Каждый пятый и десятый день у подножия Чернильного Хребта в небольшом селении устраивали ярмарку.
Ярмарочные дни не отличались грандиозностью: ряды торговых мест тянулись вдоль вымощенной зеленоватым камнем дороги, разделенные по секциям — где-то продавали овощи, где-то ткани, а где-то лесные дары. Селение было бедным, но жизнь здесь текла размеренно и безмятежно; люди, пришедшие на торг, не суетились и не спешили. Они кучками прогуливались, оглядываясь по сторонам, и лишь изредка останавливались, чтобы неторопливо поторговаться без особой серьезности.
Линюань спускался с гор нечасто. Однако в каждый ярмарочный день он приносил с собой несколько брусков туши собственного изготовления на продажу. Местом сбыта служила лавка бумажных и письменных принадлежностей в восточной части селения. Хозяин лавки носил фамилию Чжоу и был уже в преклонных годах; в молодости он служил наставником в уездном училище, а выйдя в отставку, вернулся на малую родину и открыл лавченку, где торговал кистями, тушью, бумагой и чернильными камнями, а заодно составлял для местных жителей письма и договоры.
Тушь семьи Гу лежала в самом дальнем углу на деревянной полке лавки. У нее не было ни вывески, ни звучного названия — бруски заворачивали в самую простую серую бумагу, на которой ставили маленькую печать с двумя иероглифами: Гильдия чернильщиков. Эту печать Линюань вырезал сам.
Продавалось немногое. В селении мало кто разбирался в туши, и большинство покупало ее ради дешевизны и практичности, не обращая внимания на качество сажи и клеевой основы. Но если случалось проходить мимо ученым мужам или художникам, они, попробовав тушь Гу Линюаня, уже наотрез отказывались брать чужую.
Ваша тушь после растирания дает густой, но не мутный цвет, а при завершении мазка линии не расплываются и не расползаются — значит, для нее использована хорошая сажа, — как-то раз заметил старик Чжоу, обращаясь к Линюаню. Тот лишь кивнул и не стал развивать разговор.
Сегодня в день ярмарки Линюань принес с собой шесть брусков туши, а Шэннянь шел следом, неся за спиной плетеный короб. Помимо туши, в коробе лежало несколько горстей диких грибов, собранных Шэннянем по дороге — он хотел обменять их на ярмарке на соль и соус.
Когда они добрались до селения, торговля уже шла полным ходом.
Шэннянь, едва переступив границу селения, сразу оживился. Он слишком долго просидел запертым на горе, а теперь, завидев людей, радовался каждому. Пройдя всего пару шагов, он уже болтал с торговкой овощами, а затем свернул посмотреть, как кузнец размахивает молотом — брызги раскаленного железа ярко отражались в его глазах.
Линюань не обращал на него внимания и направился прямо в лавку старшего мастера Чжоу.
Лавка открывалась рано, и старший мастер Чжоу сидел за прилавком, попивая чай. Заметив входящего Линюаня, он отставил пиалу и улыбнулся:
— Снова принес хорошую тушь?
Линюань выложил на прилавок шесть брусков туши, аккуратно завернутых в простую бумагу.
— Состав тот же, что и в прошлый раз. Прошу вас помочь с продажей, мастер Чжоу.
Старший мастер Чжоу развернул один брусок, поднес к свету, внимательно разглядывая, а затем поднес к самому носу и принюхался.
— Хм, клей в этой партии лучше, чем в предыдущей, глубина тона стала чище. Ты изменил рецептуру?
— Слегка скорректировал пропорции и порядок добавления клея.
— Так я и знал. — Старик завернул тушь обратно в бумагу. — Линюань, твое мастерство — и пропадать в таком захолустье, просто жаль.
Линюань оставил слова без ответа. Старший мастер Чжоу говорил это далеко не в первый раз.
— В прошлом месяце здесь проездом был один торговец тушью из столичной управы. Заглянул в лавку за бумагой, увидел твою тушь, попробовал один брусок и тут же захотел выкупить десять штук. Я ответил, что такого запаса у нас нет, и тогда он оставил свою именную карточку, наказав при первой же возможности передать хорошую тушь в его особняк. — Старший мастер Чжоу порылся в ящике прилавка, достал карточку и подвинул ее к Линюаню. — Взглянешь?
Линюань бросил взгляд на карточку, но брать ее не стал.
— Благодарю за доброту, но делать столько я не могу.
Старший мастер Чжоу покачал головой, но настаивать не стал. Он вел дела с Линюанем уже не первый год и знал, что этот молодой человек холоден нравом и думает лишь о том, получается ли тушь хорошей. Неудивительно, что жизнь его текла так просто и бедно.
Выйдя из лавки, Линюань направился обратно по замощенной камнем дороге. На середине пути через селение он услышал, как кто-то окликнул его:
— Линюань!
Он обернулся. Мужчина лет пятидесяти поднимался из-за столика у придорожного чайного навеса. Широкоплечий, с загорелым лицом, одетый в выцветшую до белизны синюю рубашку с короткими рукавами, он с улыбкой шел ему навстречу.
Это был второй дядя.
Второй дядя приходился матушке родным братом, носил фамилию Шэнь и был вторым по старшинству в семье, за что в селении все звали его Второй господин Шэнь. Он держал в селении плотницкую мастерскую и занимался изготовлением столов, стульев, дверей и оконных рам. Пока была жива матушка, Второй господин Шэнь каждые несколько дней поднимался на гору проведать их, помогая починить крышу или сменить прогнившую доску в дверях. И после ухода матушки он продолжал наведываться, разве что чуть реже — ему бы хотелось приходить чаще, да только Линюань не любил лишний раз утруждать его.
— Похудел, — Второй господин Шэнь окинул его взглядом с ног до головы. — Опять толком не ешь?
— Ем, — тихо ответил Линюань.
— И чем же? Тем, что стряпает этот сорванец Шэннянь? — Второй господин Шэнь фыркнул. — Я вас обоих не знаю? Наверняка снова перебиваетесь абы чем. На днях велю твоей тетке налепить пельменей и отправлю вам наверх.
— Не нужно беспокоиться...
— Какое еще беспокойство, о чем ты говоришь. — Второй господин Шэнь махнул рукой, усаживая его за столик под навесом, и потребовал чайник простого грубого чая. — Твоя тетка еще на днях вспоминала тебя, говорила, что тебя больше полумесяца не было внизу. На горе вы вдвоем, случись что — и весть некому подать.
Линюань поднял пиалу, сделал глоток и ничего не ответил.
Второй господин Шэнь взглянул на него, не стал допытываться и перевел разговор на другое:
— Как там печи в тушевой мастерской? Ты говорил в прошлый раз, что на стенах печи появились трещины, я приготовил для тебя немного камня, потом пошлю за ним Шэнняня.
— Спасибо, дядя.
— За что благодарить. — Второй господин Шэнь на мгновение умолк, и голос его стал чуть тише. — Твоя матушка в те годы жила здесь, и кто в селении ей не помогал? Моя матушка, царство ей небесное, часто говаривала...
Он вдруг оборвал себя, словно сообразив, что сболтнул лишнего. Сделав глоток чая, он проглотил остальные слова.
Линюань не стал допытываться — он вообще редко стремился докопаться до скрытого смысла слов. По его разумению, матушка была младшей дочерью в семье Шэнь, с детских лет окруженной заботой братьев, а позже в одиночку открыла тушевую мастерскую. Кем был его отец и почему матушка никогда о нем не упоминала — он не спрашивал. О том, о чем матушка говорить не хотела, он не расспрашивал.
Точно так же, как старые вещи на дне сундука для туши: раз не положено ворошить, значит, и трогать не стоит.
С другого конца чайного ряда вдруг донесся шум и смех. Линюань повернул голову и увидел Шэнняня.
Неизвестно, когда именно этот парень успел подбежать к разложенной прямо на земле выставке каллиграфии и живописи рядом с чайным навесом. Сейчас он сидел на корточках перед свитком с текстом. Хозяин лавки, бродячий старый ученый, продавал несколько написанных им свитков. Почерк был самым заурядным, но бумага выглядела довольно чистой. Шэннянь смотрел с крайним сосредоточением, склонив голову набок и долго разглядывая иероглифы, а потом вдруг указал на один из свитков и что-то произнес, отчего лицо торговца слегка изменилось.
Линюань нахмурился и подошел ближе.
— В чем дело?
Увидев его, Шэннянь поднял голову и с ухмылкой поднялся на ноги.
— Брат, я сказал этому господину, что у этого иероглифа завершающая черта вправо оборвана слишком резко, сила в ней не доведена до конца...
Лицо торговца помрачнело. Слова Шэнняня прозвучали слишком прямолинейно; хотя злого умысла не было, открыто критиковать чужое письмо в присутствии посторонних все же было неприлично.
Линюань бросил взгляд на свиток, ничего не сказав, а затем посмотрел на Шэнняня.
Шэннянь мгновенно все понял, показал кончик языка и сложил руки перед торговцем:
— Не гневайтесь, уважаемый, мальчишка сболтнул лишнего.
Торговец недовольно фыркнул и не стал продолжать спор.
Они отошли от палатки со свитками, и через пару шагов Шэннянь тихо спросил:
— Брат, разве я был неправ?
Линюань даже не взглянул на него.
— Прав.
— Тогда почему ты заставил меня извиняться?
— Правота не означает, что это следовало произнести вслух.
Шэннянь подумал немного и улыбнулся:
— Ну ладно.
Пройдя еще немного, он не удержался и снова спросил:
— А что ты сам думаешь о том свитке, брат?
Линюань на мгновение замолчал.
— Тушь плохая.
Шэннянь опешил, а затем расхохотался. Что бы ни попалось брату на глаза, в первую очередь он оценивал тушь. Хороши ли сами иероглифы — дело десятое, а вот качество туши — это главное.
Они продолжили подъем в гору по каменной дорожке. Солнце уже клонилось к западу, ярмарка почти стихла, и на дороге осталась лишь пара торговцев, сворачивавших свои лотки. Шэннянь шел впереди с коробом за спиной, и висевшие внутри глиняные кувшинчики для соли и соуса позвякивали в такт шагам.
Позади Линюань шел неторопливо и размеренно.
Внезапно он вспомнил недоговоренные слова дяди.
Пройдя так еще несколько шагов, он выбросил эту мысль из головы.
О чем думать не положено, о том и думать не стоит.
http://bllate.org/book/24254/2812938
Готово:
