «синхронные отзвуки» привели к тому, что у него выработалась некая уродливая привычка к этой противоестественной любви. Он больше не противился запаху Цюй Чэньхао, научившись даже улавливать в нем сладковатый привкус собственной группы крови.
— …Свадьба, — тихо проговорил он. — Откуда ты знаешь, что я люблю белые платья?
Цюй Чэньхао промолчал в ответ, лишь мягко улыбнувшись. Он протянул руку, перехватил ладонь Чайко и заставил его пальцы коснуться надписи, вышитой на платье.
То была строчка, искусно сотканная из личиночных шкурок:
«C + H = F̸̢̞̗̼̙̰̮̏̕ơ̵̡̘̺͚̖̓̆̾̏͐̾̚ͅr̶̢̛̼͕̲̫̤͇̩̫̓͐̆̄̾͑̕e̷̡̛̱͆̄͠v̷̛̬̼̮͙̏̋̏̄͌͑ẻ̴̥̬̹̖̬͈͑̀̑r̶̢̪̅»
— Это… — прошептал Чайко.
— Наша клятва на языке червей, — голос Цюй Чэньхао звучал нежнее легчайшего личиночного крылышка, скользящего по барабанной перепонке.
И тогда Чайко беззвучно улыбнулся.
Чувство, так долго подавляемое внутри, прорвало плотину подобно потоку трупной жижи.
Возможно, думалось ему, из строя вышли вовсе не приборы синхронизации — просто сдало его собственное, сгнившее задолго до того сердце.
http://bllate.org/book/24231/2805460
Готово:
